Однажды и я стану чьим-то счастьем

— Вы думаете, моё терпение безгранично? — его голос дрожал, будто его тело пронзало электричество на протяжение последних часов. — Ошибаетесь. Реджина не ответила. Тело ломило, она чувствовала сильный озноб, как во время лихорадки, а в ушах стучала кровь в ритме мальтийского бранля: сначала медленно, потом всё быстрее и быстрее… Странная ассоциация. И отчего-то даже забавная. — Снова смеётесь? — словно сквозь толстую подушку, долетели слова Грега, когда щека вспыхнула от удара, а затем та же рука сжала её шею. После пережитого она едва ли почувствовала эту, новую, боль. Даже с губ не сошла та слабая, призрачная улыбка, которую он счёл за насмешку. — Вы так же улыбались мне когда-то, помните? — он говорил негромко — почти шептал прямо над ухом. Во взгляде, подёрнутом туманом, появилась осознанность. Призрачная улыбка сменилась настоящей — она смотрела прямо ему в глаза. Грег отошёл назад, вновь опуская руку на рычаг, как на свою единственную защиту. Она продолжала спокойно наблюдать за его действиями. Рычаг опустился, спина выгнулась дугой, и сдавленный крик на мгновение заполнил тишину; боль сделала лицо бледнее. Она больше не улыбалась. Но в глазах всё ещё была эта необъяснимо-жестокая усмешка. — Ты думаешь, это больно? — её голос звучал тихо и надломленно. — Очень на это надеюсь, — прошипел он. — Но если вам недостаточно… — Стой! Грег обернулся, чувствуя, как в груди трепещет сердце. Неужели удалось? Неужели он смог спустя долгие часы сломить её? Глаза закрыты, к виску тянется дорожка, оставленная последней слезой, она дышит тяжело и прерывисто, но даже не это заставило его прерваться. Её голос. Неужели королева умоляет? — Скажите, где мой отец, — он подошёл медленно, словно боясь спугнуть эту минутную слабость. — И всё закончится быстро, обещаю. Глаза распахнулись, заставляя его отпрянуть. Слёзы больше не вызывали торжество, но придавали двум чёрным омутам особенный блеск — то самое сияние Тьмы, что он увидел в них двадцать восемь лет тому назад. — Ты думаешь, это больно? — повторила она голосом, охрипшим от сдерживаемых криков. Но именно этот голос приговорил сотни людей к смерти. И эти глаза видели смерть, а руки, эти связанные руки — приносили её, не раз и не дважды… — Милый Оуэн, ты не знаешь, что такое боль. — Да что вы? — лицо перекосилось от гнева. — Из-за вас я рос сиротой. Которому никто не верил. И если теперь вы думаете, что будете жить, покуда молчите — вы ошибаетесь. — В таком случае сразу к делу, — глаза, полные Тьмы, вновь смотрели прямо на него, а он — он вновь был парализован страхом и неспособен от них оторваться… — Он мёртв. Рука мужчины ухватилась за стену, предотвращая падение. Быстрые, хриплые вздохи то и дело вырывалось из груди — он был бледен, почти, как она. — Ты лжёшь. — Проверить легко, — она всё ещё способна насмехаться, наслаждаясь страданием жертвы, как когда-то давно… — Его тело зарыто в лесу — там, где вы разбили лагерь. — Ложь! — Не думаю, что там его часто навещают… — Хватит! Он всё ещё стоял, оперевшись о стену, и по щекам его катились слезы. Он мёртв. Грег никогда больше не встретит своего отца — хотя, казалось бы, за двадцать восемь лет он должен был привыкнуть к тому, что Курт не рядом. Так имеет ли всё это хоть какой-то смысл теперь, когда его уже не вернуть? Грег медленно обернулся, и полные слёз глаза встретили спокойные и тёмные. Имеет. Если он не сможет больше увидит отца, то уж точно сможет сполна за него отомстить. — Именно так выглядит боль, Оуэн, — почти ласково произнесла королева. — Так хотелось увидеть твоё лицо, когда ты… Остаток фразы утонул в крике — в первом вполне отчётливом и пронзительном крике. Грег закрыл глаза, и хоть две слезы скатились по его лицу, странная, почти чужая мысль посетила его сознание… Словно отец умер не напрасно. Словно один лишь этот крик стоил долгих лет разлуки с ним и прошлых мучительных мгновений осознания того, что свидеться им уже не суждено…

