Старший братик

Юри

      Старая металлическая шкатулка, она лежит на моих коленях, пока я в замешательстве рассматриваю потертый временем рисунок, украшающий её верх, — стилизованная роспись с индийскими слонами. Цвета уже не такие яркие, как когда-то, но тем не менее привлекают внимание, и я в волнении провожу по ним пальцами, повторяя экзотический узор. Завиток — громадные серые уши, завиток — выгнутый дугой хобот… — Открой, — нетерпеливо понукает голос сидящей рядом Милы. — Здесь замок, — робко уточняю я, оглядываясь на неё. — Давно взломала, — поясняет Мила, небрежно пожимая плечами. — Да брось, это просто, всего-то только и нужны немного упорства и женская шпилька. Как в кино про шпионов. В детстве я представляла, что в ней что-то ценное, может быть семейные украшения или царские монеты… — она замолкает, захваченная воспоминаниями. — Но не это. Я нервно сглатываю, собираясь с духом. Словно передо мной не простая шкатулка, а самый что ни на есть ящик Пандоры: откинешь крышку, и вырвутся наружу всевозможные пороки и бедствия. Возможно, в моём случае так оно и есть. Что за давние тайны хранятся в её недрах, и какое отношение они имеют ко мне? И всё же любопытство побеждает. Немного нажав и потянув вверх, я открываю шкатулку. Как и говорила Мила, это не деньги и не украшения. Поверх всего лежит полуобщая тетрадь в тёмно-зелёной однотонной обложке, её страницы истрепались и пожелтели, и я вижу в их просвете размашистый крупный почерк. Я поднимаю её, намереваясь изучить более пристально, когда замечаю остальное содержимое — детские игрушки. Это несколько пластмассовых машинок, рыжий резиновый пёс с чёрным пятном на лбу, деревянный солдатик, навечно застывший в стойке «смирно!» и… — моё сердце пропускает удар — брелок в форме фигурного конька. Я осторожно беру его, поднося к свету и рассматривая. Если Мила и замечает дрожь в моих руках, то никак это не комментирует. Вместо этого она продолжает буднично рассказывать о прошлом, обнажая страшную и неприглядную тайну. — Мой отец… Яков, он работал в ледовом дворце уборщиком. Казалось, милый и безобидный, обычный мужчина средних лет, каких много, о нём никто не мог сказать ничего плохого. Но знаешь, как говорят, в тихом омуте черти водятся. Вот и в нём это было, зло. Слушая, я беру фото. На нём — обнажённый мальчик. Сидит в пол-оборота, ярко и беззаботно улыбаясь в камеру. И хоть сам снимок чёрно-белый, я твердо уверен, что глаза мальчика небесно-голубые, а короткая блондинистая чёлка на самом деле платиновая. Я смотрю в лицо маленького Виктора. — Когда всё выяснилось, Якова взяли за педофилию, а моя мать была в таком ужасе, что тут же развелась и сменила фамилию. Яков писал несколько раз, но мама отослала все его письма обратно, ни одно не открыла. Этот человек для неё мёртв, как и для меня. Я раскрываю тетрадь, всматриваясь в рукописные строки. Этот мужчина, Яков, он описывает здесь всё: как ему нравится Виктор, как он его любит и балует, описывает его детское тело и то, что он с ним делает. Сотни слов, и все о Викторе. «… прекрасный, невинный малыш…» «…люблю твою улыбку, губы, всего тебя…» «…когда со мною рядом ты, во мне рождаются мечты. Они о нас, о нас двоих…» — Эти двое… похоже, они любили друг друга. Здесь даже стихи. — Мерзость, да? — морщится Мила, заглядывая через моё плечо. — Старый пердун, сочиняющий стишки своему сопливому любовнику. Что они вообще нашли друг в друге? Думаю, что от тетради давно пора избавиться. Да и от всего остального тоже. Даже не знаю, почему я это сохранила. Слушай, ты чего, Юри? Расстроился из-за своего нии-чана? Брось, не стоит. Она касается моих щек, бережно вытирая набежавшие слёзы, и я слабо и благодарно улыбаюсь, отвечая на проявленную заботу. — Прости… это так… так… словно я о себе читаю. Не так жестоко, но всё же. Яков делал все эти вещи с Виктором, а теперь Виктор делает это со мной. — Это неправильно. — Как есть, — печально усмехаюсь. — Они искренне любили друг друга, по-взрослому. И что интересно, их даже не раскрыли: Яков сам прекратил встречи с Виктором, когда ты родилась. — Боже, какое