Однажды и я стану чьим-то счастьем

— Нам нужно срочно найти её, она забрала наш единственный шанс вернуться домой! — воскликнул Дэвид, нервно расхаживая взад-вперёд по детской. — Догоним мы Кору, а дальше-то что? — ответила Эмма. — Она могущественная ведьма, нам с ней не совладать. Будем осмотрительны. Начнём с чернил, пока что они наша единственная надежда. Свон с невольной гордостью отметила, что вновь способна держать себя в руках и сохранять хладнокровие. Теперь она знала, что им предстоит сделать, а потому не чувствовала больше бессилия, которое обуревало её сутками ранее. Да, враг силён, но больше не непобедим, а Реджина… Пусть она всё ещё под действием сонных чар, всё же в клетке собственного сознания куда безопаснее, чем в окружении жаждущих её смерти героев сказок. Дэвид лишь коротко кивнул, явно не разделяя её спокойствия. Но стоило ему покинуть комнату, плеча Эммы коснулась рука Мулан, словно воительница лишь ждала его ухода, чтобы заговорить. — Вам предстоит сразиться с Корой, — быстро заговорила она. — Это будет опасный поединок. — Я в этом не сомневаюсь, — нахмурилась Эмма: она не понимала, к чему клонит девушка. — Но с каких пор тебя пугают злые ведьмы? — Я не могу рисковать жизнью Авроры, — выпалила Мулан. — Прости, я думаю, нам придётся вас оставить. Эмма кивнула. Она прекрасно понимала её чувства. Бой будоражит кровь, когда ты не можешь потерять ничего, ценнее собственной жизни, но риск потерять дорогого человека… Заставляет бежать от боя и молиться, чтобы только он тебя не нагнал. — Конечно, — выдохнула Свон, протягивая руку для прощального рукопожатия, — берегите себя. Мулан смотрела некоторое время на её кисть со странным выражением. Затем перевела взгляд на Эмму. Было в ней нечто незнакомое: не тот боевой азарт, не боль, не страх потерять любимую… Сожаление. Будто не позволяя себе колебаться, разозлившись на собственную нерешительность, Мулан резким движением вынула из ножен меч и коснулась его рукоятью ладони Эммы, старательно отводя глаза, не глядя на блеск ледяной стали. — Что ты делаешь? — Эмма прекрасно знала ответ, но факт того, что Мулан решилась на это, не желал укладываться в её голове. — Тебе понадобится оружие, — глухо ответила Мулан. — Хорошее оружие, способное отразить магию. Мы обе знаем, что лучше этого клинка в твою руку ляжет лишь собственный, но его не достанешь… — Но как же вы? — Мы поедем долгой дорогой по высокогорью. Там огры будут нам неопасны, — взгляд вновь переметнулся на Эмму… И если бы Рыцарь не знал этого храброго воина всю свою жизнь, то подумал бы, что в её глазах стоят слёзы. — Прости меня. Свон не нужно было спрашивать, за что Мулан просит прощения: всё было ясно и так. — Прости, что я отвернулась от тебя, когда ты пришла за советом, — продолжала она, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе. — Я знаю, что ты никогда не сможешь больше назвать меня своим другом, а потому прошу только твоего прощения. Возьми его. Мулан вернула меч в ножны, а затем протянула Эмме, будто бы не видя его гладкого клинка, с ним было проще расстаться. — Мулан, я… — собственный голос изменился до неузнаваемости. — Я не могу это принять. — Можешь, — наконец взяв себя в руки, твёрдо ответила женщина. — Можешь и примешь. И вернёшься к ней, слышишь? Хотя бы одна из нас получит своё «долго и счастливо», пусть даже это буду не я. — Отчего же? — Эмма горько улыбнулась. — Сейчас к своему счастливому концу ты куда ближе. — Физически — да. Но сколько бы миль я не прошла, идя к ней, мне навстречу она не шагнёт никогда. Не шагну и я. Она невеста Филипа. Эмма коснулась рукояти меча, значащего сейчас куда больше, чем надёжную защиту. На протяжение всех дней, что они шли от Убежища к Летнему Дворцу, она много думала. Она думала о Дэвиде, стараясь перестать проводить параллель между ним и Прекрасным Принцем. Она думала о Реджине, мечтала о мгновении, когда вновь увидит её улыбку, всегда печальную и всегда прекрасную. Но думала она и о Мулан, стараясь понять, что та чувствует и всё же