***

— Эмма, — шептал Дэвид, всё ещё прижимая дочь к своей груди. — Эмма, ты слышишь меня? — Они связали её, — почти безучастно заговорила Эмма. — Ей больно. Тело ещё не подчинялось ей полностью, а потому она едва ли заметила, как отец приподнял её и мягко опустил на стул. — Эмма, — он заговорил ещё тише и мягче, сжимая в собственных ладонях её руки. — Твой страх понятен, но сейчас он ничего не даст. Если правда — то, что ты увидела — нам нужно спешить. А пока что ты — единственный путь к ней. Секундная ярость, какая-то приглушённая и отдалённая, мелькнула в её взгляде. Ему было просто. Просто говорить об этом, ведь не Белоснежка находится сейчас в руках этих нелюдей. Но ярость ушла, стоило ей встретить твёрдый взгляд отца, который убеждал без слов — он знает, о чём говорит. И лишь хочет сберечь их и без того хрупкий мирок счастья, пусть даже сейчас для Эммы это могло бы значить муку куда более страшную, чем та, что она прожила, находясь в теле королевы… Глубокий вздох. Нужно собраться. Нужно задвинуть всё — боль, гнев, страх — на задворки сознания, как делал всегда Рыцарь, готовясь к бою. Не думать о тех, кого любит. Лишь о тех, кого хочет покарать. Стоило ей закрыть глаза, перед внутренним взором остаточной магией отразилась всё та же картинка. Фантомная боль всё ещё отдавалась в теле слабыми волнами, но она уже не чувствовала их, обратившись в одно лишь зрение и слух. Она всё ещё слышала крики… Но сейчас нельзя думать о той, кому они принадлежат. Где-то далеко, в лофте Прекрасных, до неё донёсся скрип открывающейся двери. Должно быть, пришла Мэри Маргарет… Но теперь она не может даже открыть глаза и убедиться в этом. Сейчас она слишком далеко… — Грег Менделл, — в голосе не было слышно ни единой эмоции — ни гнева, ни боли — совсем ничего. — Провода… Рыба. Последнее слово вылетело как-то само собой — Эмма не успела даже подумать, о чём говорит. Но сейчас почти наяву чувствовала едкий запах моря и соли. — Рыба? — глаза Свон распахнулись, тут же встречая растерянный взгляд отца. — Доки, — взгляд переметнулся на Мэри Маргарет, взгляд холодный и едва ли не равнодушный, словно не она несколько минут назад полулежала на полу, парализованая ужасом. — Нужно спешить.

***

Собственные крики доносились словно со стороны, словно за многие мили от этой комнаты… Тело отвечало на боль. Выгибалось и дрожало в агонии, но сознание было далеко… Она видит короля. Мужа, которого ненавидела. Она снова чувствует живую пульсацию его сердца в своей руке, и она делает то, о чём не пожалеет никогда — превращает сердце в прах, тонкими струями вытекающим меж её пальцев. Она не смогла бы возненавидеть кого-либо достаточно сильно, чтобы убить. Реджина скорее умерла бы сама. Она не мстила королю за годы заточения во дворце, за ночи, проведённые с ним против её воли — в тот день она спасала Белого Рыцаря… — Не волнуйтесь, Ваше Величество, — донеслось из такой далёкой реальности. — Скоро всё закончится… Осознание боли пришло как-то запоздало. Она слышала крик, но уже не могла сказать точно, кричит ли она или кто-то другой. Реджина чувствовала боль, однако не обращала на неё внимания, как человек обычно не обращает внимания на собственное дыхание. Хаотичные картинки сменялись перед глазами, как кино тридцатых годов. Молодой мужчина, в чьих глазах отражаются остатки его дома, горящего, как погребальный костёр… Двое танцуют на поляне при свете закатного солнца, не зная, что одному из них суждено будет погибнуть от руки Королевы прежде, чем Светило скроется за горизонтом… Казалось бы — давно забытые лица, но сейчас именно они одно за другим вспыхивают в её сознании, не позволяя умереть, не вспомнив. Боль отпустила, но она не почувствовала и этого. Чья-то рука будто провернула калейдоскоп лиц ещё раз, и теперь на неё смотрит, склонившись, ещё один человек, которому она причинила боль — единственный, кто смог отомстить… Он говорил что-то. Она слышала, но слова были лишь беспорядочным сочетанием звуков, так и не обретшим смысл — с таким же успехом он мог бы говорить на другом языке. Куда ярче и осмысленнее был теперь голос её собственного сознания. «Заслужила…» — говорило оно с мучителем в унисон. От одной этой мысли боль обратилась в наслаждение, в некое подобие эйфории. Крика почти не слышно — потому ли, что она больше не может слышать? Или потому, что сил на крик больше нет — она не знала. Но перед внутренним взором, ярче, чем сама реальность, появились такие родные зелёные глаза, как всегда, похожие на звёзды. Они скачут на Аласторе, и сквозь тело проходит жар. Она видит Эмму, окутанную солнечным светом, в собственной гостиной и чувствует всё тот же запах кленового сиропа и вкус его — на своих губах. Её рука лежит на плече Реджины, помогая уснуть, и слёзы беспрепятственно бегут по лицу королевы — но уже не от боли. Все те, кто сегодня останется в живых, смогут быть рядом с этим ангелом ещё долгие годы, а Королева… Королева должна была давно понять, что будет этого недостойна. Странное, жуткое ощущение — чувствовать, как холодеет собственное тело. Боли нет уже давно. Уходит эйфория. Угасают зелёные глаза её Рыцаря и её сына — тех, кого она уже не сможет назвать своим счастьем…

