Скованные

      Я закрою глаза, вижу тебя, хочется сказать: «привет», но тебя нет.

      Эти отношения – город потерянных надежд, где шумно и многолюдно, а в лица загляни – безликость, будто нет тех, кто окружает. Всегда всё, будто сейчас не возьмешь – потеряешь обязательно. Это не было скучно и уныло, это было ярко, громко, резко, до сбитого дыхания от сюрпризов, до покрасневших от поцелуев губ, до боли в лице от улыбки счастливой; до громких рыданий от обиды детской – не позвонил, до битой посуды от недоверия и неверия в самом начале отношений, до тихих просьб: «не ври мне, пожалуйста». Долгое (слишком долгое) время даже казалось, что это пример семьи настоящей, отношений счастливых, где по утрам поцелуи в щеки, а по вечерам полустоны в изгиб плеча мужского, до дрожи в коленях от подарков на годовщину свадьбы, до «я буду любить тебя вечно», а потом простое и лаконичное «прости» на белой бумаге.       – Какой же трус, – брошенное на эмоциях, но правдивое, четкое, отражающее всё и ничего одновременно.       «Какой же трус» – что не смог остаться, поговорить, подумал, что не прощу, не приму, оттолкну.       «Какой же трус» – что принял решение за двоих.       «Какой же трус» – я прощу, просто останься.       Алёна не сказать, что удивилась сильно, увидев послание, едва стоило глаза размокнуть. Это не было чем–то спонтанным, к этому шаг за шагом они двигались ровно неделю. За семь дней был создан Богом мир, за семь дней был сломан мир семьи Поповых, будто не было тех десяти лет брака счастливого, а ведь было больше, гораздо больше. И это больше – сонное, с лохматыми косичками, выплывшее из детской.       – А где папа? – совсем тихо, будто Морфей еще не отпустил, будто вот–вот снова в лапах своих спрячет.       – Он по работе уехал. Ты же знаешь, – дочь на руки, а внутри всё мнётся–жмётся, – он у нас такой работяга! За ним дядя Антон приехал, у них срочное–срочное дело, мышонок.       А дело срочное такое, что о дочери не вспомнил даже. А дни отцовства соберешь – и года не наберется. Сначала это были первые моторы, потом – туры, концерты, популярность. И казалось, что закончится однажды, когда устанет наконец–то. Казалось, что вот сегодня он вернется домой и скажет: «а поехали на отдых всей семьёй?», а вместо этого всё больше и больше съемок: реклама, фильмы, сериал, «Громкий вопрос», «Истории», «Спортивный инстинкт». Сейчас – «импровизаторы», съемки ведь совсем скоро начаться должны, уже даже утверждено и заверено, что канал сменили, что руководство другое, что свободу дали: «Антона трогать хочешь – трогай». А он трогать будет наверняка, ещё ни разу сдержать себя не смог.       Брак Алёну устраивал на самом деле, мужем Арсений был хорошим всегда, отцом – не очень. Помнит знакомство в театральном, куда малышка Алёнушка с подругой пришла, чисто в роли поддержки, а там он – весь такой активный, «большой, собой заполняющий всё и вся», в том числе и начал сердечко медленно заполнять, помнит первые неловкие свидания, где каждый хотел казаться лучше, чем есть на самом деле, помнит знакомство с родителями, с Серёжей, помнит свадьбу и переезды с квартиры на квартиру, пока не купили наконец–то свою, домашнюю, где всё – они. И свидания были за эти года, и глупые ссоры из–за ревности Арсения, и усталость, и нежность, и страсть, и крики, и слёзы. И казалось ведь, что достигли наконец гармонии, где каждый на месте своём: Арсений тогда романтичным таким стал, подарки дарил, сейчас–то Алёна умной головушкой понимает, что он так за измены извинялся, пытаясь перед самим собой себя же отбелить, а если по времени эти подарки посчитать, всё сверить – больно, до сжатых пальцев, потому что измены не месяцами даже нужно измерять, а годами. Долгими годами лжи и предательства.       