благородство… Мне прослезиться от умиления или порыдать над трагичной историей о несчастной любви? — Нет, хватит и одного плаксы здесь, — протестую. — Я только подумал о нии-чане. Что, если он так и не смог разлюбить и забыть этого Якова? Что, если он до сих пор любит его? Я не добавляю «а не меня», но не произнесённые вслух слова очевидны. Моё сердце болит, преисполненное бессмысленной и горькой ревности к прошлому нии-чана, к человеку, который был первым, и с которым я не в силах бороться. — Значит, он такой же несчастный глупец, как и ты, — вздыхает Мила. — Извини, но я не понимаю этого, не могу тебе посочувствовать. Яков разрушил жизнь нии-чана, а теперь он ломает твою. — Но почему он это делает? Почему не остановился, не прекратил, когда мог? — Я замираю, озарённый внезапно пришедшей идеей. — Что, если это не просто его месть мне, а завуалированный крик о помощи? Что, если так нии-чан просит о внимании, о своём желании… любви? — О нет, Юри, стоп, прекрати, остановись здесь. Я не хочу слышать слышать всё это ванильное дерьмо о несчастном детстве насильника. Ты пытаешься его оправдать, это уже клиника. Слышал о стокгольмском синдроме? Захваченный мыслями, я вскакиваю с дивана и вновь начинаю мерить шагами комнату, не в силах побороть волнение. Идея, конечно, сырая и безумная, но что-то мне подсказывает, что я прав, что мне наконец-то удалось нащупать ту неуловимую ниточку, которая приведёт меня в итоге к нии-чану, откроет его сердце. — Я докажу! Докажу, что Виктор делает всё это из-за одиночества, что его агрессия это на самом деле подсознательное желание любви и заботы! Только… — я бросаю на Милу умоляющий взгляд, — боюсь, что один не справлюсь. Поможешь? Она молчит и хмурится, но я уже вижу ответ в небесных глазах. — Хорошо, хорошо… Я помогу. Мне это не нравится, но я помогу тебе, Юри. Доволен? В избытке эмоций я вновь опускаюсь на диван рядом с ней и подношу руку вздрогнувшей девушки к губам, оставляя быстрый поцелуй на тыльной стороне хрупкого запястья. — Спасибо, — шепчу сдавленным голосом. — Это очень много для меня значит. Спасибо, Мила. — Ты странный, — говорит Мила. Она касается моих волос, заправляя непокорную тёмную прядь за ухо. Ласка, к которой я хочу пристраститься. — Так каков план, Юри? — Я пока ещё не придумал, — признаюсь, — но мы должны перехватить инициативу. Сейчас Виктор в уязвимом состоянии, с ним произошло что-то плохое. Думаю, это наш шанс, только придётся действовать быстро. И так мы приступаем к разработке нашего грандиозного Плана.

***

      Дребезжащий звон глухо раздаётся из-за входной двери Виктора, когда я вдавливаю круглую кнопку звонка. Я отступаю, бросая осторожный изучающий взгляд по сторонам: вокруг всё так же тихо, ни какого движения. И это хорошо. Вновь звонок, и я немного начинаю волноваться. Что, если нии-чана нет дома? Не то чтобы это нам помешало исполнить задуманное, но не хотелось бы никаких проволочек и задержек. Сейчас моё тело гудит от густой электрической энергии, она дрожит во мне и клубится, ища выход, побуждая к действию. Наконец дверь распахивается. — Что..? — Виктор застывает в проёме. Он выглядит по-прежнему ужасно. — Сказал же, без приглашения не приходить. Хули ты здесь? — Соскучился, — пожимаю плечами. Рядом со мной раздаётся шорох, и Виктор переводит тяжёлый, налитый кровью взгляд в сторону, наконец замечая стоящую Милу. Его губы растягиваются в безобразной кривой ухмылке: — А? Уже и шлюху свою привёл с собой… Надеешься на тройничок? — Не мечтай, мудак. Тебе не светит, — холодно обрывает Мила, делая шаг вперёд. Электошокер на мгновение тускло блестит в её руках, прежде чем она использует его, прижимая к худому телу мужчины. Заряд — и Виктор подает на пол, его тело трясёт в мелких жёстких конвульсиях, а с губ срываются невнятные стоны. — Давай, Юри, не тормози! Затаскиваем его внутрь. Я принимаюсь помогать ей, практически уволакивая обездвиженное тело в квартиру и захлопывая дверь. Виктор всё ещё не пришел в себя, что позволяет нам быстро связать его по рукам и ногам с помощью принесённого скотча. — Давай хоть на кровать