***

Его лицо искажено пугающей гримасой — пусть на глазах всё ещё стоят слёзы, рот кривится в улыбке. Он получил всё, что хотел… Почти всё. Во всех своих грёзах он слышал её мольбы — этого он так и не добился… Возможно, потому, что Королева знает — сейчас ничто не способно заставить его остановится. Отключив напряжение, он вновь подходит к ней, заглядывает в тёмные глаза. Зовёт — никакой реакции. Взгляд направлен прямо на него, но, кажется, не способен его увидеть. — Вы заслужили это, Ваше Величество, — прошептал он. — Мы оба это знаем. Он опускает рычаг. Тело вновь выгибается, но крики вырываются с трудом — они всё реже и глуше… — Конец близок, Реджина, — даже будь королева в полном сознании, она не услышала бы этих слов. Он улыбался. Улыбался, как человек, нашедший в пустыне оазис — словно приближающаяся смерть королевы могла бы вернуть к жизни отца… Напряжение всё ещё на пике — но последний, прерывистый хрип оборвался. Руки ослабли, глаза закатились, проронив две последние слезы. В помещении повисла ставшая такой непривычной тишина. Шаг. Ещё один. Он остановился возле неё, сверху вниз глядя на безжизненные черты. — Больше вы никому не причините зла, — прошептал он. — Ваше Величество… — Замри! Грег обернулся на крик, машинально поднимая руки. На него было направлено дуло пистолета только что ворвавшегося Принца. Белоснежка вбежала сразу за ним и замерла здесь же, с ужасом глядя на представшую перед ними картину. Эмма не заметила ни Менделла, ни пистолет отца, направленный ему в лоб. Сердце пропустило удар… Она слышала поспешные шаги Грега, слышала, как Дэвид пытается нагнать его, но затем также замирает, медленно опуская пистолет. — Реджина, — позвали одни лишь губы, а голос застрял где-то в горле, так и не вырвавшись криком боли. Она прильнула к королеве всем телом, сжимая её в своих руках, словно веря, что биение собственного сердца всё ещё сможет заставить забиться её сердце. В неменьшем ужасе застыла и Мэри Маргарет, глядя, как она сжимает всё ещё связанные руки, целует безжизненные губы… Но Эмме уже неважно, кто на неё смотрит и что чувствует. — Пожалуйста, — всё так же, одними лишь губами, молила она, не зная, к кому обращается. Сейчас она поверила бы в любых богов, кому угодно отдала бы душу, лишь бы только они вняли её беззвучной молитве. — Пожалуйста… Она не обратила внимание на странное покалывание в кончиках пальцев и тепло, разлившееся от них по всему телу. Перед глазами разлился потусторонний белый свет, оторвавший её на миг от этой реальности. Но даже он мог остаться незамеченным, если бы за ним не последовало нечто другое… Пульс. Лицо оставалось мертвенно-бледным, она не шевельнулась, не подала ни единого признака жизни, но с каждой секундой всё увереннее он чувствовался под её кожей. — Спасибо… — беззвучно выдохнула Эмма.

