Старший братик

Санкт-Петербург, 2005 год

Юри

      Я медленно бреду позади остальных ребят, с некоторой тоской и завистью слушая их разговоры об играх и всяком разном. Уже два месяца, как я пошёл в школу, в первый класс, но так и не смог, к сожалению, завести себе друзей. Не знаю, может быть, я какой-то чудик, с которым никому не интересно, а может быть, они просто не хотят общаться с странным «япошкой». Да, моя внешность, ничем не примечательная в Японии, здесь, в Питере, вызывает если не насмешки, то некоторое отторжение у одноклассников, что, признаюсь, меня злит. Почему я должен страдать из-за переезда моих родителей? Почему мы не могли просто остаться в Японии, а не лететь через полмира, чтобы начать всё сначала в новой, незнакомой стране? Да я только язык год учил, чтобы сносно говорить, а многого до сих пор не понимаю: слишком много отличий в культуре, жестах, обычаях. И мне не с кем посоветоваться: родители на работе чуть ли не до самой ночи, а я должен сидеть один дома или играть во дворе, ожидая проверочного звонка. Вот если бы у меня была приставка, как у других мальчишек, то я мог бы говорить с ними про игры, зайти к кому-то после школы в гости, подружиться. А так… Пинаю ногой мелкий камушек, попавшийся мне на пути, наблюдая, как он улетает в ближайшие кусты, ещё по-летнему густые и зелёные, лишь на самой макушке — золото. Хоть по календарю и осень, но она совсем ещё не ощущается: всё так же тепло и жарко. Это радует — можно много времени проводить на улице. Мои одноклассники вполне ожидаемо сворачивают куда-то налево, во двор, скрываясь в серой тени многоэтажек, я же продолжаю один брести вперед. Пусть. Я, может, тоже не домой сейчас иду, а в гости. К братику. При мысли о старшем братике, я невольно широко улыбаюсь и начинаю идти быстрее, желая как можно скорее его увидеть. Нии-чан весёлый и красивый, уже совсем взрослый, но ему почему-то нравится играть и дружить со мной. Я хожу к нему почти каждый день после школы. Взбежав по лестнице, я толкаю дверь нужной квартиры и оказываюсь в коридоре, выкрикивая: — Тадайма, нии-чан! Братик выходит мне навстречу, нагибаясь и распахивая объятия, в которые я тут же с разбегу ныряю. — Окаэри, Ю-тян! — смеётся он, подкидывая меня. Братик высокий и сильный, и очень любит обниматься. — Хочешь чаю? Я конфеты купил. — Хочу, — соглашаюсь. — А можно я пока в приставку поиграю? Пока ты на кухне занят. Братик улыбается и опускает меня на пол, треплет по волосам. Мои волосы тёмные и непослушные, а у братика — серебристые. Они косо падают ему на лицо, прикрывая один глаз. Глаза у братика тоже красивые — голубые, с зелёными крапинками, напоминающие океан в Хасецу. Раньше мы с мамой часто ходили на пляж, чтобы полюбоваться видом и поиграть. Я растягиваюсь на полу перед телевизором с джойстиком в руках. Игра новая и довольно сложная, я так сосредоточен на ней, что не замечаю, как возвращается братик. Лишь когда он укладывается рядом, практически наваливаясь, и зарывается лицом в мои волосы, я обращаю на него внимание. — Ты… ты меня нюхаешь? Иногда братик ведёт себя странно. Не так, как все остальные. — Да… — мурлычет он мне в шею. — Маленькие мальчики вкусно пахнут. Карамельками. — Ха-ха-ха! Глупый, глупый братик! Я не могу пахнуть карамельками, если на улице так жарко. Это пот, — добавляю, брезгливо принюхиваясь. Но братика это совсем не останавливает, и он начинает меня уже не только нюхать, но и целовать, покрывая всю шею и подбородок быстрыми дурашливыми поцелуями, от чего я краснею. — П-прекрати!.. — отталкиваю его, чтобы скрыть собственное смущение. Так меня целовала мама, когда я был ещё совсем маленьким. — Почему? — братик