Скованные

      Реальность накрывает постепенно, никогда не происходит это резко и внезапно. Всегда по кусочку, по частичке, но реальность заполняет собой каждый миг жизни, совсем не давая возможности помечтать о том–о сём, о чём не принято говорить открыто, не скрываясь. Пропитанный ложью брак – пропитанная ложью жизнь – приторно–лживые признания в любви – реальность, в которой жить приходится из раза в раз, а потом появляются эти вылазки: тур, концерты, технички, съемки. И вот ложь и не ложь совсем, а просто плохо скрытая правда, которую прикрыли брезентом, будто если вид сделаешь, то и не заметишь это совсем. А ему бежать хочется всё дальше от дома, потому что дома дышать тяжело, думать невозможно, существовать, просто существовать так тяжко, что всё взрывается в какой–то момент. Это происходит в одно прекрасное утро, в пятницу, когда выходные успешно проходят, а он на одном месте остаётся: «я люблю тебя, Алёна», «я не люблю тебя, Антон?». Решение принять оказывается проще и легче, чем ему казалось. Мысль о чём–то неправильном настигает в один момент, когда он уже стоит у входной двери, а в руках сумка дорожная, на столе – записка. Вот так трусливо он ещё никогда не сбегал из дома родного, но сейчас Питер – удавка, поэтому он дверь захлопывает, искренне надеясь на то, что Алёна – женщина умная, она поймет, она всегда понимала.       

      Шаг за 20, руки мокрые

      Мне не хватит ни сил, ни локонов волос

             Выбор конечной станции не так велик, да и, честно говоря, выбора и нет, есть видимость выбора. Путь слишком известен и понятен, чтобы сомневаться: сапсан – Москва – такси – квартира – Антон. В квартире нет никого, и внезапно видимость правильного выбора исчезает, замещая собой лишь пустоту внутри (Арсений иронично сравнивает себя с этой квартирой, которая без Антона не ощущается правильно, как ощущаться должна). И первая мысль – вернуться в Питер, кто бы мог подумать, что побег станет практически единственным решением, которое будет применяться из раза в раз. А потом осознание плавно настигло: дома не ждут, Алёна уже наверняка проснулась и записку прочитала, отсутствие звонков – яркое тому доказательство.       

      Прошлое хочется вырвать из них

      Горло полное, город сохнет

             Выдохнув спертый от тяжести воздух (от чего тяжесть появилось – неизвестно, неизвестно и то, почему тяжесть уже какую неделю подряд не выпускает из объятий своих крепки), Арсений разулся и разделся, на привычный крючок ключи свои повесил, сумку – в спальню. Квартира будто не изменилась совсем, отголосье парфюма Антона ощущалось дрожью на поникших мужских плечах, когда он на кухню прошел, ожидая увидеть привычный вид кухни, какой они ее оставили в прошлый раз. Неделя – срок короткий и огромный одновременно, особенно когда тебе не пишут (потому что ты заблокировал) и не пишешь ты (потому что гордый, чтобы писать самому, а доводы, что Антон написать и не может не принимаешь, потому что захочет – найдет способ, переводы на карту ещё никто не отменял). Сначала казалось, что Антон просто занят, поэтому не пишет, потом – что он обижен (онлайн ведь заходит), а потом стало всё равно, и контакт отправился в блок.       

      Умри, если меня не любишь

             Но и тогда не изменилось ничего, и вот проходит день–второй–пятый из семи, а тишина всё остаётся прежней. Арсений мог бы предположить, что Антон просто слишком занят чем–то в объятиях Ирины, только вот Кузнецова активно истории выставляла, в Воронеже находясь, Позовы семьёй уехали в какой–то домик, Сереженька – на Бали. И вариантов не осталось резко, потому что остальных друзей Антона Арсений знал плохо, с кем тот мог быть занят – неизвестно. Макар? Джабраилов? С Минскими? Тусовки разные были у них всегда, у одного – Питерская богема, у другого – Московский рейв.              – Арс? – чужой голос из размышлений вырывает резко, без анестезии, от чего мужчина на короткий миг даже теряется, не осознавая, что стоящий перед ним человек – Антон, держащий в руках пакеты с продуктами, его Антон, на шее которого нет никаких новых отметин, на лице – недельная щетина, а в глазах столько непонимания и горечи, что захлебнуться можно.              – Почему ты расстроен? – срывается с губ быстрее, чем хотелось, потому что горечь в глазах чужих плещет буйством, от чего зелень темная–темная, как самый густой лес еловый.       Только вот Антон не отвечает сразу, не бросается в объятия, не старается любовью своей окружить. Антон к холодильнику спокойно проходит, продуктами тот забивает, а взгляд то и дело цепляет то брокколи, то йогурты вишневые, то спаржу, которые Шастун терпеть не может, не ел никогда и не готовил. Движения методичные, четкие, будто отрепетированные, только вот плечи выдают того довольно быстро – напряжение такое, что еще мгновение, еще секунда – взорвётся. Попадаться Антону под руку не хочется: злился тот редко, но метко, от Шастуновского крика всегда хотелось поморщиться и посоветовать сходить тому на вокал, зря талант пропадает. Испытать гнев на себе – дело заведомо проигранное, поэтому Арсений предпочитает не тропиться: шаг, ещё один, ладонью по лопатке мужской проводит, ощущая, как тот моментально напрягся (хотя куда ещё сильнее), Арс замирает прямо так, сжимая пальцами черную худи (свою же, которую Антон под шумок себе забрал). Им требуется пара долгих мучительных секунд, прежде чем Антон наконец–то слегка расслабляется, вновь приступая к заполнению холодильника, а Арсений – что Арсений, врезается в тело чужое торопливо, потому что добро дали. Объятиями душит другого, а задыхается сам.       

