Академия Некромантии и Менталистики

      За завтраком, перед лекцией Дарайна, Лиам улыбался, постоянно что-нибудь роняя: то вилку, то салфетку.       — Возьми себя в руки, менталист недоделанный, — хохотнул Комли.       Пали рядом с ним тоже хихикнула.       Найдин сидела около Лиама и не обращала внимания, как через стол на нее смотрит Виск. Либо делала вид, что не замечает.       Они разговаривали о каких-то мелочах, обсуждали профессоров, но Лиам только и мог однообразно угукать абсолютно на все.       Когда у всего курса заиграли часы, Лиам подскочил первым, потому что ждал этой минуты целую вечность.       Они расселись по партам. Адепты, отдохнувшие на выходных, с новыми силами и пройдя самое трудное — первый шок от объема знаний, теперь сидели с улыбками и перешептывались.       Лиам слышал, как в воздухе кружилось слово «Марвин», и улыбался до ушей.       — Доброе утро, адепты, — раздался женский голос.       Профессор Оллфут прошла в центр аудитории и тут же строго посмотрела на Лиама. От общих улыбок не осталось и следа.       — Профессор Дарайн сегодня отсутствует, — сказала Оллфут, — но сможет провести занятие завтра вместо моей лекции.       Лиам посмотрел на пустой лист бумаги с чувством, что его предали. Он ужасно разозлился на Дарайна, хоть и понимал, что дела, наверное, были очень срочные и важные. Может быть, его вызвали в Магистериум, а может…       — На прошлой лекции мы с вами начали обсуждать… — начала Оллфут, даже не дав адептам переварить печальную новость.       Началась нудная и бесполезная до скрипа зубов лекция по Истории Магии. Все, что говорила Оллфут, Лиам уже читал. Но все равно он сидел и делал вид, что записывает. Комли незаметно подвинул ему свой листок, на котором были весьма комично нарисованы Оллфут с ножом в руке и лежащий на полу Дарайн.       Лиам улыбнулся краешком губ.       Тогда Комли пририсовал к Оллфут Фаера и добавил между ними сердечко. На фоне трупика Дарайна было очень смешно, и Лиам хихикнул.       — Лиам! — тут же среагировала Оллфут.       Пришлось сразу же потупить глаза и извиниться.       Чтобы не терять времени зря, Лиам поставил на бумаге жирную точку и стал смотреть в нее в попытке очистить сознание, но точка превращалась в зрачок, в центр Вечности, в самого Дарайна.       — Лиам, — позвал Комли.       Лиам поднял голову и удивился. Адепты расходились. Оллфут в аудитории давно не было.       Их компания уже была из пяти человек и стала крупнее, чем у большинства. Они расселись на трех пледах, и Лиам специально подгадал так, чтобы остаться поодаль от Найдин, рядом с которой тут же нарисовался Виск.       — Виск, тебя Фаер, кстати, не отпускал, — строго сказала Найдин.       Виск почесал бритый затылок:       — А я все равно не пойду, делов-то, скажу, что хочу быть менталистом, и всё.       Найдин не нашла, что противопоставить, и просто пожала плечами, раскрывая книгу по астрономии.       Виск, пользуясь тем, что она читает, разглядывал ее совершенно бесстыдно. Комли был занят разговорами с Пали, а Лиам, обхватив колени, смотрел в Озеро. Он думал не об Озере, а об Августе и Вив — еще одной сладкой парочке. Интересно, как давно они любят друг друга? С первого курса? Со второго? А может, еще до Академии? Или с тех пор, когда Дарайн поставил их в пару на практике?       «Два человека вглядываются друг в друга…»       «Если бы не мой щит…»       Лиам улыбнулся слегка, а потом вспомнил, как Дарайн посмотрел, услышав мысленное «Марвин», и снова покраснел, уткнувшись носом в колени.       Этого никто не увидел.

