Таблетка от простуды

Дима снова не вернулся домой. А он ведь ждал его у подъезда целые полтора часа. Все насмарку. Снова на работе будет жаловаться на то, что в спине тянет, а шея постоянно болит. И стоит ли таких усилий его работа? Вполне возможно. Михаэль в порыве гнева бросил на заснеженную дорожку подарочный пакет с дорогими немецкими конфетами и вином, и побрел к машине. Просто спустил время и деньги на ветер. Ведь знал же, что Дмитрий Сергеевич задерживается на работе. Подул холодный ветер, сильнее добивая замерзшего до ребер немца. Черт бы побрал это предприятие. Ночью не спалось. Штокхаузен вернулся домой, принял горячую ванну и сейчас сидел на кухне, укутанный одеялом и потягивал черный чай, вертя в руках грушу. Он просил написать Диму, когда тот доберется до дома. Видимо, уже не сегодня. Часы показывали час, два, три, четыре... А Шток еще и не собирался ложиться. Надо уснуть, через два часа вставать на работу и встретить не сомкнувшего глаз Сеченова. Облокотившись на стол двумя руками и положив на них голову хирург отрубился. Звенит будильник, а состояние его ужасно. Мужчина пошел в спальню, чтобы выключить мерзкий звон, проклиная свою бессонницу и переживания. Если уж так сильно печется о Диме, то почему не взял хотя бы часть работы на дом? К черту все, сегодня он точно заберет себе половину бумажек, зря что-ли просиживает место заместителя? Он даже не позавтракал. Надел идеально выглаженный костюм и отправился к машине. На предприятии был какой-то переполох, все сотрудники бегали с бумажками и яростно ругались. Кто-то завидев немца подбегал и спрашивал как стоит поступить в волнующей его ситуации. Даже Нечаев был грознее обычного. Встретившись с мужчиной, он смерил того недовольным взглядом и сказал, что сегодня он уедет на важное задание, поэтому его вообще не стоит нигде искать. Штокхаузен не понимал, что происходит, пока не зашел в отдел программистов навестить Петрова. – Что происходит, Виктор? Сегодня все не свои... – А ты не знаешь? – инженер пожал товарищу руку не отрываясь от монитора компьютера и продолжая что-то печатать, – Сеченов сегодня всем отправил рассылку в три часа ночи, что он серьезно заболел и поэтому вся ответственность переходит на заместителя, то есть на тебя.. – Что за бред? Он мне ничего не присылал, я до четырех утра не спал и на грушу сообщения не приходили, – Михаэль облокотился о поверхность стола и сложил руки на груди. – Ну, значит забыл про тебя мужик, ну что поделаешь. Я отчет по моему отделу принесу тебе завтра, вечером был очень занят вещами поважнее работы, – на этих словах инженер откинулся на спинку кресла и довольно улыбнулся, словно кот. – Ну да... Всем отправил, а самого меня забыл, спасибо нашему великому уму всего СССР! Сегодня прощу тебе опоздание с отчетом, но чтобы до завтра не расслаблялся, понял? – Да понял, понял, шуруй давай! Михаэль поднялся к себе в кабинет и устало рухнул на рабочее место. Теперь пахать по полной придется как минимум три дня. Надо будет навестить Дмитрия Сергеевича после работы и занести продуктов, коих в холодильнике у ученого обычно не было, потому что тот редко бывал у себя в квартире. Он написал сообщение, спрашивая, что случилось, но ответ так и не получил. Вечером Михаэль не зашел. Слишком устал от навалившегося количества работы, да еще и недосып говорил о своем. Поэтому им было принято решение отложить визит на потом. Да и злился он еще за то, то Дима не пошел вчера домой после шести, как и обещал, а сидел до одури, пока не подхватил болячку. На второй день работы было не меньше. Каждый четвертый работник считал своим долгом зайти в кабинет Штокхаузена и доложить, что случилось что-то странное в его отделе. Виктор пришел уже после обеда со стопкой бумаг и похрамывая. – Держите, многоуважаемый фриц, Ваш отчет по отделу программистов! Шток устало посмотрел на Петрова