Черный дрозд

Колокол ударил трижды: первый удар издал расстроенную хриплую ноту, как и полагалось инструменту, которым долгое время не пользовались. Второй безвозвратно надломил тишину, и люди стали поднимать головы и глядеть на верхушку портовой башни. Третьему удару ответили одобрительные выкрики, и даже когда колокол смолк, отзвуки его еще долго звучали над гаванью в голосах людей, передаваясь из уст в уста словно добрые вести. Налетал холодный ветер, и люди жгли костры прямо на пристани. Тифанто шагал меж огней и теней, скрыв лицо под капюшоном, а моряки с Итильдина шли позади, в равной степени походя и на конвой, и на почтительную свиту. По дороге они созывали горожан и прохожих, и кто-то в ответ грубо посылал их в бездну, а кто-то окликал, засыпая вопросами. Шли среди них и господа, которые хоть и откликнулись на зов, но шествовали с лицами, говорящими о том, как безрадостно для них нахождение в этом обществе. Кто-то просто высыпал на улицы поглазеть; так или иначе, Роменна пустела, как отливный берег, и люди теснились к пирсам, куда причаливали лодки с кораблей, и к морской площади. С первых шлюпок подняли несколько носилок, чтобы потом на повозках отправить в город; женщины и старухи обнимали мужчин. У стены причала военных кораблей толпа собралась самая большая, и Тифанто проскользнул туда, забрался на стену и уселся повыше, чтобы высокие головы не мешали ему видеть говорящих. Лишь двое лордов покинули свои морские троны: Элендиль и его сын. Ни простым темным облачением, ни высокой фигурой он не отличался от своих моряков, окружавших его вместе с семьями — но все-таки было в нем одном что-то от волны, вышедшей из моря, гордой и тускло светимой изнутри, и высоко поднятое исхудалое лицо отражалось в лице его сына, стоявшего подле отца, как в зеркале юности. Тифанто прислушался, о чем ведут речь: — Они обманули вас! — крикнул кто-то из толпы. — Впустили в гавань, и теперь не выпустят, а корабли заберут, как забрали наши! Нужно собраться, пока вести не дошли до короля, и разорвать эту блокаду, пока они не опомнились! — Вести о нашем возвращении мы принесем королю сами, — ответил голос Элендиля, спокойный и звучный. — Утром мы отправимся в столицу, а корабли останутся здесь, пока мы не вернемся. — Король не станет вас слушать! В столице вам теперь запрещено появляться! — из толпы вышел мужчина в доспехе, какой в Роменне носили воины и городская стража — обитатели казарм тоже пришли в гавань и теперь стояли среди людей, но Тифанто заметил, что копья патрульных сложены поодаль, и никто из них и не собирался призывать собравшихся к порядку — да и слова не прозвучали как угроза, а скорее как предупреждение. — Лучше вам ничего не делать и ждать, пока привезут какое-нибудь распоряжение. Останьтесь в Роменне — так покажете, что не ищете ссоры. — Если король велит нам проявить смирение, мы подчинимся, — ответил Элендиль. — Но пусть скажет это своим голосом. — Подчинимся и тоже станем возить ему рабов? Посмотри, что стало с городом! — Где рабовладельцы? Почему их не ведут?! — Они заперлись в домах и не выходят! — Рабовладельцы?! Как ты смеешь! — Вот один из господ! Пусть выходит! — Выходи! Общий гомон, над которым то и дело взлетали разрозненные выкрики, приобрел разозленный тон, обычно предшествующий неуправляемой перепалке, если не драке. Тот самый господин, которого принялись едва ли не силой выталкивать на площадь, все-таки подчинился, и пара стражников на всякий случай стала за его спиной, чтобы оградить от излишне негодующих горожан. — Утром я первым поеду к королю, чтобы доложить, что здесь происходит! — заявил тот и приблизился к Элендилю с сыном. — Что вы здесь устроили?! Бунт? Судилище? По какому праву вы препятствуете приказам своего короля?! — Это правда? — впервые вперед отца голос подал Исильдур. — Ты переправляешь рабов с юга в столицу на своих кораблях? — Да. Они — пленники. Законная добыча на войне! Вы не согласны, лорды-дезертиры? Вы не явились по зову Ар-Фаразона на войну, и, вижу, он зря