Однажды и я стану чьим-то счастьем

К большому удивлению Эммы, их ночная вылазка осталась незамеченной. Дэвид, Киллиан Джонс и Аврора лежали в тех же положениях, в которых они их оставили, — кто клубком на траве у погасшего костра, кто полусидя у старого дерева. Свон чувствовала себя вымотанной: ей хотелось прямо сейчас упасть в высокую траву и уснуть самым обыкновенным сном. Уж что-что, а маковый дурман точно не дал сил, а наоборот, отобрал их, будто бы она всё это время бодрствовала. Держала на ногах лишь одна мысль — Реджина всё ещё там, и единственный способ спасти её, вытащить из горящей комнаты — прямо сейчас начать действовать несмотря на головокружение и чрезвычайную усталость. Пока что главная цель — темница Румпельштильцхена. Осталось лишь убедить остальных в верности этого курса: к счастью, они уже придумали, как… — Темница Тёмного? — спросонья Дэвид старался говорить как можно бодрее. — С чего ты взяла, что чернила там? — Дар Спасителя, — она слегка кивнула Мулан, стоящей чуть поодаль. — Скорее всего, дело в нём: мне было видение. Нам нужно туда, я это просто знаю. Мужчина нахмурился, стараясь осознать то, в чём толком не смыслил. На это и был расчёт: Принц в магии не разбирался, а убедительному тону Спасительницы было сложно не поверить. — Что ж, добраться до темницы Тёмного будет нетрудно. В конце концов, именно туда мы и направляемся, — наконец ответил он. — В темницу Румпельштильцхена? — подала голос Мулан. — В место, в подземельях которого она расположена. Не думаю, что Кора обратилась диким зверем, чтобы нас подслушать, так что расскажу: наш путь лежит в Летний Дворец, — он обернулся к Эмме, глядя на неё с непередаваемой теплотой. — Мы идём домой. «Мы идём домой…», — до чего же неправильной казалась сейчас эта фраза! «Домой» — в место, где она никогда не жила, где её презирали и даже ненавидели, где злые языки осквернили её, её настоящую семью и дом, где едва не казнили ту, кого она любила больше жизни… Да, она безусловно ненавидела это место, хоть и не помнила уже толком, как оно выглядит. Но до чего странно — чувствуя всё ту же неприязнь к Белоснежке и её подданным, она вдруг перестала испытывать то же самое к Принцу. Она вспоминала минуты, когда он готов был отдать приказ, чтобы позволить лучникам спустить тетиву, пыталась зажечь в себе искру гнева, но не могла. Она могла бы вновь возненавидеть Принца — верного сторонника Белоснежки (её тень), но никак не Дэвида — просто Дэвида, который считает её дочерью и готов отдать за неё жизнь… Лишь двое были способны когда-то на такие же жертвы ради неё — своего любимого дитя. Но этих двоих уже забрало небо, а Дэвид… Дэвид всё ещё здесь. — Мы так толком и не познакомились, — отвлекая её от размышлений, обратился Киллиан, кого про себя Эмма всё ещё называла незнакомцем. — Раз представилась возможность, может, узнаем друг друга поближе? — он улыбнулся. — Эмма. Взгляд Свон вновь скользнул по его лицу. «Увидев лиса однажды, всегда узнаешь ему подобного». Лис. Где же она видела его племя прежде? — Ты знаешь моё имя, сможешь позвать на помощь, если огр покусится на вторую руку, — холодно ответила Эмма. — По-моему, для знакомства хватит. — Даже не спросишь, куда делась первая? — усмехнулся Киллиан, любуясь обрубком. — Чтобы услышать очередную ложь? Хватит и того, что ты водишь за нос остальных. — С чего такие выводы? — он рассмеялся, надеясь смутить её своим благодушием, но опытного воина, за свою жизнь повидавшего не одного шпиона, было не провести. — Я не знаю, для чего ты это делаешь, — сказала она. — Возможно, в твоей лжи нет никакого злого умысла, но правдивей она от этого не становится. Так что прежде, чем расспрашивать меня, расскажи хоть какую-то правду о себе. Киллиан уставился на небо, рябящее на фоне крон деревьев, которые они миновали одну за другой. — Что ж, раз уж так любопытно, — пожал плечами он, явно теша последним словом свое самолюбие, — кое-что расскажу. Я знаком с тем, в чью темницу