не до конца понимая… Как бы ей ни хотелось вновь назвать её другом, даже спустя столько лет, когда гнев успел уже сойти на нет, в голове по-прежнему звучали её слова в тот вечер, она видела её взгляд, полный отвращения и непонимания, но сейчас… Наконец настало мгновение, когда это воспоминание изжило себя. Теперь, когда гордый воин, переступив через гордость, отдаёт ей самое дорогое, прося взамен лишь прощение. Эмма никогда не любила объятия. Не любила их и Мулан, но сейчас обе были им рады. Наконец лёд, что твердел с каждым днём, дал трещину. Наконец у Эммы вновь был друг. Это была странная картина. Две женщины, две валькирии, два Рыцаря стояли посреди детской, где никогда не звучал смех ребёнка, и обнимали друг друга так же, как много лет назад, когда были всего лишь миром забытыми сиротами. Они были уже тогда близки, как сёстры. Затем как верные боевые товарищи и теперь, когда они прошли через долгие годы ссоры и мгновения прощения, их дружба, их связь, казалось, стала лишь прочней. И сейчас, даже зная, что они могут больше не свидеться, обе понимали, что связь эта будет нерушима, обе внутренне желали друг другу счастья и радовались почти по-детски тому, что где-то очень далеко, но совсем близко отныне и навсегда у каждой из них будет Друг.

 ***

— Мистер Голд! — в помещение маленьким ураганчиком ворвался взъерошенный мальчишка. Тёмный усмехнулся. Да, только Генри, никогда не знавший его как Румпельштильцхена, мог столь бесцеремонно показаться на его пороге. — Прекрасные для переговоров прислали ребёнка? Как это на них похоже, — негромко ответил Голд. — Я не от них, — мальчишка тяжело дышал после долгого бега. — Я знаю о мамах. Голд не изменился в лице, но по глазам видно было, что новость его удивила. — Вот так сюрприз. И что же именно тебе известно? — он вышел из-за прилавка, только теперь замечая в руках Генри знакомую книгу. — Откуда она у тебя? — Нашёл у Эммы в квартире, — его руки тряслись от волнения, когда он протянул талмуд антиквару. — Что всё это значит? Как такое вообще возможно? — Видишь ли, Генри, — Голд задумчиво провёл рукой по корешку, — всё намного сложнее, чем ты думаешь. Злодеи тоже умеют любить. И у каждого из них была причина становиться злодеем. — Но оно того не стоит, — прошептал Генри. — Если то, что написано в моей книге, — правда, оно того не стоило. Они стольких убили… — А скольких убили Принц с Белоснежкой? Об этом в твоей книге не сказано, верно? — усмехнулся Голд, сейчас несмотря на хромоту и строгий костюм похожий на Тёмного больше, чем на человека. — Они просто пытались защититься, — тихо ответил Генри. — А Эмма просто пыталась защитить, — он указал на одну из иллюстраций, — её.   Генри вновь взглянул на книгу. Сцена несостоявшейся казни королевы, но вновь под другим углом… Он видел не полные сожаления и праведного гнева лица Прекрасной четы. Он видел лицо своей приёмной матери и наконечники стрел, целящихся в её грудь. — Это сложно понять, — произнёс Голд, — особенно в твои годы. Но прочитай книгу, надеюсь, она поможет тебе не судить матерей столь строго. Генри бережно забрал книгу с прилавка, вновь взглянул на обложку, а затем — на Голда исподлобья. — Почему вы их защищаете? Я думал, вы ненавидите их, и я знаю о том, что вы чуть не убили маму, — сказал он с детской прямолинейностью. — Этого тебе тоже пока что не понять. Хоть я с твоими мамами не друзья, а скорее, враги, мы одного поля ягоды. И уж то, что злодеями не становятся просто так, я знаю не понаслышке. — Ясно, — Генри замолчал на несколько секунд, сосредоточенно глядя на книгу. В его голове явно созревало некое трудное, даже взрослое решение… — Могу я заключить с вами сделку? — Сделку? — негромко рассмеялся Голд. — Смотря, чего ты хочешь. — Помогите найти маму. Меньше всего Голд ожидал подобной просьбы. Ещё бы — у могущественного Тёмного мага просили многого: богатства, успеха, любви… За такие желания легко было назначать цену. Но, услышав просьбу Генри, Тёмный сразу понял, что не станет взымать с мальчишки платы...