наконец скатывается с меня. Он с любопытством всматривается мне в лицо, ожидая ответа. — Не нравится? Поцелуи поцелуями, но… — У тебя борода колется, — признаюсь. — Борода? — недоверчиво переспрашивает братик, задумчиво потирая подбородок. Словно ища подтверждение правдивости моим словам. — Но я же только утром побрился… Хм… — Эй, ты обещал чай, — напоминаю, заодно меняя тему. — Конечно. Как я мог забыть? Братик ловко поднимается и уходит на кухню, откуда возвращается спустя пару минут с парой чашек чая и тарелкой полной бутербродов. Выглядит вкусно и аппетитно, о чём я тут же сообщаю, откусывая большой кусок бутерброда. — Вкусно! Просто бутерброды с колбасой, но они у тебя получаются намного вкуснее, чем у моих родителей. — Правда? — братик не совсем мне верит. — Разве твои родители не работают в ресторане? — Ага! — киваю. — Их почти никогда нет дома, всё время на работе. И потому они мне оставляют что-то простое, что я мог бы без труда приготовить и съесть. Поверь, я разбираюсь в бутербродах. — Спасибо, — польщённо отвечает братик. Его обычно бледные скулы покрывает лёгкая пыль румянца, что делает его ещё более милым. Иногда он совсем как девочка, краснеет от комплиментов. — Никогда бы не подумал, но ладно. Это приятно. Но, Ю-тян… — он отставляет свою полупустую чашку и вновь придвигается ко мне, — если действительно так вкусно, то ты должен как-то меня отблагодарить. — Да? И как? Братик стучит по своим губам, подсказывая: — Поцелуй меня. — О… — всё, что я отвечаю. Опять братик со своими поцелуями, будет обнимать меня и трогать. Не то чтобы это было плохо, но это так странно. Это взрослые поцелуи. — Х-хорошо. Он легко кладёт ладонь мне на подбородок, чуть приподнимая, а затем целует. Накрывает мой рот своим, забавно трясь губами. Обычно ему этого хватает, но не сегодня. — Приоткрой рот, — хрипло шепчет он мне в губы, что я и делаю, не желая разочаровывать братика. Тут же его язык проскальзывает мне в рот, начиная толкаться. Это влажно и не особо приятно. Мне это уже не нравится. Я пытаюсь оттолкнуть братика, но тот лишь крепче прижимает меня к себе, начиная шарить руками по телу. — Ааа! Фу, это с языком! Нет, — пытаюсь возразить, — это слюнявые поцелуи. Но братик словно не слышит меня, всё так же целует и ощупывает. И хоть теперь он убрал свой язык из моего рта, перейдя на шею, его руки всё так же настойчиво скользят по мне, останавливаясь лишь на бёдрах. Братик гладит меня там. — Тш-ш-ш… ещё немного потрогаю и всё… не вырывайся… — шепчет он срывающимся голосом. Странный, странный братик! Я просто не знаю, что мне делать с ним таким. Почему мы не можем просто играть всегда? Его волосы щекочут мне шею, и я начинаю хихикать, забывая про руки братика, пока мой взгляд не падает на часы. — Ой, мне пора! — я подскакиваю — Я должен быть дома вовремя. Как бы это не не нравилось братику, но он отпускает меня. Есть несколько правил, которые мы никогда не нарушаем. Одно из них — быть дома к назначенному часу. Мои родители не должны волноваться за меня, как и не должны знать о старшем братике и о том, чем мы с ним занимаемся. Я хотел было рассказать, но братик сказал, что из-за разницы в возрасте нам тогда запретят встречаться и играть вместе. Пока я надеваю ботинки, братик стоит у двери, следя за мной печальным взглядом. Он всегда очень грустит и расстраивается, когда я ухожу. Желая его подбодрить, я обнимаю его за бёдра, признаваясь: — Не хочу уходить… Не хочу идти домой, и в школу хочу тоже не хочу ходить. Если бы я только мог остаться здесь с тобой насовсем, стать твоим настоящим братиком… — мечтательно вздыхаю я. — Правда? Действительно хочешь жить со