простил вам это! — Если тебе больше нечего сказать, ступай, — сказал ему Элендиль. — Это не судилище: мы лишь хотим выслушать всех жителей Роменны, кто пожелает говорить. — Я не желал с вами говорить, — выплюнул мужчина. — Но по вашему приказу меня вытащили из постели среди ночи и подвергли унизительным допросам на глазах матросни и рыбаков! — Он говорит правду. Южане сдались! — Кто-нибудь еще хочет высказаться? — … военные трофеи тоже следовало побросать в море? — …сказки о рабах придумали Верные, чтобы оклеветать короля! — Убирайтесь из Роменны! — закричал кто-то, и Тифанто не смог бы с уверенностью сказать, предназначалось ли это Верным, или же Людям короля, но вспыхнули обе стороны разом и шум поднялся уже нестерпимый. — Кто-нибудь еще хочет высказаться? — голос Элендиля возвысился, заглушив толпу. — А те, кто пришел сюда поглазеть — расходитесь по домам! Сейчас не будет никаких решений! Ни решений, ни дел мы не будем затевать, пока не узнаем все новости, пока не позаботимся о больных и раненых, и пока не услышим голос короля! Уходите, успокойте семьи, готовьтесь к утреннему лову и пусть Роменна проснется в тишине и мире — такой, какой мы надеялись ее увидеть, возвращаясь из темных земель. Нас встретили огонь и разозленная толпа –такой теперь будет моя родная гавань? Не делайте зла даже в ответ на зло. Идите! Толпа тронулась, едва он договорил, но сдвинуть с места людей, полных надежды или гнева, было не так просто: кто-то двинулся прочь, но большинство так и переминались, переглядываясь в нерешительности — пока молчание лордов Андуниэ не повисло в воздухе безмолвным приказом, и тогда люди наконец побрели обратно в город. На площади остались лишь семьи моряков, капитаны, старосты да начальство стражи — остальные воины тоже стали возвращаться в город — проследить, чтобы все тихо разошлись. Рассвет еще не брезжил, лишь похолоднел, заплелся в тугие плетки ветер и стал хлестать шатры и тенты и тревожить лодки. Элендиль с сыном расположились под навесом, чтобы говорить с теми, кто остался; появилось вино и еда для путешественников, словно Роменна наконец спохватилась и теперь торопилась встретить измученных моряков, как полагается. Последние лодки отбывали с кораблей, а навстречу понемногу начали тянуться первые шлюпки и лебедки — ночная тьма скрывала раны кораблей, но даже по тому, как качались они на тихих волнах, как держали паруса, как вздымались их обводы заметно было, что все они жестоко потрепаны. Тифанто все сидел, поглядывая на Клятву, но третий лорд так и не сошел с ее борта. Тем временем на площади воцарился какой-никакой порядок, и едва переведя дух и позволив себе утолить жажду, но едва ли голод, Элендиль затеял перекличку: — Где капитан Гвенид? — Удрал из города, едва завидев корабли, верхом на коне без седла — так торопился! — Где братья из дома Керидвен? — Мы здесь, Элендиль, и мы пришли первыми! Но не будем с тобой ни ссориться, ни мириться. Наши корабли — не твое дело, как и твои — не наше. — А что же ваши соседи? — Попеняли твоим посыльным за поздний визит, но просили передать приглашение: хотят послушать рассказы о севере. — Не стоило и тревожить двух стариков… А семья лорда Гимильхада? Повисла тишина — если почитать за тишину немолчный ропот гавани. Тифанто встрепенулся, как разбуженный, вздохнул и тихонько соскочил со стены — так, что его прыжка никто и не заметил — пробрался меж тесных спин и сделал полшага под навес, где расположились Элендиль с сыном: — Он не придет к тебе. Лорд Гимильхад не покидает Арменелоса и ведет дела оттуда, а здесь живут лишь его дети, и у них нет ни рабов, ни кораблей… Выпевая слова запретного языка, голос поплыл под пологом, как звуки флейты на самых низких нотах. Доселе разговор вели по закону — но стоило лишь начать… Элендиль ответил, подхватив эту речь, как родную, и радуясь ей, как глотку чистой воды — но вместе с радостью от услышанного зазвучал в его голосе и предупреждающий и грозный призрак узнавания: — Даэрон. Ты здесь… И говоришь за них? — … и это