***

Генри никогда раньше не бывал в фамильном склепе. Каждую среду Реджина приходила сюда, чтобы навестить дедушку, в честь которого он назвала сына, но ещё ни разу она не брала его с собой… На каменном гробе лежал букет увядших цветов, а воздух пропитан был смертью и запахом их засохших лепестков… Он не знал, зачем мистер Голд привёл его в это место, но спросить не решался, боясь нарушить вечную мёртвую тишину этого места. Тёмный скользил кончиками пальцев по мрамору гроба, будто ища что-то, а затем остановил продвижения, слегка его подтолкнув. Гроб отодвинулся, и перед ними открылась узкая, едва освещённая лестница, ведущая ещё глубже под землю. От одного вида неотёсанных каменных ступеней Генри пробирала дрожь. Но ведь он уже решил быть храбрым, не ему бояться тишины или неизвестности. Не дожидаясь приглашения Голда, он первым шагнул на лестницу, вопреки страху и темноте. В подземелье мрак чуть расступился под напором света настенного факела. На небольшом ложе вдоль каменной кладки Генри мгновенно разглядел знакомый силуэт… — Мам! — он опрометью бросился к неподвижно лежащей женщине. — Что с ней? Что вы сделали с ней?! — Не волнуйся, она жива, — в отличие от него, Голд с совершенным спокойствием глядел на мертвенно-бледное лицо. — Всего лишь под чарами вечного сна. — Как Белоснежка, верно? — Генри резко обернулся к мужчине, лихорадочно сжимая руки матери в собственных. — Значит, её можно разбудить поцелуем истинной любви. — Который и подарит ей Эмма. До её возвращения она будет спать, — Голд пытливо смотрел на мальчишку. — А почему бы тебе самому не попробовать её разбудить? Генри не мог не признать, что соблазн сделать это был силён… Подумать только, он мог бы стать ровней героям своей книги, которые спасают прекрасных дам, пусть даже «дамой» была бы его мать. Но разве можно это назвать истинной любовью? Всю свою жизнь он, скорее, боялся Реджины: так часто он разбивал ей сердце и… Кажется, ни разу не показывал своей к ней любви. Все открытки и маленькие подарки, что он мастерил ей на день матери, были скорее формальностью или способом потешить своё самолюбие тем, как по сей день в строгом кабинете Реджины красовался её портрет, написанный им лет в шесть… Нет, от его поцелуя она не проснётся точно. Лучше уж просто поверить и не получать тому доказательств. Теперь, когда Голд ушёл, оставив его наедине со спящей матерью, Генри чувствовал себя ещё более паршиво, чем несколько часов назад в квартире Эммы. В течение долгих лет он считал Реджину злом во плоти и сколько раз за эти годы ранил своими словами её душу… Но она никогда не показывала ему своей боли, а просто любила; Голд был прав: злодеи тоже умеют любить, причём зачастую куда чище и глубже, чем герои. Несомненно, окажись он на её месте, она разбудила бы его своим поцелуем, ну а он… Он слаб настолько, что боится даже рискнуть.