мной? — братик оживляется, светлея лицом. Лазурные глаза вспыхивают радостью. — Тогда давай в следующий раз займёмся анальным сексом? — предлагает он, пока я непонимающе пялюсь на него. Опять эти взрослые штучки братика. — Чего сделаем? — на всякий случай переспрашиваю, надеясь на какое-либо объяснение. Но его не следует. — А, ничего! Забей, — братик мило улыбается, трепля меня по волосам. — Ты ведь помнишь, что никому не должен рассказывать, куда ты ходишь после школы? — напоминает он, становясь сразу очень похожим скучного взрослого. — Да, мамочка, — передразниваю, закатывая глаза. Ну в самом деле! Словно в первый раз. Братик никак не реагирует на провокацию, продолжая наставлять: — И что мы с тобой сегодня целовались тоже никому не рассказывай. Уяснил? Ни дома, ни в школе. — Могила, — клятвенно обещаю я, для надёжности шутливо замыкая губы замком и выбрасывая ненастоящий ключик. — Молодец, — хвалит братик. — А теперь беги. Увидимся! — он несильно подталкивает, направляя к двери, и я, махнув на прощание рукой, убегаю. Домой я успеваю вовремя, и даже успеваю сделать часть уроков к приходу родителей. Мама целует меня, спрашивает о делах в школе и идёт что-то готовить на кухню, папа к ней присоединяется. Я же вновь пытаюсь сосредоточиться на учебнике, но мысли вновь и вновь возвращаются к словам братика. Что же он от меня хотел, и как я могу ему это дать, если я не понимаю, что это? Это сложно. От бессилия я даже головой стукаюсь об стол, но это нисколько не проясняет ситуацию. Я очень боюсь напортачить, боюсь, что братик сочтёт меня слишком маленьким и прекратит со мной общаться. Мой страх быть отверженным настолько велик, что за ужином я интересуюсь у мамы: — Мам, а что такое секс? Папа давится соком, кашляя в кулак, а мама хмуро смотрит, недовольно поджав губы. — И где ты это слышал, Юри? — А… от ребят во дворе. Взрослых, — нахожусь с ответом. Получается, как по мне, очень изящно. — Взрослые ребята и темы у них взрослые, тебе это не нужно знать. Не общайся больше с такими ребятами, они хорошему не научат. Расскажи лучше, ты уроки сделал? Что тебе сегодня задала учительница? Вот так непонятная тема и закрывается, оставив меня ещё в больших сомнениях. Похоже, что мне придётся всё же спросить старшего братика. Я прихожу к нему домой на следующий день. Снова играю в приставку и снова ем. На этот раз братик приготовил борщ — русский суп из мяса и свёклы. Получилось вкусно, что я сразу и озвучил, заставив братика снова покраснеть. Ему очень нравится, когда я его хвалю и восхищаюсь им, хотя он в этом и не признаётся. Уже позже я вновь оказываюсь на коленях братика. Он целует меня в шею и играет моими волосами, пока я кручу в руках незнакомую серебристую полоску с непонятными кружочками внутри. Братик сказал, что это презервативы. — Нии-чан… — неуверенно начинаю, — знаешь, я спросил у мамы про секс… — Что?!. — братик тут же отрывается от моей шеи и испуганно смотрит на меня. Голубые глаза как плошки. — Я же просил не рассказывать обо мне, — раздражённо бросает он. — Если о нас узнают, то запретят видеться. Ты этого хочешь? — Нет, конечно! Ты самый-самый-самый лучший братик на всей земле! Я тебя никогда не оставлю, — обнимаю его за плечи и глажу по склонённой голове. Серебристые прядки нежным шёлком ласкают мои пальцы. Удивительный цвет! Братик называет его платиной. — Не бойся, я сказал, что слышал это от ребят во дворе, а не от тебя. — Утешил… — слабый ироничный вздох. — Мама сказала, что мне ещё рано знать о таких вещах. Но я хочу знать, хочу понять, что ты от меня хочешь. Разве это плохо? М? Эх, наверное мне придётся спросить у учительницы… — Не смей! — вскрикивает