и свел брови в переносице. – Почему хромаешь? – Споткнулся вчера о бордюр и копчиком сильно ударился... – программист краснеет, отводит взгляд и хихикает. – Передай своему бордюру, чтобы был аккуратнее, нам ты нужен как программист так-то, – хирург ехидно смотрит как меняется выражение лица у собеседника и как тот спешно прощается и ретируется. Перед выходом с предприятия пришло долгожданное сообщение от Сеченова. Усталость и сонливость тут же улетучились и Михаэль дрожащими руками открыл письмо. В нем говорилось, что Дима заболел и ему было очень плохо, чтобы написать Мише лично, поэтому приносит свои извинения. Это письмо так воодушевило Штокхаузена, что тот решился навестить шефа, по пути заехав в магазин и прикупив продукты, чтобы приготовить что-то простое и сытное. Все-таки организму нужны ресурсы, чтобы восстанавливаться. Он снова оказался напротив этого подъезда, только теперь не с дорогими вкусностями, а с обычными продуктами. У Миши с Димой при знакомстве отношения не сложились, было мерзко даже разговаривать друг с другом. А потом закрутилось, завертелось. Сначала были отношения шеф и помощник, а потом они вылились в романтику. Вот только академик в последнее время ужасно завалил себя работой и стал гораздо меньше уделять времени возлюбленному. Поэтому приходилось его как-то отвлекать в рабочее время, что его порой не радовало, и иногда получалось так, что Михаэль глотал громкие стоны, будучи прижатым щекой к шершавой поверхности письменного стола и чувствовал грубые толчки внутри. А вот в тот день у них была годовщина – ровно год как они состоят в отношениях. Шток хотел подкараулить Диму и приятно удивить, а после пойти к нему домой и устроить посиделки, но тот не явился. У него не было других вариантов кроме как все бросить и пойти домой. Мише было обидно. Обидно за то, что Сеченов сначала обещает, а потом не делает. Он же сам портит свое здоровье, вот потом и получается, что, оказывается, бывает температура и все тело может ломить. Звонить в домофон пришлось недолго, тут же подняли трубку и, услышав знакомый голос, открыли двери. На пороге его встретили близняшки, сопровождающие Дмитрия Сергеевича везде. Вложив пакеты в руки левой, немец зашел в спальню к нейрохирургу. Тот лежал и читал какие-то бумажки с работы. – Дим, ну и зачем все это, ты же болеешь... отложи работу хоть на неделю! – Ох, Миша, здравствуй! Мне уже гораздо лучше, поэтому я решил сделать хоть что-то. Немец сел на край кровати и положил руку мужчине на лоб. Горячий. – Вот вроде известный врач во всем мире, а ведешь себя как школьник. У тебя жар, ты мерил температуру? – Миш, ну не могу я болеть. На ногах все проходит быстрее, много лет так уже делаю.. – Ты уже не в том возрасте, чтобы переносить болезни на ногах, когда ты уже поймешь это, а? Я переживаю! – Ладно, не кипишуй, – академик отложил листы на тумбочку и обхватил руками кисть Штока, поглаживая светлую кожу, – расскажи, что на предприятии без меня творится.. Что-нибудь интересное происходит? Михаэль не мог сказать правду, что везде переполох начался сразу после того, как Сеченов заболел. Не хотелось портить настроение мужчины, а то подскочит и побежит все разруливать, совсем забыв о своем здоровье. Поэтому он сказал, что все хорошо и он со всем справляется. – Так, я купил тебе еды.. Знаю, что у тебя она не водится в доме, поэтому пойду и приготовлю поесть. И измерь температуру, пожалуйста... С этими словами он покинул комнату и принялся готовить куриный бульон. В России было принято, что-ли, готовить больным бульон, потому что он диетический и сытный. Михаэль не раз замечал это в больницах или в разговорах коллег, да и сам Дмитрий упоминал, что в детстве при простуде мама готовила ему такой обед. Поэтому немец и решил побаловать возлюбленного. Нарезав разварившуюся курицу, он кинул маленькие кусочки в тарелку и залил