Скованные

      Он не помнит, когда это началось. Он не сможет назвать ни день, ни месяц, ни даже год, когда пришло осознание конца. Просто однажды, проснувшись в особо жаркий летний день, он подумал о нём. Это был июнь 2016? Август 2018? Это будто было всегда вместе с ним: в дыхании, во взгляде, в каждом прикосновении к чужому запястью. «Я забрал тебя у всего мира» - а мира не существовало в те мгновения, когда он отдавал всего себя чужим рукам, чужому голосу, чужому взгляду. Он тонул в этом омуте снова, глубже, чаще, будто бы готовый выплыть в последний момент. И никогда не выплывал.

И теперь я хочу всё и сразу: дай мне полный контроль над словами, над духом, над мыслью, над волей, над сердцем, над альфа, над бета, над прима, над разумом.

      У вас было ощущение полного погружения, когда стираются границы так сильно, что ты не понимаешь: это твои чувства или чужие? И достаточно ли сильно болит или как в песне «болит недостаточно сильно»?       Но болит недостаточно сильно – и поэтому Арсений в омут с головой, из сердца не вон, со стоном и скрежетом лезет глубже, пытаясь добраться до того первозданного, что когда-то обрёл. Ломает сильно, грубо, тисками выкручивая каждый стон, сорвавшийся с губ.       – Ты мне не нужен, – очередное сорвавшееся с губ, глаза в глаза, а в зеленом омуте та самая горькая усмешка. Губы так близко, потянись, коснись, ощути чужое дыхание. Помоги прийти к пониманию, не топи. Пожалуйста. Дай возможность понять: это мои чувства или твои? – Ты мне не нужен, Шаст. Не нужен.       А внутри набатом: «отпусти». Себя или его? И он отпускает (или опускает руки на чужие плечи), прижимая лишь теснее к себе, задыхаясь от желания просто быть. Кто говорил, что «Новогодний стрим» – идея хорошая? Там, за холодной картонной стеной, смех, веселье, очередной вброс: «они пошли делить тапочки?». А здесь лишь зеленый омут, готовый на всё: утопить, утонуть, но не отпустить.

А ты сам готов?

      – Когда ты в Питер? – кольцом рук окружил, оплел, утыкаясь холодным носом в лохматую темную шевелюру. – К Алене.       – Утром, – и не нужно опровергать или подтверждать, оба знают, что он уедет, вернется туда, не уйдет. Так было всегда, каждый день и каждый месяц, тянулось годами.       Было ли это когда-то не одержимостью, не манией быть, а просто мягкой платонической любовью – этого он не знает, а знает ли Шаст? Был бы он когда-нибудь просто влюблён? Что было в самом начале - до появления бога – до их первого поцелуя?

Если можешь – кричи.

      И он сдаётся: тянет на себя, не способный оттолкнуть достаточно сильно, чтобы тот понял одну простую истину. Он его не любит. Он ему не нужен. Он справится и без него. Он наберется сил, немного терпения, а потом отпустит. Правда. Нужно лишь немного времени.

Если можешь – кричи.

      Поцелуй выходит настойчивым, жалким, без нежности и тех чувств, о которых все поголовно мечтают – люби меня, пожалуйста, люби. Пальцами оглаживают короткий ёж на голове, ощущая себя в глупом фильме: вот сейчас он закатит скандал, потому что прическа изменилась, откроется дверь и их все увидят. Но все ведь знают, просто молчат. Арсений уверен в этом, поэтому даже не пугается скрежета дверей (в голове собственной), не отрывается от губ, тела, взгляда потухших глаз.

Обещанный твой мир на ладони мне мал. И теперь я хочу всё и сразу. Дай мне полный контроль?