Они то дерутся, то в карты играют,

Они то влюбляются, то изменяют.

      

***

      

Вот тут и появляется реальный кукловод

      Играет Арсений уверенно, это знает Антон не понаслышке, ловя то игривые взгляды, то взгляды полные непонимания, то обиды, то нежности запредельной. За час. Эмоции у Попова вещь нестабильная, серьезностью от того и за километры на несёт, потому что он безумие, сумасшествие в каждом взгляде и поступке, внутри сорокалетнего мужика сидит неугомонное спермотоксикозное существо лет двадцати, которому всё и сейчас, с грозным хвать и топ, моё и не отдам никому, а ещё через час: «Шаст, отъебись, я занят».       Это игра, которая настолько въелась в жизнь, что Арсений иначе уже и не может. Может хотел дать таким образом отпор родителям, может образ был создан для съемок, может исключительно для защиты хрупкого и нежного «я», но факт фактом остаётся, как его не назови – мальчик играет, маски перебирая в своем гардеробе необъятном, где для каждого своё, будь то «Импровизация», «Громкий вопрос», отношения с Алёной, секс по пьяни с Шастуном в туалете клуба. Везде остаётся неизменным одно – Арсений, тщательно выбравший своём амплуа на сегодня, а не дай Мерлин ему ошибиться…       

Но стоит лишь дернуть за ниточки души –

И весь этот кукольный домик навечно разрушен.

