Скованные

      Это входит в норму – вот так появляться с охапкой пионов, ставить в вазу и улыбаться нежно–преданно, в норму вошло на немой вопрос отвечать: «Поклонники», стало привычкой молчаливое согласие Руслана на это, а в глазах у того доверие и вера безграничные, будто изменить Арсений не может, будто цветы могут быть только от поклонников (и никак иначе). Это не что–то таинственно–неизвестное, просто шанс дан был и принят шанс тоже был, а они поняты и приняты не были, осталось лишь это тихое фоновое: «Пожалуйста» и едва ощутимое тепло чужих губ.       

Я подожду тебя в лифте, между четвертым и третьим.

      

И помечтает о лете со мною дедушка Питер.

      

И не работают сети, хмурый февраль на репите.

      

А я все жду тебя в лифте, между четвертым и третьим.

      Это не ложь и не жалкая попытка избежать последствий действий неосторожных, действий ведь и нет, это спокойное принятие факта существующего, согласно которому: «я рядом» – не просто звук, а буквальное напоминание человеку о том, что кто–то обязательно вьется неподалеку, готовый броситься (сброситься) по первому зову в объятия.       – Ты сегодня поздно, – ласковым шепотом в изгиб бледной шеи, сонный совсем, весь взъерошенный, будто не человек, а сова насупившаяся. – Что делали?       – Тренировки, Руслан, – уклончиво шепчет в ответ, пальцами по затылку скользя, поглаживая. – Скоро ВК ФЕСТ, силы туда уходят все. Если всё гладко пройдет – все гладко пойдет.       Хмыкает тихо–сонно–плавно, жар тела чужого ощущая рядом, чувствуя биение сердца щекой, к груди прижатой. А Арсений всё лежит и лежит, думает думу свою страшную, темную, тягучую. В голове нет спокойствия и мягкого сопения, коим Белый одаривает его, в голове лишь одно – «что делать?».       

Я буду думать о свете. Я буду думать, как выйти.

      

И о тотальном открытии всех дверей на планете.

      Арсений хороший партнер: он не задерживается больше положенного на работе, дарит цветы, по утрам ласково целует в щеку, а по вечерам желает «сладких снов», звонит во время обеденных перерывов, готовит ужин, но тем не менее каждый раз, засыпая в одной постели, думает: «я делаю все правильно?». На съемках взгляд цепляется за Антона, в офисе взгляд возвращается к Антону, на ресторанных посиделках команды тело льнет к Антону, вынуждая филейную часть опуститься на диванчик рядом с Антоном (под удивленные молчаливые взгляды коллег).       Арсений не любит Антона. Он повторяет это каждый день, прокручивает в голове, наслаждается перекатом каждый буковки на языке. Стоит у зеркала, проговаривая: «не люблю», внутри от этого ничего не сжимается и не болит, душа в спокойствии немом, в согласии с каждым словом. Антон дарит цветы – Арсений улыбается. Антон дарит подвеску – Арсений улыбается. Антон на съемках делает все, чтобы Арсению было комфортно – Арсений улыбается. Антон говорит о любви – Арсений улыбается.       Арсений не любит Руслана. Это он не повторяет, не говорит, не думает об этом. Он просто номинально знает, что не любит, что в его словах и действиях не нужно искать любовь, там её нет. Зато в нём есть преданность, уверенность, отдача всего себя, он нежен и учтив. Арсений знает наверняка – он больно Руслану не сделает, как бы сильно не хотел прильнуть к теплой груди Шастуна, он Руслана не предаст, не уйдет от него, не променяет и не оттолкнет. Сначала казалось, что это банальная благодарность за услугу по спасению тонущего Шастуна, а потом вдруг оказалось, что благодарности нет никакой. Арсений не любит Руслана, но это не значит, что Арсений не влюблен в Руслана.

***

      Просыпается Арсений рано не по своей воли, а по воли шаловливых мягких губ, спускающихся по плоскому животу, усыпанному привычными родинками, что мужчину украшают с белоснежных пальчиков ног и до округлых ушек. Руслан игрища утренние любит, ещё больше любит Арсения, потому, почувствовав пробуждение партнера активничает ярче: обхватывает ладонями скрытые боксерами ягодицы, вжимаясь острыми зубами в бледную кожу на внутренней части бедер, поцелуи–укусы чередует с нежными касаниями, одаривает которыми, лаской душит своей, вынуждая протяжно выстанывать–просить.       Движения головой уверенно–хаотично–направленные, как нравится Арсению (давно концентрация стало на этом – «как нравится Арсению»), обхватывает розовую головку губами, проталкивая глубже, а внутри ноет–тянет–сжимает, практически моля, чтобы помогли – и Руслан помогает себе, помогает Попову (этакий херов помощник), кольцом по плоти, движения динамичные, а сам льнет и льнет, зубы не выпуская, управляясь лишь языком и розовыми опухшими губами.       Глубже. Ярче. Громче.       Свободной ладонью проводит по влажному от пота животу, пальцами родинки пытаясь собрать, тянется дальше, пока цели своей не достигает: пальцами в шею, вынуждая хрипло–громко–до истомы. Темнеет в Арсеньевских глазах, стоны–полустоты в хрипы превращаются стремительно, а перед глазами черти сношаются, ибо образ до неправильного правильный – зелень - не успокаивают и более активные движения губ.       Близко. Грань. Гомон.       – Шаа–аст, – с предыханием вырывается быстрее, чем Арсений может понять и остановить, а когда произносит – замирает, не от неловкости даже, а ибо истома слишком приятна, очевидна.       

