Ганимед-3

Флешка провалялась на дне моего рюкзака почти всю двухлетнюю миссию к Эриде. Мне нужно было время — так я себе говорил. Врал, конечно. Возможно, я смутно понимал, что если достану эти записи раньше, то умру от тоски по нему. А я не хотел тосковать, я был обижен и обманут. До моей вахты было еще четыре часа, но я решил пролистать, посмотреть, как оно вообще. Не стал надевать «дроч-костюм» целиком, только очки, наушники и перчатки. Немного отмотал от начала. Люк стоял на четвереньках на краю койки, мой палец был у него в заднице. В горле вдруг возник ком, и несколько секунд я пытался его сглотнуть и часто моргал. Тем временем я-на-записи почувствовал, что стало горячее и чуть менее туго, и слегка надавил вниз, на простату. Люк прогнулся в пояснице и начал тереться о палец сам. Пришлось его немного придержать. Я ужасно хотел пощупать его задницу, погладить, ущипнуть. Как жаль, что не догадался тогда. Теперь остается только смотреть. — Скажи что-нибудь, — попросил я. — Так хорошо. Вечно от него ни слова, ни звука не добьешься. Я почувствовал себя глупо. Заменил указательный на большой: он чуть толще и удачно давит на нужное место, а остальными можно массировать снаружи, под яйцами. Люк попытался расставить колени еще шире. Я взял в кулак его член, сделал несколько вращательных движений вокруг головки, но быстро отпустил: не надо торопиться, мы собирались снять видео хотя бы на полчаса. Я убрал руки и подул на его анус. Едва ли он это почувствовал, но мне нравилась игра. Я чередовал пальцы, то один, то два, в разном ритме, взад-вперед и из стороны в сторону, гладил и трогал снаружи, жамкал ягодицы. Мне кажется, я так мог часами. Я-на-записи, видимо, вошел в раж, устроился поудобнее и принялся там все вылизывать. Я закрыл глаза. Маску и вкусовую пластину я не надел, коннектить их сейчас не хотел, а без них никакого смысла в кибер-римминге не было. Ладонями я чувствовал мягкие волосы на его заднице и бедрах. Еще остались звуки: сопение, причмокивание, хлюпанье. Я потерял настрой и поставил на паузу. Посидел, подышал, перемотал вперед. Там мы разговаривали. — Хочешь, я рукой? Кистью, — говорил я. — Я боюсь. — Хочешь? — Хочу. Надо было попросить его перевернуться. Но тогда мне было стыдно смотреть ему в лицо. А теперь — невыносимо без этого. Я перемотал в конец. Он лежал слегка подрагивая, я обнимал его со спины и что-то шептал. Мне нравилась эта дрожь, эта его отрешенность от собственного тела, вызванная чрезмерным наслаждением. Я вспомнил, как меня перло, как я вообще ничего не соображал, когда он был такой. Но не этого ли я хотел, оставляя Марс, мою родину? Нет — немедленно отвечал я себе, — я хотел полететь к звездам, и вот я тут, я добился, я смог. Но ждет ли он меня? У него остались другие записи. Смотрит ли он их? Когда я думаю, как же нужно доверять, чтобы согласиться на такое, мне становится не по себе. — Ты сумасшедший, — ответил мне тогда Люк. — Просто абсолютно ебнутый. Но мне нравится идея. Я не предлагал ничего такого, просто сказал, что, если бы у меня было два члена, я бы трахнул его ими обоими одновременно. Это пришло мне в голову внезапно, я же не маньяк какой-нибудь, помешанный на размерах и развороченных жопах, нет. Просто сначала у меня был четырехмесячный эксперимент по изоляции, потом у Люка какой-то завал на работе, потом весь гарнизон посадили на карантин из-за марсианской лихорадки, и увиделись мы только спустя полгода. Люк тогда заявился в каком-то невероятном плаще, а на мой недоуменный взгляд ответил, что все его брюки оказались слишком тесными в паху, чтобы идти, не прикрывшись. Ох. Брюки ему жмут, как же. Уж от меня-то мог бы и не скрывать свой фетиш на ретро. Он тогда улыбался, весь вечер, как только скулы не сводило. Улыбался, глядя на меня, улыбался, полуприкрыв глаза, когда я его трахал, и даже засыпал с улыбкой. (Подумать только, он ведь и правда оставался ночевать у меня). И вот на очередном заходе я вытащил член, чтобы немного отдышаться, и он, весь покрытый испариной, но довольно ухмыляющийся, опустил руку и потрогал себя. Как будто проверяя, все ли в порядке. — Больно? — насторожился я. Потому что очень жаль, если больно, ведь смотрится обалденно. И его задница, и пальцы в ней, и выражение лица. Ну припухло там все, конечно, но ничего