***

      Лиам привык к такой жизни — к друзьям, к профессорам, к фантомам, к иллюзиям, к Магистериуму, что нависал где-то вверху, как стол с ректором в золотой мантии. Он думал, что привык к Дарайну тоже, но когда тот вошел в аудиторию, покрылся мурашками.       — Доброе утро, — весело сказал Дарайн, тепло встречая радость на лицах адептов, — давайте, наконец, поговорим предметно о менталистике.       Профессор приложил палец к губам, раздумывая.       — Начнем с того, что все великие вопросы, то есть по-настоящему сложные вопросы о мире, начинаются со слов «как возможно». Как возможно сознание? Как возможна память? Как возможны сны?       Профессор улыбнулся, видя замешательство адептов.       — Но главной тайной мироздания уже три тысячи остается вопрос «а что такое разум?». Просто мозг? Где там тогда наши мысли и наши воспоминания? Где любовь? Где ненависть?       Дарайн сделал паузу, пристально заглядывая в глаза адептов, не преминув заглянуть и в глаза Лиама.       — Менталистика разрабатывалась мудрейшими людьми мира сего более двухсот лет, — сказал профессор, — и я вас огорчу. Терминов будет море. Выхлопа — по началу ноль. Но я, так и быть, буду развлекать вас иллюзиями, чтобы вы не отчаивались.       Он улыбнулся настороженным и уже немного разочаровавшимся адептам.       За спиной профессора вдруг пропали стена и пол, а на их месте появился синий, ослепительно блистающий океан, тянущийся до горизонта. Адепты ахнули, жмурясь от блеска волн.       — Давайте представим, что разум — это океан, — сказал Дарайн, — всезнающий и бесконечный. Это важно. Если знаешь все, если не имеешь конца, то тебе ничего и не нужно, правда? А теперь представим…       Профессор поднял из океана сферу воды, и она осталась висеть. Океан исчез, появилась темнота, посреди которой парил и профессор на своей половине аудитории.       — Представим, что кусочек океана попался в ловушку. И остался один. И он больше не бесконечный, а весьма конечный и замкнут внутри Барьера, из которого ему не выбраться. И он ничего не знает. Ничего. Пустота. Но до него начинают понемногу долетать какие-то звуки, какие-то образы. Он не понимает, что это. А это мама поет своему младенцу колыбельную. Но для разума не существует мамы. Он — кусочек океана, никакой мамы нет, ему не знакома жизнь каких-то там людей. Но вот три года спустя разум, прежде повторявший звуки в попытках ассимилироваться в среду, сказал «мама», когда понял, что женщина, каждую ночь поющая ему колыбельную, это, оказывается мама. И вот он учит слова, он запоминает людей, разум постигает доступные ему кусочки мира…       Дарайн остановился.       — Самоосознание. То есть осознание себя самого происходит у детей в возрасте от трех до четырех лет. Да, ваши первые воспоминания — это оно и есть. Начало самоосознания, начало вашей личности. Это тот момент, когда разум осознал свою отделенность от мира. Он разделил мир и себя. Он понял, что время идет, что мир меняется. Разум вдруг пришел к выводу, что возможности его познания растут, и тогда решил, что надо… записывать.       Адепты заулыбались.       — Я не шучу, — качнул головой Дарайн. — Ваша личность — это иллюзия. Потому что если стереть вам память, пропадет и личность. Верно?       Профессор дал адептам хорошо подумать, но помог:       — Личность узнала бы маму. Без памяти — вы прошли бы мимо неё не обернувшись.       Теперь с Дарайном согласились даже те, кто сомневался или путался.       — Но когда я говорю слово «иллюзия», вы же понимаете, что я не просто так его говорю? — улыбнулся Дарайн. — Оно ведь что-то значит для профессора менталистики, да?       Студенты засмеялись.       — Вы думаете, что это будет, наверное, какой-то сложный термин? — спросил с подвохом Дарайн и обвел взглядом аудиторию. — А все просто. Двести лет маги бились над вопросом о том, как возможна иллюзия и что такое человек. Знаете, к чему пришли?       И снова пауза. Адепты притихли.       — Иллюзия — это творение разума. То есть то, что разум способен создавать. Он, как выяснилось, годен всего-то на две вещи: постигать и творить.       Вверх вскочила рука, адепты посмотрели на Пали. Дарайн кивнул.       — Что творил тот большой океан разума? — спросила Пали, волнуясь.       Дарайн улыбнулся:       — Ну и вопросы у вас, конечно.       Адепты засмеялись, и Лиам улыбнулся тоже, хотя до этого ловил каждое слово, которое произносит профессор.       