Скованные

      Скука – состояние тяжелое, крайне неприятное и муторное, оно тянет своего хозяина на самое тёмное и мрачное дно, выбраться с которого тяжело до такой степени, что в какой–то момент начинает казаться, что гораздо проще просто смириться и отпустить ситуацию. Кто–то бороться начинает, кто–то упорно твердит, что проблемы нет, что скука – глупость, ну кому не бывает скучно, а кто–то действительно с новой реальностью смиряется, полностью во власть апатии уходя. В самом начале скука не кажется страшным чем–то, потому что каждому ведь человеку скучно бывает, потом появляется странная мысль: «а что я чувствую?», потом – «а когда я что–то чувствовал в последнее время?». И в этот момент нужно забеспокоится, потому что страшнее эмоций только их отсутствие, а скука приводит к этому неизбежно, как бы ты не пытался и не старался убежать.       Руслану было скучно, кажется, всегда. Но это другая скука, она не отражается в полном отсутствии чувств и эмоций. Он чувствовал, чувствовал гораздо больше, чем следовало, но это были всегда не те эмоции, за которыми он гнался. Это было желание обладать, закрыть, доказать. Всем вокруг объяснить, что он прав! Появление Арсения в его жизни немного скуку эту изменило, внесло своё непоправимое влияние, на долгие годы выбив все возможные пути отступления. Появившийся вначале интерес вскоре полностью исчез, а вместо него появилось то тёплое и мягкое, уютное и тайное, теплить которое в руках только остаётся, от лишних глаз скрывая, оберегая. Кто же знал, что теплить нужно не это, а Арсения – ебал я вас и ваши чувства – Попова, которому тёплое и уютное интересно не было, а может было, да вот только тот объясниться не захотел, не поговорил, не дал возможность всё исправить. Исправлять ничего и не хотел, потому что мягкое и тайное таковым было для Руслана одного. За стеной чувств ведь жена, ребёнок годовалый, от которых тот уходить и не собирался, обещаний никаких не давал, но и правду говорить не собирался.       «Это не твоё дело».       «Ты хочешь поругаться? Не нравится – уходи, тебя никто не держит».       «Лан, отъебись, я взрослый мальчик».       «Это не измена, я на ней женат».       Кто бы сказал ему тогда, что Арсений – блядь со стажем, то было бы гораздо легче и проще, но доброго человека не нашлось, никто не объяснил и не показал, что Арсений выбором лучшим не является, что лучше что–то другое поискать, потому что выльется это всё в влюблённость долгую и тяжелую, бороться с которой придётся усердно, игнорируя чувства свои. Сначала даже и мысли не было отомстить, ну ляпнул что–то в последнюю встречу, вышел – забыл, но со временем, когда боль не отступала, Арсений в инстаграме продолжал улыбкой светить, на медийных сходках рядом с Шастуном крутился – всё стало понятно, и идея стала медленно, но верно, постепенно разум заполнять, подобно вирусу, заражая все здоровые участки. И вот сама идея мести стала идеей фикс, единственно–верной, отступить от которой – предать себя. Не сложно было устроить, сложнее оказалось принятие и понимание последствий. Даже жалко местами Антона было, тот ведь мальчишка совсем, не понимает толком ничего, отчёта себе не даёт в том, кто и с кем, как и где.       «Он любит только себя» – хочется засмеяться, когда они видятся мимолетно на свадьбе Джигана. Арсений вида не подаёт, что не так что–то, а Антон плывёт–плавится, далеко от мужика своего не отходя, круги вокруг него наворачивая, будто украсть кто–то может, а Арсения пальцем манить и не стоит, сам пойдёт, если интересно станет.       Не сложно всё организовать, когда знаешь что и где, достаточно улыбнуться, заплатить, поцеловать. Цена ведь у каждого есть. Оказалось, что телефон Антона Шастуна получить гораздо проще, чем кажется: платишь знакомому знакомого, а тот, великодушно получив свою долю, во время съемок «Семейного дерби» на пару минут теряет телефон Шастуна, дальше дело за малым – открыть, найти, скинуть себе. Руслан ведь не дурак, наобум в телефон не полез, знал прекрасно, что есть такое в галерее. Что спрятано от глаз чужих. А наводка проста – обиженная и злая женщина, в любовь которая поверила. Ирину стоило бояться, ум и красота не просто так даны, пользоваться чертовка умеет.       Дальше – проще – ждать. И вот спустя месяцы тот самый звонок, когда–то ради которого пошёл бы на многое, а сейчас осталась лишь улыбка, мол «я ведь говорил, что прибежишь». «Помоги», «я сделаю всё». Почему Арсений к нему обратился – загадка, которая Белого волнует мало, загадкой потому что то и не является, работа психосоматики в чистом виде своём: контекстная реклама, когда–то давно брошенная фраза, мол у меня есть связи, клиника – шик, знакомый лечился, оставленный номер, короткое напоминание о себе в баре (встретились случайно, даже не здоровались, Белый мимо прошел, будто и не заметил никого). И на утро звонок – ожидаемо.       