все, что я за них скажу, потому что это… все, — Даэрон развел руками. — А у меня был свой интерес сюда прийти, но рабы и хозяева меня не волнуют. Так что пока все не перессорились окончательно, а лорды Андуниэ не отбыли в столицу, позволь спросить… как вышло, что вы вернулись столь скоро? — Как так вышло, что породу королевских убийц представляешь именно ты? — Представляю? Что ты… Они лишь дали мне кров. И поэтому я знаю про этот дом достаточно, чтобы заверить тебя, что мы не держим рабов в подвале… — Мы наслышаны, как ты предпочитаешь поступать с невольниками, — Исильдур поднялся, и Даэрон невольно отступил на те полшага, которые позволил себе мгновением раньше. — И снова слухи меня опережают… — пробормотал он, недобро глянув в его красивое гневное лицо, хранящее следы морозных ожогов и обрамленное давно не стриженными кудрями. — Слухи? Нет ни единого повода сомневаться в словах того, кто рассказал нам, что ты сделал с рабами, и почему твой корабль не присоединится к походу на север, — поддержал сына Элендиль. — И раз уж ты здесь, и считаешь себя вправе задавать вопросы — сперва тебе придется самому ответить нам. — Повод сомневаться есть, — возразил Даэрон, и глазом не моргнув, — я же сказал, что этого не делал. Ах, нет. Сказал бы, если бы мне дали слово… — Это ложь, — сухо произнес Элендиль. В его голосе не было ни злобы, ни обвинений — впрочем, и сомнений не было тоже. — Почему это? — с вызовом спросил Даэрон. — Не делай вид, что не знаешь ничего об этом! Нэнар… Даэрон мучительно закрыл глаза. Ну за что: вот так, сразу, этим именем — прямо в сердце? — Что?.. — спохватился он, когда снова поднял ресницы, посмотрел на лицо перед собой и понял, что не расслышал ни единого слова после имени. — Нэнар сказал нам, что есть свидетель, — терпеливо повторил Элендиль. — А у тебя? — Есть ли у меня свидетель того, чего я не делал? — переспросил Даэрон. — Пара чаек, которых я кормил на скале рыбьими головами… Но кто слушает птиц? Не больше, чем рыбьи головы… — И тело мальчишки-раба, найденное на берегу в том месте, где ты прятал свою лодку, — продолжил капитан Перитона, не обращая внимания на это бормотание. И Даэрон осекся: напрасно было ждать, что Нэнар, пылая гневом, удержит свой болтливый язык за зубами. Но сгинуть, оставив о нем напоследок вот такую память — это было уже слишком… — Ты убил этого мальчишку? — требовательно спросил Элендиль. — Да, — подтвердил Даэрон, потянувшись к поясу. Но оказалось, он не взял с собой флейту, даже не вспомнил о ней на крыльце, когда пришли моряки с Итильдина — и теперь рука впустую сжалась на привычном месте под плащом. — Почему? — Он подкрадывался ко мне с ножом. Отец переглянулся с сыном. Некоторое время оба молчали, затем последовал вопрос: — Тогда что же случилось с рабским судном? И Даэрон ответил, не думая: — Я этого не видел. Снова повисла тишина — если почитать за тишину сонм шепотов и взглядов, которые говорили громче голосов. Наконец Элендиль произнес: — Значит, слово против слова… которое даже не было сказано. Но если оно имело вес и было правдой, почему ты так легко от него отказался? — Так значит, виноват я, а не скорый на расправу капитан Творца? — Довольно! — рассерженно отрезал Элендиль. — Здесь ли и мне ли разбирать семейные склоки? К тому же, это не судилище, и то, что произошло между вами — там бы и осталось, если бы из-за этой ссоры мы не лишились пятого корабля! Стоило оно того, Даэрон? — Откуда мне знать? — пожал плечами тот. — Но глядя на вас, я полагаю — немного потерял, оставшись здесь… — Ты смеешься над нами? — Исильдур вскочил, невзирая на руку отца, которую тот положил на его плечо. — Да что ты знаешь о том, что встретилось нам во льдах! О погибших людях и о разбитых кораблях — что ты знаешь?! — Предполагаю, — холодно произнес Даэрон, высоко подняв лицо, — что разбитых кораблей и погибших могло быть больше, если было бы больше кораблей. — Это слова предателя и труса! И ссора — лишь предлог, чтобы остаться в Роменне! — Тогда ответь мне словами героя