             В принципе, выходные проходят достаточно спокойно, если не считать нервного мужика в общей квартире, ходящего то из одного угла, то из другого. Антон привык к такому Арсению быстро, стоило им лишь однажды переспать, а на утро такой же маяк в номере ходил, мозг похмельный раздражая. Подпирает голову Антон рукой, меланхолично помешивая черный чай ложечкой, глазами за бегом этаким наблюдая: туда–сюда, тик–так, туда–сюда, зырк на часы настенные. До выезда в офис буквально десять минут, вырванные Антоном на чай, потому что Попов готов был рваться сразу после звонка будильника – в шесть, мать его, утра. Он Арсения, конечно, любил, но в данный момент рад был этому не от всего сердца, а так, процентов на семьдесят.       – Ты можешь перестать стучать?       – А ты сучить?       – Пошел нахер.       Раздраженно, зыркая голубизной своей, садится, умещая и концентрируя активность на кухонном табурете, пока от Антона слышно лишь сёрпанье и хлюпанье чаем горячим, понять и простить того можно, поэтому Антон понимает и прощает, привыкший к сучьей стороне мужика своего, неспособного не огрызаться и не смотреть волком на всё, что в его системе кардиган не укладывается. Понятна и нервозность, сопровождаемая теперь постукиванием ложечкой по столу (а вот только сам на стук жаловался) – сегодня они узнают и про слив, и про последствия, и нужно разобраться с разводом, завтра первые моторы. У всех на грани, у одного – до пустоты в глазах голубых.       В офисе привычно шумно и активно, ходят и бродят все, кому не лень. Макс кому–то агрессивное сообщение клацает, долбит по экрану, на диване развалившись. Оксана объясняет команде грима кому как надо, а кому – не надо, опасно, лучше не рисковать кисточками. В кресле восседает Стас, а пацаны устроились за столом, активно пытаясь не заснуть. И даже Серёженька не опоздал, но смотрит угрюмо, явно уже с жалобами от Алёнки, что муж такой–сякой, муж ушел, а может просто ночка тяжелая выдалась, звание тусер просто так не получить, работать надо усее-ердно, умее-ело.       – Здарова, – Антон жмёт руки, а Арсений ограничивается понурым кивком, рядом с Серёжей падая и заглядывая тому в телефон.       – Они знают? – вместо приветствия бросает Стас, таки выныривая из ноутбука, а после, видя виноватые лица бибы и бобы, коим нарек их утром про себя (мем попался просто), вздыхает. – Заяц, девочки, дайте нам минутку, нам надо посплетничать.       Дрона не зовёт, это Антона успокаивает на короткий миг, пока он ждёт ленивую и медленную кофемашину, когда та таки соизволит ему кофе сварганить, получив – молча ставит перед Поповым, стол обходит и садится с Позом, а тот – лис хитрый, потому что глазками сразу ать–ать, на одного и на другого, в голове сразу схемы и уравнения, которые им, не гениям, не понять. Команда молча уходит, не имея никакого интереса к шушуканью командному, а Заяц даже от телефона не отрывается, лишь машет, мол вижу, принял, привет.       – И чего мы не знааем? – тянет в своей манере Дима, лысую головушку подпирая рукой.       – Мы с Арсением вместе.       Ожидаемо никакой реакции практически не получает: Сережа отрывается от телефона, равнодушно смотрит в ответ и снова теряется в бурной переписке с дамой, которую пока искренне воспринимает как единственную и неповторимую, делая глоток Поповского кофе; Дима улыбается устало, понимая – значит Ирке больно, значит Алёна знает, потому что добровольно Арсений не стал бы признаваться, у него смелости – ноль, любит жизнь стабильную и размеренную.       – И видео, где Антон меня трахает, кто-то слил Ире, – безэмоционально добавляет Арсений, таки получая ожидаемое – Серёжа кофе давится, на лице Димы ахуй искренний, огромные глаза–лупарики смотрят и смотрят, ожидая хотя бы смех.       – Вы что долбоебы? – по тону ахуй ещё даже сильнее, чем внешне Позов показал. – Вы нахуя это снимали?       – Память..       – Хуямять!       И на этом спор прекращается, потому что ругаться смысла нет, Поз прав на все возможные проценты, поведение вполне логично и понятно, грубость уместна.       – А теперь к делу перейдём, – наконец произносит Шеминов, ладонями хлопая по столу, телефоны обоих демонстрируя. – Вытащили с твоего, Антон. Просто с твоего аккаунта перекинули Ире и на стороннюю почту, телефон даже не взламывали. Почта сторонняя зарегистрирована на некую Лану, номер прикреплен не был, выходили с этой почты один раз, на Прудах, тогда же, видимо, видео скачали, а почту удалили. Не знаю кто, что и как. Есть мысли?       Шастун головой мотает отрицательно, смотря внимательно–внимательно на притихшего Арса, который наверняка знает что-то, потому что голову в плечи вжал и напрягся, стоило тому услышать имя, на которое почта зарегистрирована. Лана Арсению знакома, жопу Антон готов поставить на это (и проиграть, если честно, тоже готов), однако Попов тоже молча вертит головой, стараясь на Антона не смотреть. Знает чертила, что его раскусят на раз, стоит только в глаза коллегам заглянуть.       – Аа–аарс? – таки тянет Стас, напряжение видя.       – Я не знаю!       – Ок. Тогда ещё немного информации: видео скинули не только Ире, но и, – тихая барабанная дробь, когда Арсений всё же глаза поднимает, – Алёне. Ей, кстати, первой, а потом уже Ирочке, минут через тридцать.       И вот тут тишина оглушать могла бы, если бы не нервозный смешок Сережи, который к такому явно не был готов. Как и Арсений, потерянный, ртом воздух хватающий, будто рыба на берегу. Вскакивает, телефон хватает со стола и так стремительно вылетает из комнаты, как только физически может, даже не зыркает предупреждающе, как делает обычно, когда ссорится с кем–то, с Антоном – не ходи, укушу. А Антон идти и не собирался, на лице улыбка, потому что вон оно! Знает! Измены не прощают, как бы больно не было, как бы не любили. Измены – грязь, измены – больно. И Алёна знает об этом прекрасно, как знает и Арсений, явно помчавшийся просить прощение, умолять на коленях принять обратно. А жена не простит. Никто не простит. И улыбка–ухмылка похожа на оскал, будто добился своего, а сейчас остаётся только плоды пожинать.       – Весело. Че по моторам? Всё остаётся так? Нет изменений? – наконец произносит Шастун, на Стаса смотря.       – Всё так. Шаст, ты бы.., – договорить не дают, перебивая.       – Стас, не лезь, разберемся.       А после встает, телефон в карман суёт и офис покидает, насвистывая что–то из своего последнего, настроение улучшилось моментально. И сейчас уже так насрать и на таинственную Лану, и на Иру, и на репутацию – вдруг что, сейчас есть только одно (неизменное) – Арсений притащится к нему, когда отказ получит.       