***

— Меч Мулан? — Она с Авророй отправится обратно в Убежище. Оставила на случай, если придётся отбиваться от Коры, — ответила Эмма, предусмотрительно умолчав о только что состоявшемся примирении старых друзей. С каждым шагом троим оставшимся путникам всё труднее было поверить, что это всё ещё прекрасный и светлый Летний Дворец. Ступени блестели, покрытые гнилостной влагой подземелья, даже факел не помогал развеять эту Тьму: та поглощала пламя, снисходительно расступаясь лишь в радиусе полу-ярда. — Здесь он и жил все эти годы? Да, не позавидуешь, — протянул Киллиан, хоть во взгляде и отразилось мрачное удовлетворение, совершенно несоответствующее образу добропорядочного кузнеца… Как только Дэвид мог оставаться настолько слеп? — Для этого демона только такое пристанище и сгодится, — Дэвид приложил руку к влажной каменной кладке. — Это здесь. Последняя фраза была уже ни к чему. Эмма и без того знала, что они пришли: трудно было не узнать это место… Именно здесь она узнала, что её сказке конец. Путь от мрачной темницы до замка королевы — самый сложный в её жизни — путь, который в итоге привёл её к концу, оказавшемуся новым началом. Тогда она была уверена, что её нога никогда не ступит больше на эти камни, но ошибалась… Стоило бы уже привыкнуть к тому, что судьба горазда на сюрпризы. Но эти воспоминания давно уже изжили себя. В тот момент она готовилась отдать свою жизнь за месть королевы, но сейчас она должна найти путь к ней, как поклялась однажды. Руки лихорадочно обшаривали стены темницы. Ни намёка на склянку с чернилами. — Смотрите, — подал голос Киллиан. — Что такое, чернила? — Эмма стремительно подбежала к мужчине, державшему в руке небольшой бутылёк. — Нет, как раз чернил здесь нет, — констатировал он. — Но были, — Дэвид вырвал бутылёк из его рук и обернулся к Эмме. — Что думаешь, может, кто-то уже прибрал их к рукам? — Но кто? Всех тех, кто жил в этой местности, унесло заклятье, а огр бы сюда попросту не залез, — Эмма разделяла тревогу отца, хоть думала совсем о другом… Мог ли мистер Голд солгать и направить их по ложному следу? Тёмный всегда был изворотливым чёртом, искал лазейку в любом договоре, использовал игру слов, чтобы заманить жертву в ловушку, но никогда не нарушал правил сделки… Что-то за их спинами упало с оглушительным грохотом. Оба резко обернулись и увидели перед собой препятствие, непреодолимое даже для могущественного Тёмного Мага, — решётку зачарованной темницы… И Киллиана Джонса по ту сторону от неё. — Что за фокусы? — выкрикнул Дэвид, очевидно, ещё не до конца осознавший безвыходность ситуации. — Ты была права, — отозвался мужчина, обращаясь к Эмме. — Никакой я не кузнец, и уж точно не… — Думала, ты вечно будешь возиться, — раздался голос из темноты. Следом за ним на свет вышла знакомая женщина, появлению которой Свон даже не была удивлена. — Кора, — спокойно произнесла она. — Эмма, ты была права, — прохрипел Дэвид. — Она знала. Знала с самого начала, кто… Договорить ему не дали. Одним взмахом руки ведьма заставила Принца тяжело упасть наземь. — Никогда не любила Прекрасную чету, — усмехнулась Кора. — Но ты другое дело… Белый Рыцарь. Эмма замерла, на мгновение забыв даже о Дэвиде, безжизненно распластавшимся на земле. — Вы знаете?.. — Разумеется, — улыбнулась Кора. — Крюк, подожди снаружи. Пират на редкость полезный помощник. Пират… Так вот, кто он такой. Лис, как она могла не признать в нём морского разбойника? Но сейчас ей нет никакого дела до того, кем оказался Киллиан Джонс. Куда больше её заботит другое. — Откуда вы знаете? — настойчиво спросила Эмма, уже почти не видя решётки, разделяющую её и Кору. — Знаю ли я главного соратника своей дочери? Тем более, с таким ярким прошлым… — протянула она. — Скажи, больно было променять жизнь героя на жизнь раба? Какими чарами