мы сейчас направляемся, очень давно знаком — считай, вечность. — Знаком с Румпельштильцхеном? — вскинула брови Эмма. — И не только знаком. Всю свою жизнь мечтаю его убить, — мрачно ответил мужчина, сейчас меньше всего напоминавший добродушного кузнеца. — Он погубил любовь всей моей жизни. Свон смотрела на Киллиана, впервые не чувствуя лжи в его словах. Ей не хотелось признавать этого, но сейчас, услышав эту историю, она почувствовала, как собственная осторожность отходит на задний план, уступая место жалости. Погубить любовь — как это похоже на Румпельштильцхена, как это знакомо ей… — Сочувствую, — быстро ответила она, досадуя, что не отвела взгляд раньше: боль, отразившаяся в её зелёных глазах, подогрела интерес нового незнакомца и явно была истолкована им неправильно.

***

Спустя несколько часов им открылся вид на дворец… Точнее, на то, что от него осталось.  Они прошли внутрь, и Эмма увидела, с какой горечью смотрел Дэвид на открывающиеся им картины. На стенах не висели больше согревающие гобелены. Пыльные и частично выбитые витражи больше не пропускали солнечный свет, окрашивая его в радугу. Здесь вообще почти не было больше света.  Они зашли в просторную комнату с большой кроватью, прикрытой балдахином. Что-то подсказывало Эмме, что конкретно в этом месте они не за поиском портала — для какой-то другой, более личной цели принца. Крюк, Мулан и Аврора, будто тоже почувствовав это, остались снаружи помещения.  Дэвид оглядывал каменные стены, разорванные картины, чьи некогда роскошные рамы пылились на полу. А затем взгляд его скользнул по постели, по смятому чьими-то руками покрывалу…  — Мы думали, у нас будет время, — негромко произнёс мужчина. — Она должна была спастись вместе с тобой. Но ты родилась раньше срока.  Лишь теперь Эмма поняла, где находится. В месте, в котором прозвучал её первый крик сразу после последнего вздоха Чёрного Рыцаря…  Дэвид ведёт её за руку в соседнюю комнату. Детская. Это место, обустроенное с такой любовью, единственное по какой-то причине не было тронуто заклятьем. У Эммы никогда не было детской: в детдоме все были на равных. И уж тем более не было её в том — куда более счастливом — детстве на Северных Островах, где не было даже колыбели, а от холода приходилось скрываться в материнских объятиях…  — Белоснежка не хотела их оставлять, — Принц с улыбкой указал на стеклянных единорогов, неподвижно висящих над крохотной кроваткой, — но это подарок от Золушки, пренебречь которым было просто нельзя. А погляди-ка на это! — Он взял в руки искусно вырезанную деревянную куклу. — Джепетто не спал неделями, чтобы успеть к твоему рождению.  Эмма с горькой улыбкой наблюдала за тем, как Дэвид одну за другой берёт в руки милые вещицы — подарки от сказочных друзей, рассказывает, от кого они и для чего предназначались, но будто не ей, а маленькой принцессе — дочери, которой ему так не хватало. Наверное, у этой малышки светлые волосы, как у неё, и, должно быть, такие же изумрудные глаза, а ещё мягкие ручки и нежное «папа», то и дело слетающее с улыбающихся губ. У маленькой принцессы нет ни войн за плечами, ни крови на руках, ни разбитого сердца, а потому ею Эмме не стать уже никогда.  Дэвид взглянул на неё, и те же самые мысли, казалось, отразились в его глазах. Но в них не было разочарования, не было немого упрека, что она выросла. Подойдя чуть ближе, он просто обнял её, касаясь губами её виска.  И Эмма ответила на его объятия. Пусть эта комната никогда ей не принадлежала, пусть не это она крошка-дочь Прекрасного Принца, пусть вся его любовь направлена будет на принцессу, которой не было, впервые за долгие годы Свон могла сказать, что у неё есть отец. Забытое, но настолько приятное чувство!  — Портала здесь нет. Как он вообще выглядит? — голос вошедшей Мулан нарушил тишину.  — Он здесь, — отстранившись от дочери, Дэвид с улыбкой махнул в угол комнаты, а затем оцепенел, с ужасом глядя на пыльный ковёр… Древа здесь не было. Не было и пути домой. 

