Скованные

      Страх – аморфное состояние, что присуще всем живым и осознанным индивидам. Иногда страх толкает живых существ на вещи необдуманные и глупые, иногда – на гениальные. Хамелеон научился приспосабливаться к новым условиям жизни, овладел навыком сокрытия, у хамелеона правило одно: страшно – сливайся, стань одним целым с тем, что тебя окружает. Это умение спасало и спасает жизнь хамелеоном долгое время. Но люди, к сожалению, не хамелеоны, они не способны быстро среагировать на условия, измениться, стать частью окружающей действительности.       Люди во время страха совершают порой довольно глупые, неоднозначные поступки: например, маленькая девочка прячет сломанную куклу под кровать, потому что боится гнева отца. В этот момент девочка не думает о том, что мама будет делать уборку в спальне, заглянет под кровать и обнаружит под ней неисправную игрушку. Выбора у девочки не было заведомо, но стало известно это лишь в тот момент, когда отец доставал ремень с верхней полки. Глупость от страха способна проявиться и в более сознательном возрасте: компания подростков гуляет по темной вечерней улице, внезапно они видят большую собаку, но вместо того, чтобы замереть и позвать на помощь, они начинают бежать в противоположную сторону, что провоцирует собаку на ответную реакцию – она бежит за ними, итог – покусанные филейные части. Страх влияет на человека и в уже совсем взрослом возрасте: мужчина влюбляется, а после, подвергшись шантажу, выбирает неправильную сторону, оставляя своего возлюбленного гнить в пустоте и холоде безразличия; другой мужчина, боясь быть нелюбимым и отвергнутым, находит спасение в запрещенных веществах – страх непринятие вынуждает его пойти на отчаянные шаги зависимости; женщина, которая боится остаться одна с ребенком, закрывает глаза на измены мужа, итог – муж всё равно уходит, но становится лишь больнее, потому что раньше была хотя бы видимость возможности.       Страх парализует, сковывает, отключает мозг на те считанные мгновения, когда необходимо выбор сделать решающий. Многие люди выбирают неправильно, хотя и понимают тщетность своего решения лишь со временем, когда изменить практически ничего нельзя. Арсения в выборе своём был уверен, не сомневался, даже не предполагал ту версию, где он выбирает иное что–то. И к Арсению не пришло осознание ни через день, ни через две недели. Ощущение правильности подтверждалось каждый раз, когда он оказывался в офисе или на съемочной площадке, на концерте. Вот он Антон – счастливый, яркий, улыбчивый. Антон смеётся над шутками, шутит сам, он не похож на ходячего мертвеца, в мешках под глазами больше нельзя кого–то похоронить, он – жизнь в естественном своём проявлении. Пока солнце светит – светит и всё вокруг. В такие моменты страх отступает практически полностью, напоминанием является легкое покалывание где–то внутри, появляющееся каждый раз, когда Руслан в щеку целует и утро доброе желает.       

И так хочется летать, но можно только ползать

      