***

             Не притаскивается ни через час, ни через пять часов, ни утром. И это начинает давить и напрягать, потому что звонки даже не доходят (Антон не дурак, он прекрасно понимает, когда его номер кидают в блок), в социальных сетях игнор, хотя и онлайн. И мотор кажется какое–то время даже спасением, мол сейчас поговорим! Вот сейчас он все объяснит! Не объясняет, даже не смотрит вне камеры, а как камеры включается – включается и актёр! Вот тебе и флирт, и игра глазами, и касания по делу и нет. Стоп мотор – стоп Арсений. Закрывается моментально.       «Арс, может отойдем?» – игнор.       «Поговорим?» – молча смотрит сквозь, топя безразличием во взгляде.       «Пожалуйста, Арс, давай поговорим! Я не понимаю!» – «Серёж, поехали? Съемки закончились».       Это происходит и на второй день мотора, и на третий, и через неделю в офисе, как и на всех последующих встречах, и через месяц – на концерте в Питере.       Каждый день становится тюрьмой, когда некуда податься: у Димки семья, с Сережей дружит Арсений, Ира съехала. И Антон тонет в съемках, уходя глубже и глубже в работу, а проектов только больше. Снимают «Тейбл Тайм», где Шастун уже сам может показать мастерство актерское, как и Арсений: тишина становится стеной такой глухой, что уже воспринимается как само собой разумеющееся, снимают просмотр первого мотора «Импровизации», проводят концерт–годовщину. Когда–то, когда Антон пытался бросить курить, ему сказали, что привычка живет 21 день, протянешь – ты победил, дальше будет только легче, а он тогда посмеялся, не поверил.       21 день творит чудеса: безразличие к Арсению становится привычкой, как курение, а влюбленность гулко прячется в самую дальнюю коробку, коробка – на пыльный шкаф, шкаф – в подсобку в квартире, а ключи от мысленной квартиры Антон выбрасывает в мысленную Неву. Смотрит на некогда любимые глаза, а внутри даже не дергается ничего, будто и не было всего этого: года слились в один; поцелуи, жаркие объятия, стоны – в фоновый шум; чувства – в рябь на старом телевизоре, от которых только хочется побыстрее избавиться, потому что раздражает.       «Холод и апатия» – как в песне, которую слышал мельком в ленте TikTok.       По слухам узнаёт, что чета семьи Поповых снова в сборе, вроде бы в Париж катались всей семьёй, ещё узнает, что «Семейное дерби» с ними так и не выйдет по просьбе некого влиятельного лица, зная прекрасно, кто лицо это и на что способно, когда злится. Или знал. Потому что нынешнее лицо не узнаёт (да и не пытается, говоря откровенно), к нынешнему лицу не испытывает ничего, а ведь это даже не пугает больше.       Календарь показывает 1 апреля – день смеха и шуток, в жизни Шастуна много смеха, ещё больше шуток, особенно от суки-жизни. Практически два месяца с того сбора в офисе, с начала тотального игнора, с появления таинственной Ланы, от которой осталась лишь тишина. Практически два месяца с расставания.       

Собой восхищаются глупые куклы,

Не зная, что глазки с годами потухли,

Что очень смешон и навек искалечен

Убогий мирок их картонных сердечек.