и храбреца — где Творец? … и через эту тишину, возникающую то и дело, словно морской водоворот, словно мертвая вода, через которую не пронесут ни паруса, ни весла, пробираться было все сложнее с каждым разом… — … особенно если грести в разные стороны, — пробормотал Даэрон себе под нос, снова потянувшись к поясу, и снова найдя там лишь призрак флейты. Никто не отвечал. — Творец потерян, — произнес Элендиль наконец. — Он первым вмерз в лед, и его понесло дальше на север. Наши корабли остались отрезанными, и трижды замерзали сами — и трижды лед нас отпускал, но мы уже не знали, где находимся… — он помолчал, о чем-то раздумывая, и наконец решил: — Я… позволю тебе прочесть корабельные журналы, писанные моей собственной рукой. В виде исключения. — Потерян? — как-то глупо переспросил Даэрон и вдруг расхохотался во весь голос: — Да я скорей поверю, что он взлетел бы в небо, чем был «потерян» в море! — Это было уже не море, Даэрон. Сперва прочти. Потом подумай. И только после этого мы будем говорить. — О чем? — спросил тот с растерянностью в голосе - не то и вправду искренней, не то лишь бывшей новым обликом веселья. — Но... но тогда... отчего, если Творец «потерян» — я вижу среди вас знакомые лица — вовсе не потерянные, живые и невредимые… — Мы были больны и бесполезны, — подал голос один из моряков. — Не говори о том, чего не знаешь. — Вы все — больны и бесполезны! — прорычал Даэрон вдруг, и некоторые даже отшатнулись от него: голос, столь мелодичный, что даже огоньки на фитилях плавно танцевали под его звуки, враз превратился в треск ледяного моря. — Он говорит правду, — возразил Элендиль мягко, но его тон говорил: эти слова — конец и этому судилищу. — Всех, кто был болен, изможден и замерзал на постах, мы собирали на Перитоне. Никто не смеет обвинить их в трусости и слабости. Никто. Особенно ты. — Не говорите мне, что я никто, — Даэрон широко улыбнулся, показав зубы. — И оставь себе свои журналы, собиратель легенд — мне ли не знать, как они пишутся? — Остерегись, — посоветовал Элендиль и поднялся. — Третий раз я делаю тебе уступку за сегодняшнюю ночь: простив убийство, простив предательство, и простив обвинения — потому что знаю, что делает горе даже с человеческим разумом, и что оно стократ безжалостней к сердцам твоего народа. Но над четвертым своим словом подумай хорошенько. — И свои уступки тоже оставь, — задирая лицо, ухмыльнулся Даэрон. — Где лорд Амандиль? На мгновение ему показалось, что и над этим именем уже стынет лед, но капитан Перитона сразу ответил: — Мой отец остался на борту Клятвы. К нему поднялся капитан корабля, который скомандовал полить нас пламенем в знак приветствия. Они ведут… переговоры. — А-а, — протянул Даэрон, искривив губы в неприятной улыбке. — У вас есть заложник… — Да что ты такое несешь?! — Отвезите меня на Клятву, — не слушая, потребовал Даэрон. — Я хочу поговорить с ним. У вас здесь дела поважнее, а этот разговор никому из нас не на пользу. Я лишь продолжу плеваться ядом, а ты — избегать замараться, если вдруг не стерпишь и ответишь тем же. — Ошибаешься, Даэрон, — покачал головой Элендиль. — Ты судишь по себе. И мне жаль смотреть на это. Даэрон устало выдохнул через зубы: — Дайте же мне наконец лодку — или мне добраться туда вплавь и влезть по якорной цепи? — сварливо поинтересовался он. — Жалей, проклинай — но посади гребцов в лодку, и я наконец уберусь с твоих глаз! — Отвезите его, — вздохнул Элендиль безнадежно, качая головой. — Может быть, моему отцу удастся вернуть ему разум… И уже ему вслед, когда эльф растолкал людей и готовился сбежать по лестнице на пирс, громко его окликнул: — Где твой корабль? Где Пряха? Ее тоже забрали Люди короля? Даэрон остановился, обернулся через плечо. — Нет, — ответил он. — Я успел забрать ее и спрятать. Она цела и на свободе, и они ее нипочем не найдут. — Хвала Ульмо! Значит, есть еще надежда… — кивнул Элендиль, и Даэрон, больше не оборачиваясь, побежал вниз по ступеням, бормоча себе под нос: — А о чем же я, по-вашему, все это время говорил?