И, и то не «абы как», а в утверждённых позах

      – Пацаны, – бодро улыбаясь, обращается сразу ко всем Шастун, потирая свои большие потные ладони друг о друга, – все же помнят, что завтра вечером собираемся на даче? С собой берем хорошее настроение, всё остальное будет. Можете взять +1, но человек должен быть проверенным. Не хочу потом читать, что кто–то на кого–то наблевал во время траха. Всё, давайте, до завтра, – махнул рукой своей длиннющей, покидая офис.       Новостью это стало неделю назад, сейчас – фоновое напоминание о потере, которую пережить пришлось. Арсений на праздник жизни идти не собирается, более того – уверен, что его там никто и не ждет. Это правдой не является, но и неправдой назвать тяжело. Арсения Антон не ждет, не думает, не смотрит. Арсения Антон замечать перестал, перестал реагировать на слова и действия того, не смотрит на улыбки Арсения, что обращены телефоны (а мозг ревнивый выдаёт единственно верный вариант – с Русланом беседу задушевную ведёт этот изменник), не замирает, когда слышит заливистый смех Попова (опять с кем–то болтает, потом может ещё отсасывать пойдёт?), не столбенеет, когда взглядами сталкивается (просто не двигается, это не считается). Это любовью сложно назвать, сейчас уже и зависимостью толком не назовешь, потому что отболело и прошло, больше не режет, не клокочет, не стирает в порошок. Отпустить пришлось и ситуацию, и человека, осталось себя отпустить.       – Арсений Сергеич, – Матвиенко плотными короткими пальцами по плечу друга стучит, внимание привлекая, – собрался? Погнали.       Покидают офис в потемках, за окном – гулкий весенний вечер, небосвод наверняка уже покрыт звездами, которые практически не видны за шлейфом Москвы, которая топит красоты природы современными изысками. День тяжелым назвать сложно: обсудили будущие проекты, сняли рекламу для громкого вопроса, по графику на май пробежались. История достаточно понятная, однако усталость накатывает такая, что глаза прикрой – уснешь, не прикрывай – уснешь. Выбор без выбора – лучшая тактика жизни.       – Едешь завтра? – тишину салона разрезает внезапный бодрый вопрос, хозяин которого пальцами стучит по рулю, за дорогой следя.       – Серёг, ты же знаешь, что нет, – устало затылком в кресло, – что мне там делать?       – Коллегу поздравить.       «Коллегу» – как насмешка, глупая шутка недоюмориста, что только в комедийный мир попал, однако на лице Матвиенко и тени улыбки нет, лишь такая же безграничная усталость (режим не щадит никого). Серёженька о нюансах знает прекрасно, проблемы не видит, а должен бы. Руслана не любит, Алёну не любит, любит Арсения. И Антона вроде бы тоже не любит, а каждый раз всё равно упорно пихает, твердя: «ты долбоеб». Может дело и не в Антоне, может Сереже просто нравится оскорблять друга, однако факт фактом остаётся.       – Арсений, ты долбоеб.       – Только что в голове это прокручивал.       Тяжелый тучный вздох доносится с водительского сидения. Они говорили об этом не так давно, дней десять прошло. Говорили – сказано красиво, больше было похоже на одностороннюю ругань, в рамках которой Сергей Борисович Матвиенко – оскорбленный друг, за помощью которого не пришли, не позвонили и не написали, когда жизнь рушилась, а Сенька – редкостный долбоеб, неспособный открыть рот и попросить о помощи правильных людей, а ещё: «Белый?! Серьезно? С члена на член решил прыгнуть – прыгай на нормальный». Не то чтобы Арсений просил совета, а как получил – и не пошлешь же друга нахрен, друг ведь и в ответ послать может.       – Бегаешь от него, а надо бы просто поговорить.       

Вместо правды лютый бред из всех щелей сочится

      

Это яд. За пару лет в нём можно стать тупицей

      – Серёг, ты давно спецом в отношениях стал?       – Твоя правда. К Руслану? – в ответ молчаливый кивок согласия.

***

      В квартире тихо, спокойно, стены подобны самой крепкой и прочной броне, что способна защитить и уберечь от невзгод. Это место за месяц домом, конечно, не стало, однако оно стало оплотом тепла. Что–то знакомое, родное. В стенах квартиры его ждали, по утрам варили кофе, а по вечерам целовали настолько нежно и мягко, что улыбка невольно сама прорывалась, портя образ хмурого Арсения Попова. Сбросив пальто и обувь, мужчина вглубь квартиры двинулся, прекрасно зная, где сможет найти обитателя этой пещеры.       Ступая нарочито осторожно, бесшумно на кухню Арсений зашел, уже подмечая сгорбленный силуэт за столом, силуэт по клавишам активно стучит, явно нервничая (понятно это по сутулости и усталой позе). Сделав ещё пару шагов, мужчина ладони свои на плечи чужие опустил и сжал плавно–плавно, нежно–прелестно–ласково, от чего ощутил легкую непроизвольную дрожь Руслана.       – Напугал? Прости, – от чего–то шепотом, после – такой же тихий поцелуй в макушку.       – Привет, – Руслан пальцами касается рук Попова, затылком в живот его утыкаясь. – Заработался. Как день?       – Спокойно. Работали. Сняли рекламу. Серёга подвёз.       – Ужинать будешь? – скользит задумчиво–невольно подушечками по тыльной стороне ладони, в голубые глаза заглядывая снизу–вверх, в ответ – кивок. – Закончил сегодня концерт, осталось у редактора добить. Ещё пригласили на интервью одно, если всё получится – обещают концерт в Анталии.