положим… Мне нужно с ним поговорить, — я показываю Миле дорогу, пока мы тащим братика к спальне. За прошедшее время он уже успел немного прийти в себя: я чувствую жёсткое напряжение мышц под ладонями, речь становится всё более связной, переходя в злобные отрывистые ругательства и оскорбления. — Ого! — потрясённо восклицает Мила, оглядывая царящий в квартире бедлам. — Он действительно кукухой двунулся? — А… да… вроде того. — Понятно. Короче, Юри, я пойду искать компромат на тебя, а ты тут с ним разбирайся. — Хорошо, — киваю. — Только… — голос немного дрожит, срываемый внезапным смущением, — Мил, постарайся особо не рассматривать то, что найдешь. — Да поняла я уже, не волнуйся за свои секреты, — успокоив меня, она уходит, а я поворачиваюсь к нии-чану, натыкаясь на полный безумной ярости испепеляющий взгляд. — Ты… — шипит он. — Чё за выебоны?!. Прекрати немедленно! Развяжи меня, Ю-тян! Слышь?.. Возможно, стоило оставить кусок скотча и для этого грязного рта. Медленно подойдя к кровати, я останавливаюсь у самого края, и рассматриваю лежащего на ней мужчину. Непомерная грусть охватывает меня, когда я вижу неестественную худобу братика, бледный цвет его лица, с танцующим на нём неприглядным румянцем гнева, болезненно заострённые нос и скулы. Пряди некогда прекрасных волос совсем сбились, неняшливо прилипнув к взмокшим вискам и обнажая слишком высокий лоб. Я убираю одну из прядок, ласково касаясь разгорячённой кожи, от чего братик, вскрикнув, отшатывается. Отвращение вспыхивает в голубых глазах. Ради нии-чана я должен быть сильным. Я подношу к его лицу электрошокер, убеждаясь, что он видит. — Прекрати, нии-чан, иначе я буду вынужден вновь его использовать. Ты ведь этого не хочешь? С его губ срывается какой-то нечленораздельный крик, напоминающей, скорее рык раненого зверя, и нии-чан откатывается от меня дальше, используя всю глубину кровати. — … это месть? Ещё и девку свою подговорил, похитители хреновы… Убью, нафиг, всех… суки-и… — Послушай, нии-чан… — я прерываю его скулёж. — Дело ведь вовсе не во мне. Это о тебе. — О чём ты? — он недовольно хмурится. — Какие дела ещё? — Как бы мне этого не хотелось, как бы это осознание не кружило мне голову, но дело не во мне. Не я был тем, кто толкнул тебя на путь педофилии, — я опускаюсь рядом с ним на кровать, матрас прогибается под тяжестью двух тел, и придвигаюсь ближе. — От… отвали, — огрызается Виктор, практически плюясь ядом желчи. Вот только под показной бравадой, я отчётливо слышу звенящие нотки страха и подступающей паники. Даже удивительно, насколько они очевидны, если знать куда смотреть, начать замечать. — Во мне ты просто увидел отражение себя. Повторил всё то, что с тобой делал тот мужчина. Яков, кажется? Глаза, прежде затуманенные яростью, расширяются, превращаясь в бездонные колодцы жидкого серебра, когда осознание медленно заполняет их, постепенно сменяясь шоком удивления. — К-как… ты… — Виктор похож на выброшенную на берег мелкую рыбёшку. Его рот часто и широко открывается, не создавая никаких звуков. И я прихожу ему на помощь. — Мила, моя девушка, дочь Якова, — я швыряю ему фотографию. — Забавные вещи нашлись у неё дома. Извини, захватил только одно фото. Вот она, бомба. Мне доже немного жаль Виктора. Совсем чуть-чуть. — Н-нет… нет, нет… — он машет головой. — Ты врешь!.. Всё ложь! — Зачем мне врать? — удивляюсь. — Её рождение стало причиной вашего расставания, он сам в дневнике написал. Яков оставил тебя и двинулся дальше, а ты так и не смог его забыть. Не смог перестроить свои детские понятия о любви. — Нет… прекрати… — шёпот не громче дыхания. Он прячет лицо, отворачиваясь. И это неожиданно наполняет меня злостью. Вспыхивает стремительно, как сухой фитиль, разнося к чёрту остатки спокойствия, заставляя дрожать от яростного шквала внутри. Впиваясь в платину волос, я больно дёргаю голову Виктора, не оставляя ему и шанса отвести взгляд. — Прекратить?! Прекратить, нии-чан? Ты серьёзно? Бросить тебя во всём этом дерьме, что сотворил с тобой Яков? Позволить опять закрыться и обозлиться на весь мир? Ты этого от меня хочешь? Этого ждёшь? Так