Скорее, минуты летите; чтобы я вас не заметил -

      

И поспешите на третий, свободы мне принесите.

      Тихо совсем, лишь тяжелое дыхание Попова. Напряженная чужая рука с шеи исчезает также быстро, следом – стук двери в ванную. И, казалось бы, пойди и извинись, объясни, а объяснять не надо ничего, ибо очевидность бьет под дых, пойдешь – умрешь (не буквально, конечно, а фигурально, но даже фигуральной смерти достаточно для того, чтобы Попов извинения свои запихал поглубже в себя, благо не туда, куда хотелось бы, чтобы засунули нечто другое).       Время тянется медленно – настолько, что за долгие пятнадцать минут в голову приходят разные мысли: Руслан решил побыть четырнадцатилеткой, поэтому сейчас режет вены не вдоль, а поперек; плачет, утыкаясь в Поповскую футболку; пишет Антону, что выдерет все ему космы, если он ещё раз подойдет к Арсению; сидит и смотрит в стену?       Вариантов много, идей ещё больше, поэтому за это время Арсений успевает сходить в гостевой санузел, там душ принять, поразмыслить и подумать, порассуждать: почему вспомнил Антона? Ответ на самом деле довольно очевиден (к этому Попов тоже приходит за эти пятнадцать минут): Шастун много маячил перед ним в последние недели, поэтому мозг выдал его фигуру, не более того. Он с Антоном слишком много времени проводит для людей, которые не должны общаться вне работы. Честно говоря, вне работы они и не общаются, но ведь мозг уже оправдание придумал, так зачем придумывать что–то ещё?       Когда Руслан появляется на кухне, Арсений уже и успокоился, и подумал, и остыл, кофе приготовил и сел ждать–выжидать, мысленно готовясь к любому возможному исходу. А на лице Белого и намека на недовольство или обиду: кружку с кофе берет, чмокая Попова в макушку.       – Спасибо. Какие планы на день?       – Съемка рекламы и тренировка, – обхватив руку Руслана, тянет на себя, вынуждая того остановиться, а не сбежать на своё излюбленное место у окна. – Буду поздно.       Свой кофе отодвигает подальше, полностью в объятиях теплых растворяясь. Губами к шее льнет, поцелуй оставляя нежный (пошлости в этом нет никакой, в этом движении верность и преданность, обещание). А Руслан улыбается так трепетно–нежно, что влюбленность внутри сердечка Поповского начинает вздыхать, глазки–пуговки строить, желая обрести любовь поскорее).       – Я люблю тебя.       – Сходим завтра на свидание?       По данным условиям задачи слепой ведет глухого, глухой обманывает слепого. Кто из них дурак: слепой или глухой? Это задача со звездочкой, потому что и слепой, и глухой дураки, просто они в этом пока признаться не готовы ни друг другу, ни самим себе.