братик. — Только не у учительницы. И вообще ни у кого. Ни дома, ни в школе, ни во дворе. Ни у кого не спрашивай про это. Понял? — Но как же я тогда узнаю про секс? Нии-чан, расскажи тогда мне ты. Вновь тяжкий вздох. Братик прикрывает глаза рукой, и на его лице явно видны следы внутренней борьбы. — Ю-тян, — наконец говорит он, — я хотел бы рассказать и показать, но ты ещё слишком маленький. Я ударяю его в грудь, пытаясь оттолкнуть: — Тогда зачем ты вообще об этом заговорил?! Сказал, что нам нужен секс для того, чтобы я смог остаться с тобой навсегда?! — Прости… — извиняется он, подняв на меня виноватый взгляд невозможно голубых глаз. Взгляд, которому я обычно не могу противостоять. Но сейчас я слишком зол, и потому продолжают пинать братика, вырываясь из его объятий. Он же целует меня, вновь и вновь, стараясь успокоить. И это действует. Я уже не так зол, и продолжаю бороться только ради самой игры. Я снова его отталкиваю, брезгливо морщась: — Фе! Мне не нравятся твои поцелуи. Прекрати! Он отшатывается, трагично прижав ладонь к груди. На лице — вся мука и скорбь мира. — Не-е-ет!.. Ему не нравятся мои поцелуи… Я сражён, убит, — жалобно стонет он, меж тем тихо придвигаясь ко мне. — Так может быть тогда… щекотка?! Длинные пальцы тут же находят мои бока, принимаясь безостановочно щекотать, пока я давлюсь от смеха и катаюсь по полу. Это безумно весело! Братик такой озорник! Лишь спустя минут десять, мне удаётся отдышаться. Мы так и остаёмся лежать на полу: я просто лежу на спине и рассматриваю потолок, а братик лежит рядом на боку, задумчиво рисуя круги на моём оголившемся животе. — Послушай… Ты правда не знаешь, что такое секс? Сколько раз ещё я должен это повторить, чтобы он наконец понял? — Не знаю, говорю же. Вновь тишина. — А онанизм? Мастурбация? — И про это не знаю. Что это? — Когда ты трогаешь свой пенис и тебе приятно. Я молчу, и братик, прекратив рисовать бессмысленные круги, опускается рукой ниже, немного стягивая с меня брюки. — Ты никогда не трогал себя здесь? Не занимался этим с собой? Это очень приятно. — Не-а… я… не делал этого. Теперь ладонь братика скользит под пояс брюк, кончики его пальцев касаются моего члена, поглаживая. Единственное препятствие между нами — тонкая ткань хлопковых трусиков. Братик начинает шумно и тяжело дышать. — Так вот… — Братик так близко, что я чувствую его горячее дыхание на своей коже, — если ты так хочешь узнать о сексе, то секс это намного… намного приятнее, чем когда ты трогаешь себя сам… Ты должен попробовать это со мной… я покажу, научу всему… — Нет, — тихо бурчу, отбрасывая его руку. — Не нужно. — Нет? Но ты же сам хотел? — изумляется братик. — А теперь не хочу, — как можно твёрже заявляю я. Всё это так странно и пугающе, что я совсем теряюсь. Пусть я и маленький, но знаю, что взрослые не должны так касаться детей. Это плохо. Я должен остановить братика и уйти. — Почему? — не унимается тот. — Но ведь я тебе нравлюсь. Нравятся мои поцелуи, прикосновения, внешность, а значит и секс со мной понравится. Не глупи. — Разве… разве ты не говорил, что я ещё слишком маленький? Секс это только для взрослых. — О нет, — тихонько смеётся он, — совсем не обязательно. У каждого по-разному. Если ты расслабишься, и я тебя хорошо подготовлю, то тебе это понравится. Секс — это то, что делают все. И кстати, у тебя он будет первым в классе, первее чем у всех мальчишек. Они все умрут от зависти. Подумай об этом. Я встречаюсь с ним взглядом. Обычно бледное лицо братика раскраснелось, глаза неотрывно следят за мной, наполненные каким-то странным огнём, а тонкие губы подрагивают в волнении. Он весь сплошная эмоция, чувство. Я поднимаю