      Я ломаю руки, я ломаю губы.

      Я ломаю твоё тело насквозь

             Голодно, жадно обвивает руками, лбом упираясь меж лопаток, где удары сердца чужого так хорошо слышны. Разговор им так необходим, так нужен, но пока объятия – спасение, возможность мыслить здраво, потому что вот он рядом, стоит, зажмурившись.       – А–аарс, – совсем тихо тянет, выпутываясь из кольца рук, – нам поговорить надо. Ртом. Сейчас.       Говорить не хочется, хочется снова ощутить тепло тела родного, однако Арсений кивает покорно, потому что горечь в глазах чужих не ушла никуда, лишь стала тянущей такой, как болото. В гостиной тихо совсем, им давно пора было купить хотя бы часы, чтобы не так душно было, однако это дело уже упущенное. Арсений садится на диван, Антон – в кресло, совсем рядом, руку протяни – коснешься бедра Поповского. Однако руку не тянет никто, бедра никто не касается, всё остаётся в положении таком же. Разговор хочется начать каждому, а как начать – загадка, потому что как не начнешь – наткнешься на непонимание, ведь претензии у каждого есть, осталось высказать их и не потерять друг друга (а лучше себя не потерять).       – Ира с квартиры съехала пару дней назад, – начинает Антон издалека, пальцы в кольцах своих переминая и на Арсения не смотря. – Расстались сразу после твоего отъезда. И моего появления в блоке, – начинает хоть и издалека, но расстояние сокращает стремительно, первую же претензию выплевывая и взгляд поднимая, в котором горечь в злости нарастающей тонет. – Не объяснишь мне, как я там оказался? И почему? Под крыло женушки нырнул и всё, можно хуй забить?       – Ты не писал.., – продолжить, однако, Арсению не суждено, клокочущая в Антоне злость едва ли даст ему хоть слово вставить.       – И ты не писал! Не звонил, не писал, хуй пойми зачем ролик скинул Ире и пропал, сам Антошенька с проблемами своими ебись, легче может станет, – вдох тяжелый, глубокий. – Почему ты думаешь, что я бегать должен за тобой? Мужик, сорок лет, а ведешь себя как школьница, не знающая прыгать на члене или за учёбу взяться. Определись, Арсений. Определись! Я бегать устал: то к тебе, то от тебя. Биполярка ебашет тебя не по–детски, а я спокойствия хочу, понимаешь? Не хочу я думать о жене твоей, не–хо–чу! Ты хоть представляешь, что я ощущал каждый раз, когда она на съемки приезжала, а ты ведь муж из себя невъебенный: Алёночка то – Алёночка сё, вот тебе кофе, вот тебе пледик, пошли познакомлю со всеми. Антон? А кто такой Антон? Знакомы? Нет, не с ним я утром на квартире трахался, не ему сосал в подсобке, он же с Ирой сколько–то там лет в отношениях счастливых. Каждый раз! Каждый раз, Арсений, понимаешь?.. – стихает под конец речи, выдав, кажется, всё дробью, не разграничивая эмоционально ничего.       Антон иногда думает, что Арсения недостоин, а потом думает, что Арсений недостоин его, потому что заебал со своими загонами и себя, и других. Сначала ведь правда казалось, что они поиграются и разбегутся, ну просто два мужика решили поэкспериментировать, потом казалось, что Арсений от Алёны обязательно уйдёт, Антон ведь не любовница, это другое совсем! Не как в этих глупых историях в интернете! У него все иначе, Арсений его правда любит и от жены уйдёт, наплевав на годы брака и ребёнка общего. А потом накрыло осознание, что никуда Арсений добровольно не уйдёт, ему на стульях двух сидеть удобно. Вот вам и пики точеные, и