она заставила тебя служить ей? Значит, Кора не знает. Не знает всей правды, а лишь то, что все поголовно считают правдой... Что ж, может, оно и к лучшему. — Зачем вам в Сторибрук? — спросила Эмма, просто для того, чтобы отвлечь Кору от заданных ею вопросов. — А разве не очевидно? Хочу повидать Реджину, — ответила колдунья. — Я защищу дочь, и ни вы, ни кто-либо другой не тронет её. — Я не желаю ей смерти, — спокойно и искренне возразила Эмма, чувствуя, как упало сердце от одной мысли о том, какую страшную тайну она вот-вот откроет ничего не подозревающей Коре. — Конечно, желаешь, — с тихой яростью продолжила та. — Разве не из-за неё твоя жизнь пошла под откос? Не она ли разлучила тебя с родителями и блестящей карьерой храброго воина? Не она ли сделала тебя безвольной куклой в своих руках? — Нет, — тихо и будто виновато ответила Свон. — В этом не было её вины. Клянусь, я не желаю ей смерти, даже наоборот, сделаю всё, чтобы её защитить. — И что это значит, интересно? — догадка, беспочвенная, но верная, ясно отразилась на её лице. Эмма открыла рот, собираясь с силами: она и не знала, что признать ЭТО вслух настолько трудно. Ей не хотелось говорить. Особенно ей, Коре, зная то, как она относится к любви… Но её глаза так похожи на глаза Реджины, и ни жёсткие черты лица, ни морщинки вокруг них, не могли повлиять на их красоту и магнетизм… — Я её люблю, — на удивление твёрдо ответила Эмма. Всё, сказала. Осталось лишь ждать реакции, но её всё нет… — Любишь её? — тихо переспросила Кора, ничуть не изменившись в лице. — Да, всегда любила. Ещё до того, как… — Всё это ложь! — выкрикнула Кора. Эмма не успела и моргнуть, когда рука ведьмы быстрым движением проникла в грудь, вырывая сердце. От неожиданности девушка вскрикнула, упав на колени. Пальцы изо всех сил вцепились в прутья клетки. — Любовь, чувства — королеву любить легко. — Ошибаетесь, — прохрипела Эмма, едва сдерживая очередной стон боли. — Я бы полюбила её любой. — И снова лжёшь! — Я никогда не променяла бы её на власть. — Ложь, всё ложь! — Моё сердце было в её руке, как сейчас в вашей, — Эмма смотрела на женщину снизу вверх. Ну нет, она не позволит ей себя убить. Она обещала вернуться к Реджине, она не может не разбудить её. Лица двух самых дорогих ей людей — Генри и Королевы — вспыхнули перед её глазами. Погибнуть здесь — значит, оставить их. Этого она допустить не может. Эта мысль дала ей сил подняться на ноги, пусть каждый вздох приносил нестерпимую боль… Она с вызовом смотрела в расширенные то ли от удивления, то ли от ужаса глаза Коры. И пусть именно она держит сейчас её сердце, Эмма знала, кто на самом деле находится на шаг впереди. — Можете убить, если считаете, что это выход, — она знала точно, что Кора этого не сделает. — Я знаю, именно так вы поступили с Дэниэлом. Теперь она королева, как вы того хотели, так позвольте же ей любить. И позвольте мне жить и любить её. — Сердце Реджины должно быть свободным и сильным, — произнесла Кора фразу, словно давно заученную, давно ставшую для неё самой истиной. — Корона не сделала её свободной, — печально ответила Эмма, уже почти не обращая внимания на боль. — А сердце её я сберегу, клянусь. На мгновение показалось, будто пальцы Коры сильнее вцепилось в её сердце, Свон вновь согнулась от приступа яростной боли в груди, но боль отпустила почти сразу, чтобы вновь загореться, когда оно вновь забилось в её груди. На лице колдуньи было странное выражение. Сомнение, да, но также что-то ещё, что-то почти неуловимое. Она взмахнула рукой, растворившись в облачке фиолетового тумана, но вместе с ней исчезла и решётка. Эмма протянула руку вперёд, убеждаясь в том, что зрение не обмануло её. Кончики пальцев наткнулись на небольшой кисет. Внутри лежал, чёрный и сморщившийся, едва узнаваемый, крошечный, некогда волшебный, боб…