Дарайн ответил:       — А представьте, что вам не о чем думать, нечего желать, некого любить, нет снов, нет боли, нет тела, нет ничего. Что вы будете творить с помощью волшебства? Жизнь и природа уже спелись. А вы?       — Время, — также уверенно ответила Пали и успокоилась.       Дарайн довольно улыбнулся. Точнее, только Лиам во всей аудитории понял, что это была довольная улыбка.       — Вернемся к иллюзии личности, — сказал профессор серьезнее. — Я уже сказал выше, но напомню, что личность заключается в памяти. Чтобы быть собой, нужно себя помнить. И на этом моменте вступает наш важнейший термин. Линеарность. Этому сложному термину есть два аналога в бытовом немагическом обиходе: душа и память. Но они для вас, в общем-то, бесполезны.       Шар воды и пустота исчезли, вернув всех обратно в реальность. Но перед профессором парила большая лента из трех линий, которая извивалась, наматываясь на катушку, и брала начало из пустоты.       Дарайн стал объяснять:       — Память, например, можно сказать, основная линия в линеарности. Это картинки, звуки, запахи, текстуры, температура — все, что вы чувствовали органами чувств. Вы легко можете вспомнить яркие моменты, но только фрагментарно, потому что абсолютная память бывает только у сильно менталиста.       На этих словах Дарайн игриво посмотрел на Лиама, от чего у того сердце подпрыгнуло в груди.       — Но вот эта беленькая линия — часть линеарности, которая называется Обстинанта. В народе говорят «сознание» и «ум», в котором «мысли». Но и это не совсем верно. Обстинанта устроена сложнее. Она — штаб, операционная и зрение разума. Это два его ока. Одно обращено в линеарность, второе — вовне. Но она больше, чем два ока. Все, что делает менталист в рамках магии, он делает своей обстинантой. Сознательно, по-простому. Так что именно обстинанта — ваш меч и ваш щит.       Лиам при слове «щит» немного покраснел.       Дарайн продолжал:       — Когда вы вспоминаете что-то, то ваша обстинанта смотрит в линеарность. Но ведь она часть самой линеарности, правда? Поэтому она не может увидеть себя.       Дарайн сделал паузу на подумать.       — Вы никогда не сможете вспомнить свои мысли. Вам будет казаться, что вы их помните, но это будет просто подмена былой обстинанты на текущую, и вы не сможете разобраться, это «мысли прошлого» или «мысли настоящего». Пытаться это сделать не нужно, так вы только запутаете себя и быстро устанете.       Профессор снова посмотрел на Лиама, и тот понял, что, видимо, это и происходило. Он хотел от своей линеарности невозможного и направлял магию на это.       — Мысли вы думаете не словами. И прочесть их невозможно. Но обстинанта выхватывает, например, образы вашего прошлого, и их можно увидеть. А еще, самое главное, можно увидеть третью линию. Вот эту, — показал профессор на черную полоску ленты, — она называется Тенебрис.       После паузы он продолжил.       — Тенебрис — это эмоции. Тревога. Радость. Удивление. Желание. Любовь. Вообще все, что вы можете испытывать, разум записывает на тенебрис линеарности. Пожалуй, что такое линеарность, вы теперь знаете. А если не поняли, не отчаивайтесь, у меня всегда открыт кабинет в профессорской и я буду объяснять, сколько нужно.       Когда Дарайн сказал это, многим адептам, сидевшим напряженными, сразу полегчало.       — Ну что, двинемся дальше? — улыбнулся профессор.       Лиам осознал, что голова кружится от недостатка кислорода, потому что он забыл, как дышать.       — Все «очищали сознание», как я задавал? — спросил Дарайн, будто переводя тему.       Адепты кивали.       — Вы, на самом деле, закрывали внутреннее око обстинанты, оно называется интроспекция. Интроспекция, запишите термин. То есть вы ничего не вспоминали. Внешнее око называется перцепция, то есть восприятие. Но так как я просил концентрироваться на чем-то одном, то круг перцепции сходился в одной точке, а значит, ваша обстинанта почти ослепла. Почти. Совсем закрыты глаза у нее бывают, только когда вы без сознания. Во сне же царит без вашей воли интроспекция, которая как хочет гуляет по вашей линеарности, придумывая витиеватые картинки, — он улыбнулся. — Наше время подходит к концу.       Адепты переглянулись и стали шептаться.       — А можно еще минут десять? — спросил кто-то сзади.       — Как маг времени — могу и двадцать, а как профессор — не могу, — ответил Дарайн и сразу подбодрил: — Зато какое я вам дам задание! Спускайтесь, подходите.       Адепты стали выбираться из-за столов.