***

      Это становится привычной ситуацией в какой–то рандомный момент. Оказывается, что вот так лежать в одной постели, прижимаясь колючей от щетины щекой к плечу Руслана – это хорошо, это правильно, это неизменно. Все события прошлого в такие минуты исчезают, их заменяет стойкое ощущение нужности, будто будь он сейчас в другом месте – это было бы ошибочно, а вот сейчас само по себе так, как должно быть. Льнёт Арсений к поглаживаниям по голове, остаётся лишь тихо зафыркать–замурлыкать от удовольствия – и вот вам одомашненный ёж обыкновенный, кормить молочком и яблоками (сверчков не предлагать).       – Я соскучился, – не врёт даже, прожигая глазами голубами–чистыми–обманчиво–честными.       Сухими губами проводит короткую широкую линию на груди, не желает от усталости более двигаться – поэтому линию повторяет в обратном порядке, пока дыхание Белого не становится более спокойным и умиротворенным. И едва доносится до сознания тихое сопение Руслана – прекращает, замирает, самолично отдаваясь во власть Морфея.

***

      Решение поехать на день рождения Антона – решение спонтанное, даже не относящееся никак к Арсению. Спокойно начал свой день: душ, завтрак, секс, душ, пробежка, душ. Всё по классике и по стандарту. А потом глупое сообщение на телефон, поступившее от Стаса, мол заеду во столько, будь готов вот так–то, с тебя вот это, бери с собой Руслана, если хочешь. И Попов спокойно бы сообщение мог проигнорировать, однако переписку совсем неаккуратно Белый увидел и вполне логичный вопрос задал: «почему не пойдем?». Действительно. Почему нельзя пойти на праздник жизни бывшего с тем, кто поспособствовал расставанию. Почему? Логично. Именно поэтому к восьми часам вечера машина уже въехала на территорию загородного коттеджа, который, видимо, бы арендован Шастуном. Уютненько.       Природа – вещь сумбурная, но такая невообразимо–красочная, от неё обычно сжимается всё внутри; стихия природы никому неподвластна, воевать с ней – погибель, а оспаривают это глупые дураки, в жизни ничего не видавшие, те, для кого поход в зоопарк – это уже хорошо, это уже участие в жизни Матушки–природы, Богини лесов, морей и полей. Коттедж окружен густым тёмным бором, наверняка охраняемым, конечно, но от того не менее величественным. В таком не просто страшно потеряться, в такой страшно просто попасть.       – Готов? – уже нажимая на звонок, таки интересуется Руслан. – Я с тобой.       Первое, что видит Шастун, дверь открыв, влюбленно–лучезарный взгляд небесных глаз, мечтал о котором дни–недели–месяцы, направленный на такого же довольного Белого, улыбкой тот светит яркой–яркой, способной ослепить весь честной народ. Именинника замечают, замирают, сыпятся. Встречу неловкой не назвать сложно, на самая обычная ситуация, какая только может произойти с человеком. О таких в открытом микрофоне говорят: «с каждым же бывала такая ситуация: приезжаешь на день рождения с парнем к его бывшему парню. Весело, да?».       – С днём рождения, Шаст, – небольшой увесистый подарочный пакет протягивает, через пальто ощущая пальцы Руслана на своей пояснице. – Желаю счастливого 32–ого года, совсем взрослый мальчик.       – ..спасибо, – спустя пару секунд тишины послышался неуверенный ответ, – проходите.       Шумно–уютно–комфортно. Люди уже расползлись по этажу, голоса слышны с разных уголков комнат, однако очевидная концентрация шума – гостиная, в которой наверняка кто–то устроил настольные игрища, кто–то болтовню, а кто–то молчаливое наблюдение. За те минуты, что они снимали верхнюю одежду, Арсений заметил «площадковских», Макара, пару незнакомых девушек, Катю с Димой, Журавля. И это лишь те, кто мимо проходил и руки жал или в знак приветствия кивал. Не самая маленькая тусовка, на которой Попову приходилось бывать–находиться.       Спустя пару часов, когда смущение и неловкость отошли на задний план, Арсений таки расслабиться смог (алкоголь, возможно, немного помог). Восседая в удобном вместительном кресле, потягивая разбавленный колой коньяк, наблюдает за какой–то игрой. За правилами не особо следит, но суть, кажется, в угадывании ролей. От стандартных «карточек» отличается последствиями: проиграл – пьешь залпом, выиграл – пьешь залпом вместе с проигравшим. Не совсем правильная игра с позиции соревнований, но ведь и собравшиеся играют не ради победы. Руслан выиграл уже дважды, выпил – трижды. С математикой в игре тоже было плохо, но кому это важно? Антон в игру не играет, предпочитая тоже безучастно наблюдать за соревнованием, как и Серёжа, который рядом с другом на подлокотнике устроился, спиной привалившись к спинке.       – А ты приезжать не хотел, – как бы невзначай протянул Матвиенко, потягивая свою колу. – Весело же. Боялся, что они из–за тебя морды будут бить, принцесса?       – Боялся.       – Они дальше живут, один ты топчешься. Определись, хотя… как будто у тебя есть выбор.       «Определись» – сказано просто, осталось это как–то реализовать. Как можно выбрать, когда выбора нет? Как можно не выбрать, когда выбор перестал быть правильно–верным? Сначала ты упорно идешь к одной цели, убеждая и себя, и других, что вот «это» – оно! А потом ты лишаешься этого одного и вдруг понимаешь, что вокруг много этих других. Вот тебе неопытный воронежец, опытный москвич, верная супруга, а выбирать кого, когда тебе выбора никто не давал? Люди со стороны глупо полагают, что выбирает тот, вокруг кого все вьются, а правда ведь в другом – выбирает каждый, кто в треугольнике\квадрате участвует, каждый сам настраивает рамки и границы дозволенного. Иногда границы стираются, когда человек меняется, а иногда границы вытесняют самих участников – обычно в такие моменты человек взрослеет, определяет для себя, что ему «такое» не нравится, что он партнера ищет верного и смирного, который будет любить и оберегать. Иногда человек допускает ошибки, а иногда сама ошибка вынуждена делать выбор.       – Я вернусь, – предупреждая друга, поднялся из кресла Попов.       Зайдя в небольшую уборную, Арсений в ладони воду холодную набрал и щек своих алых касается, остудить те пытаясь. Вечно алкоголь его выдавал, кожу румянцем окрашивая. Глаза прикрыл, потерялся, остыл, в чувство разум приводя – слишком жарко, душно, опасно. Скрип двери отвлекает немного, однако даже глаз открывать не хочется, потому что ситуация – абсурд, тупая сцена из фанфика про них, в котором оба наконец–то чувства признают, согласовывают, а потом обязательно целуются.       