желтоватой жидкостью. – Дим, все готово, садись, – нежно мурча произнес он, занося в комнату тарелку и два кусочка черного хлеба. Поставив тарелку на тумбочку, хирург сел рядом и обнял мужчину, – приятного аппетита... – Спасибо, милый. Доев полностью обед, Сеченов отставляет тарелку в сторону и смотрит на Штока молящими глазами. – Я не нашел градусник. Не мог бы ты мне померить температуру сам? – Да, конечно.. Он коснулся мысли у себя на виске, которая проанализировала температуру тела академика. Цифра показала 37,9. Нехорошо все это. Тут нейрохирург подал голос: – Сядь на меня сверху. – Дим... – Сядь. Михаэль послушно разместился на бедрах любовника и его тут же крепко прижали к груди, мерно и ровно вздымающейся. Горячее дыхание приводило в движение темные кудри, а затем губы коснулись макушки. Штокхаузен обвил руками печи академика и обнял того еще крепче. Было тепло. На улице завывала метель, но вместе им было хорошо. Слышно было только друг друга, и ничего более. Дима скользнул рукой на ягодицы, сжимая их и поглаживая. Немец ахнул и поцеловал хрупкую на вид ключицу в ответ на такую ласку. – Извини, что в нашу годовщину я задержался на работе. Я увидел твой подарок, который ты бросил на крыльце, спасибо большое... – Ich habe gewartet... – Jetzt habe ich gewartet. Сеченов выправил идеально выглаженную рубашку из брюк и проник под нее рукой, оглаживая спину. По ней пробегали мурашки от легких движений пальцев, доставляя удовольствие немцу. Он почувствовал как в бедро упирается чужой стояк и улыбнулся, поднимаясь совсем немного, чтобы видеть лицо Димы. Его Димы. Тот затянул заместителя в кусачий поцелуй, одновременно пытаясь снять с него брюки. Михаэль сел, мучительно долго расстегивая ремень и снимая с себя всю одежду. Оказавшись полностью голым, он ничуть не засмущался, только полез под резинку спортивных штанов ученого, обхватывая твердый ствол. Вторая рука спустила эту самую резинку до колен и теперь гладила бедра и пах. – М-миш... В ответ он лишь улыбнулся и взял с рядом стоящей полочки смазку. Смочив пальцы, он погрузил их в себя, довольно закатывая глаза. За всем этим наблюдал нейрохирург, довольно щурясь и голодно облизывая губы. Хотелось всего Мишу. Да, в последнее время он очень увлекся работой, совсем забыв о том, что у него есть еще и мужчина, который каждый день ждет его с тепло распростертыми объятиями. А сейчас этот мужчина смазывает его член и насаживается, гибко прогибаясь в спине. Он не спешит, делает все медленно и комфортно для них обоих. И вот через несколько секунд он уже полностью сидит на бедрах партнера и довольно стонет, подбирая правильный угол. Сеченов толкается первый раз на пробу, сразу же попадая в яблочко. Глаза у немца закатываются и с губ срывается грудной стон. Как же хорошо! Теперь он сам поднимается и опускается, находя опору в груди партнера. Дыхание сбивается с каждым толчком, с каждым движением. В глазах мутнеет, когда руки Димы начинают выводить узоры на поджаром животе, цепляя возбужденный член. Немец громко вскрикивает и кончает в подставленную руку академика, продолжая движения вверх и вниз. Тот подносит руку в белесой жидкости и показательно слизывает капельки, стекающие ниже. Сам стонет, когда чувствует, как стенки сжимают орган. Еще немного до разрядки. – Sei geduldig, mein guter Junge, es ist nur noch ein bisschen mehr übrig. И вот еще пара движений и Дмитрий изливается, успевая выйти наружу, чтобы не доставлять хлопот возлюбленному в будущем. Штокхаузен устало опускается на кровать рядом, устраивая голову на прежнее место – грудь. Чувствует, как пальцы перебирают спутавшиеся кудряшки, а сам Сеченов по-доброму смеется. – Спасибо, Михаэль, ты моя таблетка от простуды. Он скоро проваливается в крепкий сон, а хирург заботливо укрывает того и снова измеряет ему температуру. 36,6. И правда, он – таблетка от простуды.