особенного. Нет, в смысле, все в Люке было особенным, и вообще это была самая красивая задница в Солнечной системе, но... Он отрицательно покачал головой, и я попросил: — Раздвинь себя пальцами. — Приподними меня, — ответил он. Я закинул его ноги себе на плечи, почти поставил его на лопатки, и он вставил в себя указательные и средние пальцы и потянул в стороны. Умница. Смысл растягивать двумя пальцам, делая узкую щель? А так — красота. — Дыши, — сказал я неизвестно, ему или себе. Когда Люк дышит глубоко и медленно, он и чувствует острее, и спокойнее реагирует. Очень не хотелось внезапно получить пяткой по зубам. Я вошел на медленном выдохе, переходящем в жалобный стон. Я замер. Люк поскуливал, но пальцы не убирал. Он что-то шептал, и я наклонился, прижав его колени к груди. Оказывается, он шептал мое имя. Ебнуться можно. — Поцелуй! — потребовал он. Он не мог пошевелиться, но целовался агрессивно, с зубами, иногда принимаясь громко развратно стонать. — Мне не хватает еще пары рук, — пожаловался он, когда все кончилось. Мои руки и ноги мелко дрожали, в глазах плыло, и я сказал: — Если бы у меня было два члена, я бы трахнул тебя ими одновременно. И ему понравилась моя идея, хотя какая это была идея? Так, пиздеж, мечта. Но после его одобрения это стало планом. Смысл был в том, чтобы наложить друг на друга две записи. В обеих он лежал на спине, свешивая голову с кровати. Один раз я трахал его в горло, другой — в зад. Мы пробовали наложить так, чтобы было типа двойное проникновение, но два стимулятора Люк в себя пихать не хотел, а с одним получилась ерунда. Хотя, кажется, был вариант, где я трусь ему о поясницу, — его можно совместить с трахом лицом к лицу. Наверняка он так и сделал, если хотел. На моей флешке должна быть такая комбинированная запись, где я трахаю его, а он — меня. Но ее я даже искать не хочу. У Люка был идеальный член. Не толстый, не слишком длинный, с сужающейся головкой, слегка загнутый вверх. Брать его, хоть в горло, хоть в жопу было умопомрачительно, даже лучше электростимуляции. Нужно было бы сделать «копию» из киберкожи, но... Интересно, а он жалеет, что у него нет копии моего? Я был бы не против посмотреть и повторить наш самый первый раз. В конце концов лучший трах в жизни что-нибудь да должен значить, да? С другой стороны, эмоции, конечно, важнее механики, а тут-то у меня и затык. Это был мой второй вечер на орбитальной станции «Ганимед-3», я был вне себя от гордости и хотел найти приятную компанию на вечер. Я поперся в пафоснейший бар с панорамным “окном” на Юпитер. Пейзажем я бы, может, и поинтересовался, не будь так заинтересован в одном из посетителей. Я увидел его и тут же зассал. Подойти я не мог, а никого другого уже не хотел. Я пялился на него, сидящего за стойкой спиной ко мне, и пытался «набраться храбрости». Выхлебал какого-то пойла на две трети зарплаты. Как здесь оказался тонкошеий мальчик в штатских штанах и даже на вид каком-то слишком дорогом свитере? Может, свитер из натуральной шерсти – знак, что он любит и еще кое-что “натуральное”? Он явно вырос не при повышенной гравитации. Не как такие, как я, парни с рабочих баз Марса. Он никогда не держал в руках ни автомата, ни бластера, не подтягивался сто раз на зарядке и даже наверняка не пробегал десяти километров не то, что ежедневно, а хотя бы за раз. Его задница в бежевых слаксах казалась мягкой и круглой, и это особенно будоражило. Это не каменно-твердые ягодицы моих сослуживцев, мускулистые и рельефные казенные жопы, ни уму ни сердцу. Ни ухватить — жестко! ни шлепнуть — руку отбить можно. До Люка я не знал, как сильно люблю мужские задницы и вообще мужчин. В тот вечер я нажрался, случайно наступил кому-то на ногу и расплескал на него пиво. А потом попытался извиниться словами типа, мол, да забей, чувак, проехали, то есть, пролетели, ты ж летчик, да? Чувак оказался командиром эскадрильи и «пролетать» не собирался. Слово за слово, и вот мы уже ищем секундантов. Пока я охреневал от такого внезапного рыцарства, один вызвался быть моим. Я охренел еще раз, когда понял, что это мой мальчик в слаксах. Он оказался неожиданно высоким, не ниже меня, а еще у него был сексуальный низкий голос. И он не был мальчиком. Вообще. У него даже морщинки были. И тут у меня встал так, что я чуть не лег. Пока я пытался усилием