***

Сторибрук

Медленно скрипнул ключ: дверь открылась, впуская в пустующую квартиру десятилетнего мальчика. Генри тяжело вздохнул, с тоской оглядывая серые стены. Он был здесь всего раз — лет в восемь, когда занятая на очередном собрании Реджина попросила шерифа Грэма забрать его со школы и посидеть с ним часок-другой. Так странно… Когда-то Реджина была просто мэром и мамой, а Грэм — просто шерифом, а не погребенной на шесть метров под землёй жертвой Злой Королевы… Генри присел за обеденный стол. С того его первого визита в эту квартирку здесь почти ничего не изменилось: то, что её прошлый хозяин погиб и сменился хозяйкой, никак не отразилось на интерьере. Всё здесь дышало Эммой, как когда-то — шерифом Грэмом. Но многое изменилось за эти дни в жизни Генри. Казалось, сбылась его мечта: наконец-то все жители Сторибрука вспомнили своё сказочное прошлое… Он думал, что сразу за этим последует новая глава его собственной истории — его собственной сказки. Но сказка всё не начиналась: она, скорее, становилась похожей на кошмарный сон. Теперь все знали, что его мать — Злая Королева, каждый желал ей смерти, но неужели это делало его счастливее? Тем более, теперь, когда его родная мать и молодой дедушка в другом мире? Генри взял в руки пару деревянных мечей, которые Эмма принесла на их прощальную прогулку. Разве не был он счастлив по-настоящему, когда в парке коротал время со Свон и с мороженым в руке, а затем возвращался домой, где его ждала тёплая лазанья и холодные объятия, но искренняя материнская любовь? Две слезинки упали на деревянное оружие. Когда Эмма посвящала его в рыцари, это для него было далеко не игрой. Он обещал быть храбрым. Но что значит «быть храбрым» сейчас? Сейчас главный враг мирных горожан — та, кого он называл мамой десять лет, неужели «быть храбрым» —означет пойти против неё? Получается, храбрым он быть не может. Он трус. И не достоин звания рыцаря, пусть даже игрушечного меча. Оружие с грохотом полетело в угол комнаты. Отвратительное, липкое чувство внутри заставляло лицо мальчика кривиться, словно в судороге: он не хотел плакать. Но какой смысл держаться? Теперь он чувствовал себя не только трусливым, но и одиноким как никогда — у него не было больше мам. И Мэри Маргарет, учительница, которую теперь он мог бы назвать бабушкой, приютившая его у себя и старавшаяся изо всех сил помочь ему в столь трудное время, никогда не смогла бы заменить ни одну из них. Он прошёл, пошатываясь, в спальню и тут же упал на кровать, зарывая лицо в подушке Эммы. Он знал, что Реджине ничего не угрожает, но она… Эмма сейчас в другом мире, если вообще жива. Чем и когда всё это закончится? Если добро восторжествует, ему придётся уничтожить зло, то есть Злую Королеву. Если же победит Королева (а сейчас, находясь далеко от сказки, можно было предположить и такое), учесть Эммы и её родителей будет ужасна… Впервые Генри не чувствовал в себе обычного огонька веры. Ему было страшно. И сколько бы раз Мэри Маргарет не повторяла «всё будет хорошо», теперь он знал точно, что не будет. Но что бы сказала Эмма, если бы увидела новоиспеченного рыцаря в таком состоянии: с красным от слёз лицом, вжимающимся в её подушку? Попыталась бы подбодрить, купила бы мороженое, сказала бы не киснуть, как делала всегда… Но то было давно, когда он был ребёнком. Сейчас он не просто мальчик, не просто ребенок, нуждающийся в утешении. Он