***

      Касается губами худого острого плеча, руками обвивая и теснее прижимая к себе, пока Арсений пуговки на рубашке застегивает неторопливо, рассматривая красивого себя в зеркало. Руки чужие на животе не отталкивают, но и чувств приятных не вызывают, обыденностью становясь давящей. Белый в квартире другой уже живёт, жильём обзавелся давно, места достаточно даже для такого нетерпимого модника–любителя новых красивых вещей. Обнимает, вдыхая запах шоколадного геля для душа, прикупил который на днях. Само осознание – Арсений Попов пахнет его гелем для душа – греет душу, разум заставляя неуместно плыть.       – Я тебя не прощу, – голос мягкий, руки Руслана накрывая своими поверх.       – Ночью ты не жаловался.       – Я не про секс, Рус.       Вздохнув вновь нарочито тяжело, демонстративно, Белый от любовника таки отрывается, отходя и теряя отражение того в зеркале. Не простит – факт, а кого не простит – загадка.       – Ты себя прости для начала, а потом обо мне поговорим, – тянет за плечо, вынуждая Арсения к нему лицом повернуться, – мне прощение твоё не нужно, условия были другие. Я пристраиваю Антона в клинику тихо и без шумихи, а ты просто есть. Не простишь – не прощай.       – И ты готов жить со мной, зная, что я тебя ненавижу?       Ухмылка на губах расцветает быстрее, чем Белый успевает среагировать на собственные эмоции. Тянется вперёд, подбородок чужой пальцами сжимая – целует аккуратно, плавно – мёд по венам, ощущает судорожный выдох на губах своих, как признак капитуляции неизбежной.       – Ты мне врать можешь сколько угодно, но с собой хотя бы будь честен. Я сделаю нам кофе, – спокойно Руслан произнес, желая отойти, однако отстраниться не дали, полностью планы меняя одним неаккуратным, но таким желанным движением: Арсений того вжимает в себя, рукой одной властно впиваясь в тонкую шею, другой – пальцами по черепу, кусая, целуя, дыша.       

Вот отпустило меня:

Лапы, кандалы да вилы,

Благо, тебя нету рядом

Но лучше б ты пораньше было

      

***

      Достаточным оказываются две долгие и тяжелые недели, в рамках которых цель одна – очиститься, ещё бы жизнь от мудаков очистить, но это дело вторичное, разобраться с которым нужно будет чуть позже, не сейчас, когда из организма в виде белой блевотины выходит очередная порция картофельного пюре (когда–то любимого гарнира). На возмущения и недовольство врачи лишь плечами пожимают, отвечая всегда фразой заученной: «побочное действие лекарств». Антон, признаться, об этом и без них прекрасно знает, согласие ведь подписал, но повозмущаться никогда лишним не бывает. Лицо и рот водой холодной ополоснув, возвращается в палату.       В стенах больницы одиноко и скучно, вне стен было бы гораздо тяжелее, поэтому он остаётся, просто существует, прекрасно зная, что там – где–то там – они есть, все близкие и родные, кому он дорог и важен.       

Я устал от всех этих обычных бесконечных войн

(Стань ей, стань ей, стань ей, стань ей)

Стань моей причиной, по которой я вернусь домой

      Они пишут записки и передают через медсестру, они наверняка позвонить хотят сильно–сильно, прийти – ещё сильнее. Две недели сильно выбивают из режима съемочного, жизненного – в том числе, а впереди ещё лишь недели – и свобода, дом, возможность просто лечь в свою постель, в одеяло теплое завернуться и забыть обо всем, что есть и что будет. Антон победой считает искренней своё осознание–понимание, что наркота – не друг, не дружок, даже не знакомый. Это даже не болотина, это похоже на тот мерзкий гудрон из детства, который утягивал в свои черные липкие лапы, только вот в детстве всегда приходила мама и спасала от монстра природного, а сейчас мамочка на помощь не придет, даже не узнает о проблемах сыночки любимого.       

Дважды в реку за секунду:

По колени весь в снегу я

Кто я? Где я? И откуда?

Вокруг только снег и кровь

      – Привет, – в искренней улыбке растягивает потрескавшиеся сухие губы, когда посетительницу появившуюся в дверях видит.       – Привет. Ну ты как? – пакет с фруктами и журналами на стол кладет, плавно–летящей походкой к кровати, щелкает в щеку Шастуна и таки садится в кресло. – Чем кормили сегодня?       – Картошка, – морщит нос демонстративно. – Как на воле? Много нового с прошлой недели произошло?       Головой качнув, телефон включенный протягивает, картинку демонстрируя. Телефоны до добра ещё никого и ничего не доводили, снятые тайно фотографии\видео – песня точно такая же. Смотрит на улыбку и светящиеся голубые глаза, ради которых готов был готов на всё, смотрит на смеющегося рядом Белого, а как будто и ничего, как будто и никак. Не ломает, не терзает, не свербит. Моторчик какой–то толи перегорел, толи пропал, а внутри тишь и гладь, позавидовать которым все моряки готовы. Смотрит – думает – смотрит – пальцем по экрану щелкает два раза, фото увеличивая.       Смотри! Я же говорил тебе!       – Так и будешь молчать?       – А что я могу сказать, Ир? Ну стоят и стоят, смеются, – плечами безразлично передергивает, возвращая обладательнице последнюю модель айфона. – Мы расстались давно. Он может быть с любым. Удивлён ли я? Ага–аа, – тянет гласную невольно, а в голове мельтешат роем воспоминания противные, бьет и бьет наглое «Лана», встреча на свадьбе, съемки первого пула, периодическое появление Руслана на протяжении пары лет – до них. – Как Алёна?       