***

— Она скоро очнётся, — Голубая фея убрала палочку в складки одежды. — Всё будет хорошо. Эмма постаралась улыбнуться в ответ — менее искренней улыбки ещё никогда не было на её лице. С тех страшных минут, когда она думала, что потеряла её, прошло больше часа, но она всё ещё не почувствовала того облегчения, которого ждала. Реджина в её квартире, на её кровати, и она будет жить — за это поручилась сама Рул Горм… Так почему страх всё ещё не отпускает её? — Ты впервые воспользовалась своим Даром, верно? — внезапно поинтересовалась фея. — Даром? — машинально переспросила Эмма. — Магией, — настоятельница снисходительно улыбнулась. — Той, что вернула её к жизни. — Но к жизни её вернули вы, — возразила девушка. — Ошибаешься. Благодаря мне к ней быстрее вернутся силы, но, не бейся её сердце — здесь не помогла бы и я. Эмма впервые взглянула прямо в глаза фее. В них было что-то такое, что она так часто замечала в глазах Румпельштильцхена — эта искра мудрости, что была во взгляде любого бессмертного… — Я не знаю, что произошло, — твёрдо произнесла она. — Но если чудо, то точно не от моих рук. Фея спорить не стала — должно быть, не видела смысла. Попрощавшись с Эммой, она исчезла в дверном проёме, а через секунду уже шла быстрыми шагами по тротуару под окнами. Свон присела на край кровати, упираясь лбом в ладони. Теперь слишком много того, о чём она могла бы задуматься: слова Голубой Феи, местонахождение Грега Менделла и его дальнейшая судьба, Белоснежка, увидевшая то, что понять, наверное, не сможет… Но, как бывает обычно в такие моменты, сознание предусмотрительно прервало поток размышлений, оставляя лишь пустоту. Эмма не знала, как долго просидела с этой пустотой внутри, уперевшись взглядом в пол. Знала лишь, что солнце давно уже село, погрузив квартирку в полумрак, разбавляемый лишь светом уличных фонарей за окном. — Эмма, — донеслось слабо, почти неразличимо. Эмма обернулась. В полумраке блестели тёмные, полуприкрытые глаза. — Реджина, — выдохнула она, машинально беря её руки в свои. — Всё хорошо, всё закончилось. Свон убрала прядь волос с её лица, чувствуя тыльной стороной ладони жар, исходящий от её кожи. Но лучше уж он, чем мертвенный холод; лицо и шею покрывали неяркие красные пятна от лихорадки — но всё это говорило о том, что она будет жить. Так не это ли главное? — Поспи, скоро всё пройдёт. Реджина не стала возражать — Эмма не могла даже сказать наверняка, услышала ли она её слова, или же просто уснула, поддавшись жару. По наставлению Голубой она принесла миску с прохладной водой и свёрнутый в четыре раза платок. На протяжение нескольких часов она время от времени прикладывала его ко лбу Реджины — и эта, какая-никакая деятельность, помогла наконец и самой Эмме вернуться в сознание. На висках и на запястьях начинали наливаться лиловым следы прошедшей пытки. И в другое время Рыцарь наплевал бы на всё и убил бы того, кто эти следы оставил. Но сейчас Эмма не могла думать о мести. Разве можно думать о ней, когда судьба, вняв её немым мольбам, вернула королеве жизнь? Где-то далеко уже серел рассвет, когда лихорадочная краснота наконец сошла с её щёк. Свон коснулась губами её лба, чувствуя лишь остатки уходящего жара. Она осторожно опустилась на кровать рядом, хоть и знала, что уснуть не сможет. Руки обвились вокруг королевы, прижимая так же крепко, как и тогда, в те страшные минуты… Ужас захлестнул Эмму новой волной, сменившись облегчением, почти столь же болезненным. Минуты! Возможно, жалкие минуты отделяли их от того, что уже невозможно будет исправить. Слёзы беспрепятственно текли по лицу Эммы, теряясь в её волосах. Она дрожала, ещё сильнее прижимаясь к спящей королеве. Сквозь слёзы и тихие всхлипы только теперь она смогла улыбнуться. Сердце Реджины бьётся ровно. Пусть они были близки к этому, как никто, они не смогли и уже не смогут её отнять…