сэр Генри — рыцарь: он будет храбрым, что бы это не значило. Генри вскочил с постели, будто туда подложили горящие угли, и вновь схватил в руки свой деревянный меч, сейчас казавшийся блестящей сталью. Сначала он поднёс его к лицу, будто здороваясь с невидимым противником, а затем замахнулся и одним ударом сбил с кровати подушку — символ своей слабости. Он продолжил бы и дальше бороться со страхом и тоской, гордо поднял бы меч над головой, воображая себя Айвенго или Уоллесом, как вдруг что-то приковало к себе его взгляд, заставляя оружие выпасть из его рук. Там, где была до этого подушка, теперь лежала книга, забытая здесь Эммой… Генри подошел ближе. Точь-в-точь такая же, как у него, но иссине-чёрная с серебристыми узорами… Ещё одна книга сказок. Но откуда? Про кого? И неужели существует другая сказка, помимо уже рассказанных — помимо сказок о Белоснежке, Пиноккио и других, теперь знакомых ему людях? Он открыл книгу где-то посередине, чувствуя, зная, что вот-вот произойдёт некое волнующее открытие, что именно на этих страницах он найдет ответы на свои вопросы. Знакомая картина. Он определённо видел её прежде, в собственной книге. Молодого мужчину с простым и коротким именем — то ли Том, то ли Тим — убивает Чёрный Рыцарь, главный сторонник Королевы. Но нет, эта картинка другая… Его книга показывала бедного юношу, искажённые болью благородные черты его лица, но эта картина — лишь лицо Рыцаря, очень знакомое лицо женщины и холодные, полные печали глаза… Теперь Генри открыл книгу в самом начале: должно быть, это его история — история Чёрного Рыцаря. Хоть на первых страницах он и не похож на того мрачного воина, каким «знал» его мальчик. Он умел улыбаться — улыбалась и королева, лёжа в высокой траве рядом с женщиной в доспехах и кружа вместе с ней на крестьянском балу. Дальше следовала разлука: впервые Генри увидел, пусть только на иллюстрации, слёзы Злой Королевы. И ещё десятки сцен — подернутых отчаянием и тихой болью, так не похожих на сказки о Принце и Белоснежке — промелькнули перед его взглядом блёклыми, будто состаренными горем картинками, пока наконец… Генри застыл в оцепенении, с неверием и ужасом глядя на последнюю страницу. В его книге говорилось, что Королева чарами заставила Рыцаря верно служить ей, но теперь он знал точно, что это были за чары, как знал и то, что к магии в обычном понимании этого слова эти чары не имеют никакого отношения… Королева склонялась над умирающим Рыцарем, сжимая в руке его сердце. Её губы сливались с его губами в вечном поцелуе… Слабеющими от приближающейся смерти руками женщина со светлыми волосами прижимала её к себе, смешивая почти белые пряди с локонами чёрными, как вороново крыло. «Смерть одного — для другого рождение, Грянет заклятье, и счастью конец… Будет победа, придёт пробуждение. Спаситель — добра и надежды гонец. Дочь вечной любви от любви погибает, Но лишь двадцать восемь отмерят года, И Рыцарь воскреснет, и Рыцарь восстанет, Но против ли Тьмы, иль сторонником зла?..» Генри отшатнулся от книги, из-за потрясения не понимая даже, чувствует ли отвращение или страх. Он вновь перевёл взгляд на иллюстрацию, казавшуюся теперь более реальной, чем всё его окружающее. Он больше не видел на ней Рыцаря и Королеву. Он видел своих матерей, которые всегда смотрели друг на друга с ненавистью или холодом, но ещё никогда или почти никогда — с этой нежностью и печалью…