хуи дроченые, выбирать между которыми не пришлось. Усталость накрыла неожиданно на самом деле, в тот знаменательный вечер, когда Ира видео показала и из квартиры ушла. Ночью Шастуну пришлось многое обдумать, с Позом созвониться – услышать, что они с Арсеном оба ебланы беспросветные, однако удалось и совет получить, которым Антон воспользовался. Дмитрий всегда был человеком умным, в браке много лет, поэтому совет: «отстранись, выдохни, пусть сам проявит себя» принял и понял. Не сработало так, как ожидалось, потому что Арсений – королева драмы, просто заблокировал его, даже не пытаясь поговорить.       – Я от Алёны ушёл, – глаза в глаза, медленно, с расстановкой. – Понял всё. Или часть. Это тяжелая неделя была, Антон, можешь обнять?       Дважды просить не приходится, секунда – и тянет, сжимает, на диван к Арсению пересаживаясь. Топит в своей медвежьей хватке, губами макушки лохматой касаясь. Кажется, у Арсения план стать самым настоящим домовенком Кузей, других объяснений его прически нет. В объятиях тепло, уютно. В объятиях Арсения как у бабушки дома и в самом лучшем блядском борделе одновременно (дай бог бабуля с того света не узнает об этом никогда, потому что иначе после смерти у Антона состоится самый странный разговор за всю живую и неживую жизнь).       – Зачем же ты тогда видео скидывал? – шепчет Шастун, глаза прикрывая.       – Какое видео?       Осознание ударяет сильно, наотмашь, будто пощечина сильная–сильная, след красный на коже остался бы наверняка. Арсения Антон отстраняет, в голубо–невинно–хитрые глаза заглядывая, надеясь смешинку там увидеть и услышать: «да я прикалываюсь, я скидывал, кто ж ещё». Только вот в голубизне непонимание, никаких намеков на шутку, лишь недоумение, застывший вопрос.       – Так какое видео, Шаст?       – Наше.       Вы когда–нибудь видели небо, что тучами заполняется? А теперь ускорьте приход туч в несколько раз, затемните, фильтр мрачный наложите и добавьте контрастности. Арсений – сгусток туч, гроза виднеется в глазах, гром уже слышится на периферии.       – Хочешь сказать, что кто–то скинул Ире видео, где мы занимаемся сексом? – кивок в ответ легкости не добавляет совсем. – И это не ты, и это не я, – снова кивок, дыхание спертое. – Чей телефон взломан? – вопрос повисает скоплением энергии беспросветной, выход не виден совсем. Куда бежать, что говорить, кому жаловаться? – Нам к Стасу надо.       – Ты хоть представляешь, что Стас с нами сделает, когда узнает? – вырвав руки из цепкой хватки, Антон с дивана практически соскочил. – Мы же наконец–то сошлись, наконец–то только мы, вместе, а это благодаря хуй пойми кому. Класс, Арс, здорово!       – От меня ты чего хочешь? Не я видео отправил, – фыркает звонко, шумно, руки скрещивая по привычке. Ёж самый настоящий, не иначе.       А в ответ фырканье такое же звонкое, потому что никто не говорил, что Антон ежом быть не может, что драму не умеет устраивать и психовать, если хочется–колется. И здесь по драме нужно опять дверью хлопнуть, однако Антон себя стопорит, взглядом останавливает и Арсения, готового сорваться в любую секунду. Тому повода не давай – уйдет, звон в ушах от хлопка входной двери стоять будет. Головой качает отрицательно, практически предупреждая: уйдешь – пиздюлей отхватишь, и Арсений не уходит, лишь снова надувается весь, брови сводя.       – К Стасу – так к Стасу, он в офисе должен быть.       