руку, касаясь этого лица, провожу кончиками пальцев, повторяя совершенный рельеф. Я очень хочу верить братику, и потому я соглашаюсь. Завтра мы займёмся этим. Вечером я сам не свой: то отвечаю невпопад, то долго молчу, а потом и вовсе неловко опрокидываю кружку с чаем, оставив на столе большое пятно. Мама волнуется за меня, заметив это поведение. Кладёт мне ладонь на лоб, пытаясь измерить температуру, но я здоров, и потому меня отправляют лечь пораньше спать, списав всё не переутомление. Я долго верчусь в кровати, пока мысли и воспоминания о прошедшем дне роем кружатся в моей голове. Слова и касания братика… То, что он хочет от меня… Должен ли я ему позволить? Как бы мне не хотелось верить братику, но секс — это не совсем правильно. Это то, что делают только взрослые. Вот только если я ему откажу, то братик обидится и разозлится на меня. Не будет приглашать в гости, и я потеряю друга. Но ведь братик уверял, что это приятно. Что мне это понравится. Он обещал. Вспоминая и другие слова братика, я отбрасываю одеяло в сторону и стягиваю трусики. В комнате достаточно темно, но мне и не нужен свет для подобного. Я аккуратно кладу ладонь на пенис и начинаю гладить и тереть его. Это очень странно, и первое время ничего не происходит, лишь потом мой пенис начинает оживать под моей рукой, подергиваясь и немного увеличиваясь в объёме, а низ живота сильно и неприятно тянет. Кажется, что я вот-тот обмочусь, и я прекращаю, испуганно скручиваясь кровати и обхватывая себя руками. Сердце гулко бьётся в ушах. Как бы мне этого хотелось или не хотелось, но завтрашний день настаёт. Обычное утро, когда я завтракаю с родителями, и вполне обычный день в школе, после которого я привычно иду домой к братику. Он открывает сразу же, словно только и ждал под дверью. Братик пытается предложить мне поесть, но я отказываюсь, не уверенный, что съем сейчас и крошку. Может быть потом. После. Братик очень взволнован, его глаза блестят странным блеском, а руки мелко и беспокойно подрагивают, выдавая нетерпение. Хотя у него всё же хватает такта спросить, не передумал ли я. — Нет, — отрицательно машу головой. — Я хочу сделать это с тобой. Сейчас. Он обнимает и целует меня по-взрослому, его руки свободно скользят по моему телу, не встречая какого-либо сопротивления. Рубашка наполовину расстегнута, обнажая соски, что очень нравится братику, он целует и покусывает их, одновременно укладывая меня на диван. Я лежу неподвижно, вытянувшись струной, боясь сделать что-нибудь не так. Но эта моя холодность задевает братика — он начинает задавать вопросы. — Тебе страшно? — Нет… — Уверен? — Да… — Не бойся, — говорит он, прежде чем меня поцеловать меня в губы, — не бойся, Ю-тян. Слышишь? Я сделаю это аккуратно, тебе понравится… ты привыкнешь к этому… привыкнешь заниматься сексом… брать меня в попку… Он не до конца стаскивает с меня брюки и трусики, оставляя их болтаться спущенными у коленей, воздух комнаты холодит мою кожу. Братик же восхищённо меня осматривает, пробегаясь глазами по всему телу. Мой член приводит его в восторг. — Он ещё такой крохотный, Ю-тян… крохотный маленький пенис… красивый и сладкий. Возможно, он так пытается меня успокоить, но это всё меньше и меньше нравится мне. Мне страшно и неприятно, я не хочу, чтобы братик продолжал. Моё дыхание сбивается, становясь быстрым и поверхностным, и я борюсь с подступающими слезами. Почему мы вообще должны делать это? — Н-нет… — слабо говорю я, всхлипывая, — я… я не хочу больше, нии-чан. Остановись, пожалуйста. — Прекрати ныть, — отмахивается братик от моих слов. — Как я могу остановиться сейчас, когда вот-вот получу то, что так долго желал? Не бойся, осталось