Вкус железа во рту

Под ногтями враги

Под ногами мой друг

Как допустил это?

      – Мы иногда с ней списываемся. Говорит, он дома был в последний раз две недели назад. Утром следующего дня, ну после тебя, пришел, вещи собрал, извинился и ушел. Неделю назад документы на развод прислал. С Кьярой общается, созванивается каждый день, – едва заметно усмехнувшись, глаза на миг прикрывает. – Говорит, что он отцом после ухода стал лучшим, чем был до.       – Ушел значит. К Руслану.       – Ушел, – кивает Кузнецова, утягивая со столика журнал. – Расстроен?       Антон головой мотает в отрицании, не обманывая даже почти. Грусти нет, расстройство отсутствует совсем, а сверчок самомнения так и жужжит, не давая спокойно подумать головушкой своей опять кудрявой. Сверчок неприятно что–то выгрызает, пустоту вопросы заполняют торопливо: «Почему он?», «Ушел не ради меня, но ради него?», «Любил?», «Что на ужин съесть?».       – У меня подарок есть небольшой. Тебе понравится, – ничего интересного в журнале не обнаружив, внимание возвращает к Шастуну. – Врач любезно разрешил тебе выписаться на неделю раньше под строгое обещание, что я буду контролировать твои позывы засунуть в себя что–то кроме еды и, наверное, члена. Собирай свои пожитки, тебе пора домой. Это тебе на день рождения.       

***

      В квартире появляются они ближе к ночи, с сумкой в руках и с диким желанием просто упасть в кровать, в сон провалиться, забыться, день этот долгий (но самый лучший) стирая из памяти хотя бы на пару часов.       – Спасибо, Ир. Не знаю, что бы я делал без тебя, – кружку с горячим чаем из женских рук забирает, сидя в большом синем кресле, которое купил незадолго до лечебки. – Сюда раз в пару дней уборщица приходила: пыль, цветы полить.       – Так значит это она, – кивком указывает на комнату, – здесь с Арсением жили? В этой квартире?       – Угум, – тянет, а после молчит долго–долго, пронзительно, взглядом исследуя хрупкий женский образ, пока наконец не достигает апогея собственного. – Почему ты простила меня? Почему пришла ко мне две недели назад? Почему написала? Почему, Ир?       

Солнце моё

Молча лечи

Волчий недуг, ха–ах

В ножны мечи

Сотни причин

Разом потерять рассудок

Так будь не в этих суммах

Порчу сведут лучи

      – Я любила тебя, – удивления на лице Кузнецовой нет никакого, там – смирение, ясность, понимание, а ещё тоска глубокая–синяя, как океан, как глаза. – А полюбила себя. Ты большая часть моей жизни, нам ведь было хорошо в начале, мы много лет были рядом. Да, рядом с тобой был Арсений, но рядом со мной был ты, понимаешь? Вы ведь оба с ним ничего так и не поняли, – закусив губу на короткий миг, чтобы мысли в порядок привести, продолжила. – Рядом с тобой была я и Арсений, рядом с Арсением был ты и Алёна, а кто был рядом со мной и Алёной? У нас ведь были только вы: у меня – ты, у неё – он. Поэтому оказалось так сложно закончить, наша жизни концентрировалась вокруг вас, а вы нагло концентрировались вокруг друг друга. Это было больно, Антон. Это до сих пор больно. Но сейчас у меня есть я, у Алёны есть она, Кьяра, я, а ещё огромный мир, который способен нам многое дать. Я не простила тебя, я отпустила тебя и поняла, а прощение тебе придётся заслужить. Не из–за измен или вранья, а из–за того, что ты не уходил, понимаешь?       – Понимаю.       Улыбается Кузнецова вновь мягко, утешая будто, мол «это не ты глупый ребенок, Антоша, это я взрослая и умная». Чай допивает свой, после чего с дивана встает и сумочку со столика забирает, зная–думая, что она здесь и не нужна, да и оставаться не хочется, там ведь действительно мир, готовый дать всё, что не попросишь. Руку протяни и рот открой – оно окажется внутри, достаточно лишь кивнуть и глаза прикрыть. На прощание вновь в щеку целует, наконец спокойствие ощущая, за которым гналась эти несколько тяжелых месяцев.