Страха больше уже нет, и так боялся столько,

      

Что к нему иммунитет, от страха мало толку

      – Поговорим?       – Поговорим.       Таки разлепив свои поплывшие потемневшие глаза, Арсений неторопливо к собеседнику лицом поворачивается, пока тот так и стоит у двери, спиной к дереву прижимаясь. Антон выглядит хорошо практически всегда (за исключением ситуаций, когда он под наркотой), едва заметный румянец на щеках пикантности ситуации добавляет, а такие же поплывшие глаза – бред, мрак, тупик. Зелень глаз давит, вот вам этот плотный бор, в котором потеряться страшно и опасно. За тучной зеленью движения плохо видны, о приближении говорит лишь внезапно появившееся теплое дыхание на влажных губах.       

Сжались руки в кулаки, сомкнулись губы тоже.

      Чужие ладони на пояснице – приятно, уместно. Разговор мало похож на разговор, особенно когда кончиком носа Антон по щеке поповской проводит, душа своей зеленью проклятой, сбежать от которой нельзя. И хотелось бы, наверное, пальцами в плечи и на себя, вгрызаясь в ласку чужую, до потери рассудка, до красноты губ, пальцами по шее, ногтями по коже, до всхлипов и стонов. Исход битв таких всегда однозначен, он каноничен и понятен, и вроде бы уже руками касается острых плеч, а они другие внезапно совсем, колючие и высокие, они не те.       – Антон, – шепотом в чужие губы, останавливая ладонями в грудь. – Я с Русланом. И я не хочу... я не буду ему делать больно.       Ожидаемая в ответ тишина – ещё один стандарт таких моментов. Покидает ванную комнату Арсений с явной уверенностью в выборе, потому что вот оно – определенность, четкое правильное понимание, что рядом тот, кому не хочется делать больно.       

Я не боюсь, я просто устал немым быть и скованным

      

Путы и груз сменил на оскал, мне сказать есть что... Слово мне!

      

Я, я такой, как есть — целый, не сломанный (сломанный)

      

Сияй, сияй, сияй! Их оковы бракованы.