воли пригнать кровь обратно от хуя к мозгу, он что-то обсудил со стороной противника, летчик подошел ко мне и сказал: — Это... Приношу извинения. Вспылил. Ты хороший малый, осваивайся, — хлопнул меня по плечу и отчалил. Видимо, оценив степень охуевания и спермотоксикоза в моих глазах, мой несостоявшийся секундант сказал: — Пойдем-ка в другое место, красавчик, — и увлек меня в другой бар, где поил коктейлями с «антипохмелином», энергично гладил по бедру, а потом сказал, — Ну, что, к тебе? И это было все. Просто все. Мгновение, которое разделило жизнь на «до» и «после». А тогда я просто не мог поверить в свою удачу. На выходе какой-то важного вида мужик осмотрел нас и крикнул вслед: — Льюис! Какого ты красавчика снял! — Это он меня снял! — высокомерно ответил мой спутник и ненавязчиво подтолкнул меня, иди, мол. — Льюис? — переспросил я. — Зови Люк. — А я Энди. — Да насрать, — я даже не обиделся, так был рад. А потом так и тем более. Кажется, встреченный нами пробормотал: «Гребанные извращенцы!» Но, во-первых, как-то уж совсем беззлобно пробормотал; во-вторых, ебаться мне хотелось гораздо сильнее, чем пиздиться; ну и потом, правда ведь извращенцы. Нормальные с живыми людьми не трахаются. Негигиенично, неэтично. Хочешь ебаться — бери костюм и ебись. А мне вот приспичило. Я так давно этого хотел, пиздец. Поверить не мог, что сейчас у меня будет секс, настоящий секс с настоящим человеком. Который тоже такой вот извращенец. Все-таки тем «натуралам», которые по родительству угорают, легче, чем нам. Искусственная матка искусственной маткой, но стать воспитателем, наставником, медработником при каком-нибудь интернате можно. С другой стороны, есть такие, которых кроет от того, что хотят своего, «кровиночку», а некоторые даже и выносить хотят, вот уж точно извращенцы. Но у нас на Марсе таких нет. Говорят, есть сектанты, промышляющие детородным криминалом: не стерилизуются, рожают, прячут детей, легализуют их по-серому как-то. Этих жаль. Дети еще генетически неотредактированные у них. Мрак, даже думать жутко. Хорошо, что я, хоть и нефор, но нормальный. Сдал биоматериал, вазэктомировался — и свободен, гражданский долг выполнил, можно заниматься чем угодно. Двенадцать лет ушло у меня на то, чтобы улететь с Марса. И теперь я был в первом составе в миссию за границу Солнечной системы. И такого мальчика с первого раза нашел, охренеть, джек-пот. Люк не избавлялся от волос на теле, и я после секса (сначала я его, потом он меня, было волшебно) полночи подсвечивал его всеми диодами своей каюты, любуясь. Он был светленький. Везде. Поэтому, конечно, было очень красиво. Этот золотой полупрозрачный пушок между ягодиц, как будто он сам ангел из рая, кожа, на которой красные следы от моих лапищ появлялись только через пару минут. Я пока понял, в чем дело, наделал ему синяков. Было стыдно. Потом я вспомнил, что у меня очень кстати заглючил пищевой синтезатор, и ссинтезировал сукралозу в виде блестящей пыли. — Пожалуйста? — я откровенно давил на жалость, понимая: сейчас или никогда. Он только рассмеялся и раскинулся на моей узкой койке. Сначала я посыпал блестящей сладкой хренью его задницу. О! Вот чего мне не хватало всю жизнь, вот о чем я, оказывается, мечтал! — Любишь сладкое? — спросил он. Голос его изменился; он был расслаблен. Ему тоже нравилось то, что мы делаем. — Люблю, — ответил я, облизывая его. Я посыпал сукралозой его всего. Я превратил его член в блестящий сладкий леденец и чуть, блядь, не умер от восторга. Две недели я был жутко занят, а в первый мой настоящий выходной он пришел без предупреждения. Принес пирожные. — Там миндальная мука, пшеничная, тростниковый сахар, натуральные сливки, еще что-то. И никакого синтеза, все ручная работа. Я не пробовал ничего из того, что он перечислил. Читал только когда-то. А теперь пытался осознать, что это все, — мне. Люк настоял, чтобы я съел их немедленно. Смотрел на меня и был так доволен, как будто это он ел самое дорогое и самое вкусное пирожное в Солнечной системе. Если существует гипергликемический оргазм, то это был он. Сейчас я думаю, что он сам был как то пирожное. Органическое счастье для моих рецепторов. Чистое инсулиновое, тестостероновое или какое там еще гормональное счастье. Было еще одно, странное и стыдное, чего мне до одури хотелось и в чем он