***

      Едут в тишине, каждый на месте своём привычном: Арсений тянется весь на пассажирском, умещая свои 190 см в салоне, даже не испытывая дискомфорт, благо Шастун – парень умный, машину купил большую, заботясь о собственной тушке колончевой, ни в одной машине не помещающейся. Арсений вот так сходу даже прошлую машину Шаста не вспомнит, ощущение, будто тот всегда с тахо своей был. Это не Серега, машины меняющий чаще, чем мог бы себе позволить, не Димка с любовью к «семейным», не сам Арсений, машина которого на парковке у квартиры московской стоит уже не первую неделю. Надо – яндекс–такси, не хочешь яндекс – вот тебе Шасто–такси. Удобненько получается. Удобно ещё ощущать тяжесть ладони Шастуна на бедре собственном, тяжесть эта не обязывает, не заставляет, она просто грузом приятным есть. Это не вопрос сексуального возбуждения, когда разок по бедру провели – и вот вам член колом, им давно не по пятнадцать, даже не по двадцать пять, это вопрос преданности, безоговорочной отдачи.       Зависимость – страшно. Но осознание зависимости – первый шаг на пути к исцелению. Иногда Арсений думал, что он эту зависимость выдумал, он ведь без Шаста прожить может, просто не хочет. И Антон без него спокойно сможет жить, работать, однажды даже влюбится в кого–то. Зависимость – слишком непонятная величина, никогда никто не объяснял, что пора относить к ней, а что – не стоит, что является нормой. Иногда Арсению кажется, что он задыхается, когда Антон не рядом, а иногда дышит абсолютно нормально, жизнь не останавливается, планета продолжает вертеться, дыхание остаётся в норме. Он пытался анализировать это, чтобы понять, когда всё обостряется, и понял, что ничего не понял, потому что периодов обострения нет, это фоново есть постоянно, просто порой дел слишком много, чтобы думать о парне долговязом.       

      В бледно–белом цвете тонут города

             В офисе тихо не бывает никогда, вечно кто–то снуёт то здесь, то там. На этаже работают команды разные, тишина – видимость работы, не более того, потому что все знают, что это улей самый настоящий. Шум на этаже стоит знатный, кто–то им руки тянет для рукопожатия, кто–то с кем–то болтает, а в их офисе, на удивление, нет толпы, лишь Стас в одиночестве гордом на троне офисном восседает, роясь в ноутбуке, на шум зашедших практически не реагирует: взгляд поднимает, улыбчивые морщинки у глаз собираются.       – У вас же отгул, – бегло на календарь, – до понедельника, ещё два дня. Что тут забыли?       – У нас проблемы. Кто–то имеет доступ к моему телефону или телефону Антона.       

      Я рассказала маме, чёрт возьми

             И вот морщинки–улыбки исчезают, хмурость Стасовскую возвращая на свое место законное. Услышать о проблемах – проблема, с этим никто и никогда не хочет сталкиваться, а едва столкнулся – хочется переспросить, убежать, закрыть глаза и уши, мол я в домике, отстаньте.       – Что слили?       – Видео.       Звонко и шумно дышит, практически свистит как чайник, а в голове шестеренки работают – работают – работают: кому это надо, зачем, кому скинули, что потребуют, как вычислить.       – Кому?       – Ире, – Антон аж пальцы все скручивает, плюхаясь в кресло, следом за Арсением, садясь напротив того.       Молчание тяжелое, гулкое, какое бывает в самые ответственные моменты, в самые неловкие (когда шутка не удалась), звон клац–клац по экрану не разбавляет совсем ощущения тяжести. Им приходится томиться и вариться в мучительных размышлениях не так долго, потому что проходит пара минут – и дверь распахивается, Дрона запуская.       – Андрюх, надо вычислить, кто, когда, что и с чьего телефона изъял. Получится? Вы справитесь?       – Конечно, – ухмыляется мягко, как умеет, на горе любовников даже без осуждения смотря, дело ведь бывалое, вечно кто–то кого–то взломать пытается. Телефоны забирает без болтовни лишней и офис покидает спешно, за собой прикрывая дверь.       – Ну что, – сжимает пальцы в замок, таки вновь на Шастунов смотря, – вам же говорили: аккуратнее! Ну спите вы, ну пожалуйста, но будьте аккуратны. Меньше провокационных слов, действий. Забыли, где живёте? Напомнят быстро. А если бы видео слили в сеть? Вы хоть представляете, что было бы, увидь это хотя бы десятая часть ваших поклонников, шипперов, фанатов? Дрон с пацанами, знающими о вас, поработает, телефоны вам вернут, когда узнают. В понедельник скорее всего. Есть же запасные телефоны и симки? Будьте на связи с них.       В ответ – кивок, потому что понимают оба, потому что к последствиям таким не готовы. А если, а вдруг, а что потом? Это станет концом не только карьеры, но и, скорее всего, концом отношений романтических, концом взаимоотношений с семьёй, а друзья–знакомые – не все ведь готовы к подобному. Шутки шутить про пидорство каждый может, а пойти и принять от своего друга такое – не каждый. Все ведь, шутя подобное, в душе надеются, что это происходит с кем–то чужим, не с их друзьями\семьёй\коллегами.       – Спасибо, Стас.       – Идите уже, – рукой в сторону махнул, улыбаясь едва–едва заметно, ну а как злится на ебиков, столь полюбившихся за столько лет.       

      Умри, если меня не любишь