***

      – Арс, подвезти? – с Шастуном сталкивается в офисе поздно вечером, когда съемки уже успешно завершены, все разъехались–разбрелись домой.       – Руслан заедет, – плечами жмет, в зеркало лифта смотря на зашедшего коллегу. – Ты почему задержался?       – В покер играли.       – Мгм.       И диалог за этом заканчивается, так толком и не начавшись. Снимали сегодня рекламу, готовились к техничке, а внутри пустошь и темнота непроходимая, потому что утреннее событие не выходит из головы, поэтому яркую открытую улыбку Шастуна Арсений утром игнорирует, как игнорирует и стаканчик с кофе, и шутки, которые требуют добивку, не игнорирует лишь сам рабочий процесс, но даже там всё сухо до предела, будто Дементор прилетел и радость то ли высосал, то ли отсосал. На Шастуновском лице обида темная–темная, а улыбка всё такая же мягкая и нежная, будто нет злости в нем (а там она есть, в этом Попов уж уверен и не сомневается ни на миг).       Арсений исподлобья наблюдает за жалкими попытками Антона место в лифте найти, уместиться на эти душащие секунды громкого и грубого молчания, дышать с которым тяжело. И вроде бы Шастун рот открывает, явно намереваясь что–то сказать, а потом закрывает обратно, чем рыбу напоминает глупую – думает об этом Арсений, когда лифт таки останавливается, и створки раздвигаются, выпуская и мужчин, и желание сбежать побыстрее из этого замкнутого пространства. На парковке ожидаемо глухо и темно, лишь привычные фонари и одинокая тахо, ожидавшая хозяина своего. И только Попов собирается дальше пойти, друга–недруга оставив в одиночестве (вместо с его машинкой неигрушечной), как замирает, ощутив тепло–объемные объятия, со спины в которые Шастун его тянет.       «Правильно» – первая мысль, пронесшаяся в неспокойной гулящей головушке.       «Правильно». «Правильно». «Правильно».       Правильно до боли и до скрипа зубов. Попов вдруг влажные глаза прикрывает, ощущая кожей горячее дыхание, слыша сопение на ухо, чувствуя широкие ладони на собственной груди. Автоматически тянется к теплому чему–то в ответ, руки обхватывая своими, теснее прижимая к себе.       

Настанет день ослепительный и солнце пленку засветит.      <center>Мы - два боевых в пистолете, и нам не нужен глушитель, но не работают сети, хмурый февраль на репите.

      «Правильно» – стоять вот так в тени парковки, чувствуя как глаза печет от сдерживаемых слёз. «Правильно» – когда щеки горят не от теплого летнего ветра, а от тонких–тонких влажных дорожек. «Правильно» – ощущать Антона вот так вот близко, вот так вот рядом, до дрожи.       – Почему ты плачешь? – безжизненный и серый шепот на ухо не пробуждает, как хотелось бы того, не бодрит и не вытаскивает из этого коматоза.       – Почему ты меня не отпускаешь? – всхлипывает едва слышно Арсений, ногтями впиваясь в кожу рук чужих.       Мягко и аккуратно, подобно глине самой податливой, вертит–крутит Антон Попова в объятиях своих, вынуждая того в глаза заглянуть. А глаза – зеркало, а в зеркале у Шастуна пропасть такая глубокая, что пойдешь–не вернешься (не потому что потеряешься, а потому что не захочешь возвращаться, тебя не выпустят эти демоны зеленоглазые). На лице улыбка грустная, понятливая, будто Арсеньевское поведение – самая стабильная и обычная вещь, которая только может только быть здесь и сейчас.       – Пожалуйста, отпусти, – вновь попытка тихая и хриплая.       Пальцами Шастун по щеке осунувшейся проводит, собирая горячие капли слёз, ладонью к щеке, а сам наклоняется близко–близко, чтобы дыхание Арсений ощутил, чтобы готов был, тянулся, желал, чтобы каждое движение тела говорила одно: «поцелуй меня», не глупое и хамское «отпусти», а такое родное: «Шаст, пожалуйста, поцелуй». И он бы дал, он бы бросил к ногам весь мир, да вот только Арсений мир этот сжег своим проблядством, своей улыбкой лисьей, своим прищуром глаз.       Губ касается аккуратно совсем, целует невесомо–ненавязчиво, будто право на отступ дает (нет, не дает), будто Арсений может уйти (нет, не может), будто выбор у Арсения есть (нет, его нет). И когда Попов таки тянется телом всем к поцелую столь ожидаемо–сладкому, Шастун отступает назад резко, быстро и порывисто, оставляя того без поддержки какой–либо, благо что не падает.       – Доброй ночи, – вновь отступает Шастун, когда их начинает освещать свет фар.       – Вы закончили? – голос Руслана подобен грому среди ясного неба, только вот эмоций в том нет, нет ни жизни, ни желания жить, ни желания умереть. – Поехали домой.       Белый машину не глушит, наблюдает за тем, как Шастун в тахо своей скрывается, да с парковки выезжает, как Попов юркает в машину, да умещается на пассажирском месте, тут же отворачиваясь к окну. Блестят глаза до сих пор, опухшие губы дрожат, а пальцы мнут телефон.       Задача про глухого и слепого оказывается намного прозаичнее: глухой делает вид, что не делал ничего, а слепой делает вид, что не видел ничего. И каждый знает лишь то, что знает другой.       

Откройте! Освободите!

      Арсений уверен наверняка: «Руслан все знает».       Руслан уверен наверняка: «Арсений знает, что знаю я».       И лишь водитель тахо доволен сложившейся ситуацией, сыгранной партией, потому что отпустить Арсения скучно и неинтересно, да и кто отпустит того, кто уходить по доброй воли не хочет?