мне не отказал. Однажды перед тем, как мы начали, я открыл на планшете свое личное дело, нашел медданные, все анализы и прививки за все годы. Показал ему. — Вот, — сказал я. — Давай без резинки. Он смотрел на меня странно. — Почему ты не потребовал от меня справку? — Хер знает. Подумал, что ты бы не захотел светиться. Хрен с ним. Давай. Я проверюсь потом. Его лицо выражало какие-то не те эмоции. Я бы ожидал отвращения и возмущения, а было похоже на жалость. — Дурак, — сказал он. — Ничем я тебя не заражу, но больше так ни с кем никогда не делай. Тебе еще в космос лететь. — А я больше ни с кем и не хочу, — сказал я. В тот раз он впервые остался у меня до утра. Сомневаюсь, что у меня встанет вскоре после приземления, но, пожалуй, это будет даже кстати. Я знаю, как доставить удовольствие мужчине, и не используя член. Нет, важнее то, что я знаю, как доставить удовольствие ему. Теперь знаю. Вместо того, чтобы смотреть наше «хоум-видео», я старался вспомнить те редкие разы, когда я просыпался, обнимая его. Я помнил, что обожаю его запах. Его волос, его пота, спермы. Вкус его слюны. Да мы, блядь, просто идеально совместимы химически! Только ни вкусов, ни запахов я не помню, а вкусовая пластина к дроч-костюму, — даром, что стоит как крыло звездолета, — уникальные вкусы синтезирует плохо. Не похоже. Наверное, дело в ферамонах. Его круглые пушистые ягодицы были созданы для моих ладоней. Не шучу. Мягкий живот без следа дурацких кубиков. Он казался мне таким невероятным. И едва-едва, но все же прощупывающиеся ребра. Плоская, почти голая грудь, никаких накаченных сисек, поросших густой шерстью. Ненавижу их всей душой, а после встречи с ним — особенно. Сейчас я все сбрил для гигиены и удобства, но, когда вернусь, отращу. И даже в подмышках. Неизвестно, почему Люк считает всю эту мою волосню привлекательной. Непонятно вообще, почему он выбрал меня: шкафов с квадратными челюстями на «Ганимеде-3» было достаточно, некоторые даже, как он, имели ученую степень. Перед последним предполетным карантином мы предстали перед всевозможным начальством. Я даже не сразу понял, что это тот же человек. Форма, прическа, осанка, выражение лица – все было другое. Зам по науке Катберт Льюис, инспекцией которого нас пугали полгода. Мой тонкий мальчик с нежной задницей, который так трогательно следил, чтобы я спал не менее семи часов... Каким же дураком я был. Он, казалось, даже не смотрел на меня, но потом меня предсказуемо вызвали к нему на ковер. Хартмана, главу экипажа, чуть удар не хватил. Он все шипел, что же я такого успел натворить, что сам Льюис, лично... «Льюис, — повторил я про себя. — Льюис». Если он меня отстранит от полета, я выйду в открытый космос без скафандра. Найду способ. В кабинете он не смотрел мне в глаза, двигался как-то дергано. Извиняться не стал. Да и о чем нам было говорить? Что ему жаль? Стыдно? Что сказать было нельзя? Это все ясно. Просто обидно. Давай уже, – думал я, – скорее, валяй, отстраняй. — Вот, — сказал он и протянул мне флэшку. Ту самую. — Прощальный подарок? — Тебе решать. Он отвернулся, отошел к столу, переложил какие-то бумаги и заговорил, не глядя: — Я хотел предложить гражданский союз. Я молчал. Пусть трахаться у людей и не принято, и стыдно, но потребность в эмоциональной близости никуда не делась. Гражданские партнеры могут брать совместные кредиты, автоматически наследуют друг за другом, живут обычно вместе... Хотя это все не то. Гражданский союз — это про доверие. Про иррациональное доверие, которое люди всегда будут хотеть испытывать друг к другу. — Если хочешь, прямо сейчас, — сказал он. — Я договорился. — Мне надо подумать, — перебил я. Сомнительная ответочка: заставить его мариноваться два года. Я это понял почти сразу после старта. Мой ответ вообще был очевиден с нашей первой встречи. На обратном пути выяснилось, что у нас серьезные неполадки с системой торможения. И Гиллан, может, и хороший штурман, но только в полете психика у него оказалась менее стабильна, чем на тестах. А на ручном управлении шансы на выживаемость у нас и так шесть из десяти. Блядство. Только жить соберешься, а тут такое. «Вот так вот, звезда моя. Извини, что-то меня распидорасило сегодня, раскис,» — сказал я воображаемому Люку и швырнул флэшку обратно в рюкзак. Прорвемся как-нибудь. Наверное. Да?