немного, я уже готов. Смотри, что ты сделал со мной! Он поднимается и отходит от дивана на пару шагов, ловко снимает брюки, демонстрируя себя. Его член совсем не маленький, он толстый и большой, блестящий чем-то мокрым. Братик гладит его несколько раз рукой, а потом вновь возвращается ко мне, резко сдергивает висящие брюки, оставляя их лежать на полу, и разводит мои бёдра, придерживая за ступни. Не хочу. Не хочу, не хочу, не хочу! — Нет!.. Стой, нии-чан! — пытаюсь вырваться, пинаясь. — Прекрати… Я хочу домой! Отпусти меня! Я кусаюсь и брыкаюсь, мне удаётся ударить братика пяткой в лицо, и это его невероятно злит. Замахнувшись, он отвешивает мне звонкую пощёчину, настолько сильную, что моя голова дёргается назад, запрокидываясь, а рот наполняет привкус крови. Несколько бесконечно долгих секунд после этого мы смотрим друг на друга. Он — ошеломлённо, я — с нарастающим ужасом. А потом… словно плотину прорвало. Я закричал. Закричал, заплакал, завопил. Что угодно. Бросился прямо из комнаты и из самой квартиры, не заботясь об оставленных брюках и рюкзаке, слишком испуганный, чтобы даже на миг оглянуться. — Стой, Юри! — Братик бросился следом, намереваясь меня остановить, но я был быстрее, шустрее. — Юри! Страх гнал меня вперёд, придавая сил. Но и братик не отставал. Я слышал, как он меня преследует, отчаянно выкрикивая моё имя. Неожиданно заметив знакомую фигуру, я бросился к ней, давясь слезами. Зарылся в крепкие объятия матери, ища в них спасения и защиты. — Юри?.. Что случилось?! Почему ты… Она не договаривает, поднимая встревоженный взгляд на подоспевшего следом братика, и тут же понимает это. Её лицо искажается лютой ненавистью и презрением. — Извращенец! Педофил проклятый! Только вздумай подойти к моему сыну, и я тебя тут же в милицию сдам, понял?! Да чтоб у тебя член отсох и сам ты сдох под ближайшим кустом, урод моральный! Братик же смотрит на нас с каким-то страхом и дикой паникой в глазах. Он пытается что-то сказать, возразить, но его челюсть так сильно дрожит, что не выходит и звука. Сейчас он совсем некрасивый: взлохмаченные бегом волосы, красное в пятнах лицо, трясущийся рот… — Убирайся! — вновь кричит на него мама, прикрывая меня своим телом. — Пшёл отсюда, ну же! И нии-чан слушает. Сделав несколько неуверенных шагов назад, он наконец разворачивается и убегает. Я возвращаюсь домой на руках у мамы. Она укутала меня в свой пиджак и несла всю дорогу, пока я рыдал на её плече, обнимая за шею и пачкая слезами и соплями кружевной воротник белой блузки. Но даже дома я не смог успокоиться, плакал и плакал пока мама не дала мне какую-то горькую настойку и не уложила спать. Засыпая, я слышал, как в соседней комнате громко ругались и спорили родители. Папа кричал, что нужно было позвать милицию, наказать педофила, а мама кричала, что не хочет милиции, что это клеймо на всю жизнь, что мне потом жить. Много чего кричали. Позже они спрашивали у меня адрес братика, расспрашивали о нём самом и том, как и где мы виделись, но я упорно молчал, отказываясь что-либо говорить. Сама мысль о том, что моего старшего братика могут посадить надолго в тюрьму, безмерно меня пугала, наполняя сердце болезненной горечью, и я вновь начинал неудержимо плакать, оплакивая, как ни странно, не произошедшее со мной, а мою утерянную дружбу с братиком. Я предал братика, и теперь никогда больше его не увижу. Я один во всём виноват. Лишь несколько недель спустя я набрался достаточно смелости, чтобы снова пойти на ту квартиру, но там уже никто не жил. А спустя несколько месяцев переехали и мы, сменив один район города на другой. Более удобный и с метро. Не напоминающий о неудобном прошлом.