нет, не проси. Я этого не сделаю. Хочешь, как раньше, как с ним, нии-чан? Что ж, с этого дня ты это получишь. Запомни, с этого момента именно я буду трахать тебя. Слышишь? Слёзы бегут по бледному лицу нии-чана, и мне хочется хочется сцеловать каждую слезинку, омрачающую его затравленный взгляд. Внутри я горько рыдаю вместе с ним, но снаружи моё лицо холодно-бесстрастно. Лишь тень милостивого сострадания ложится на него, когда я шепчу Виктору сладкую чушь утешения, склоняясь над ним: — Бедняга… Отвергнутый человеком, которого так трепетно любил всем сердцем. И отвергнутый обществом, за эту самую любовь. Презираемый и осуждаемый… Потерявший всё, даже самого себя… Я дам тебе эту любовь, Витя, за них всех… Я буду любить тебя. Всегда, я не покину и не отвернусь, не бойся. Я буду рядом. — Нет, нет… — он всхлипывает, слабо толкая меня в грудь, пытаясь вырваться. — Не хочу… П-п-прекрати… Словно я мог бы сейчас остановиться, зайдя так далеко. Не обращая внимания на слабые протесты нии-чана, я немного стягиваю с него домашние брюки, обнажая молочно-белые бёдра. Его член поникший и безвольный, им я займусь позже. Сейчас же я щедро сдобриваю пальцы принесённой смазкой и пытаюсь раскрыть братика. Это не так легко, как мне казалось: возможно, у меня в этом мало опыта, возможно, нии-чан слишком зажат, сопротивляясь проникновению. Когда судорога боли проходит по лицу нии-чана, я чувствую всплеск вины. Что, впрочем, не уменьшает моего энтузиазма. — Подрочить? — с готовностью предлагаю я, обхватывая член братика. — Расслабся… станет легче. Давай, нии-чан, я стараюсь. Но знаешь, это мой первый раз… так, сверху. — Нет, нет… — Виктор подобен на заевшую пластинку. — Ю-тян… Наконец мышцы поддаются моему давлению, и я проникаю внутрь, стараясь не поранить и в то же время достаточно подготовить Виктора. — Вот и всё, нии-чан, ты смог, ты сделал это для меня. Ты такой молодец, всё хорошо. Давай, осталось немного. Я выравниваюсь рядом с входом нии-чана, заменяя пальцы членом. Рывок бёдрами — и я уже в нём. Влажное тугое тепло охватывает меня, заставляя застонать от нового незнакомого ощущения. И хоть я уже был не раз един с братиком, занимаясь сексом, сейчас всё не так, по-другому, ярче и откровеннее. Мне приходится на миг остановиться, чтобы прийти в себя, а затем я начинаю двигаться, подбирая удобный для нас двоих ритм. — Нет… — снова начинает Виктор. Я затыкаю его рот поцелуем. — Почему нет, если ты этого всегда хотел? Потому что они тебе сказали, что это неправильно, грязно? Что нельзя получать удовольствия от члена и нельзя любить мальчиков? Лицо Виктора искажается страданием, он стонет, отворачиваясь, пытаясь спрятаться, укрыться от истины слов. — Не смей отводить от меня взгляд, Витя! Хочу, чтобы ты видел только меня, чтобы запомнил всё это, запомнил меня, а не его. Глаза Виктора распахиваются, когда я особо жёстко толкаюсь в него, находя потаённое место, и я упиваюсь этим моментом торжества. Член, до этого безвольно лежащий в серебристом руне волос, оживает, подергиваясь в такт моим толчкам и наливаясь желанием. — Это плохо? Любить и получать удовольствие? Ложь. Вот мы здесь, я глубоко похоронен в тебе, и это нам обоим нравится. Так что… блядь… пусть они все идут нахер… Это правильно. Я вновь его целую, смыкая наши губы, даря тем самым обещание сердца — никогда не покидать. — Я люблю тебя, нич-чан… Люблю тебя, Витя… — шепчу в солёный от слёз поцелуй. — Люблю. Наши тела едины, я чувствую его трепет, чувствую его дрожь, когда он сдаётся, доверяясь моим рукам, позволяя руководить собой, чувствую мягкость принятия. Он выгибается, кончая, и я следую за ним, содрогаясь от силы оргазма. — Хорошо, — побеждённо шепчет Виктор, — я позволю тебе… любить меня. — Спасибо! — улыбаюсь. Словно тысяча солнц вспыхнули внутри, и мне хочется беззаботно и счастливо рассмеяться, но я не делаю этого, побоявшись, что нии-чан сочтёт меня совсем придурком. Не то чтобы он этого не сделал после того, как я практически изнасиловал его, предварительно связав. Да ещё и подружку свою к этому подключив. Извинившись, я быстро развязываю нии-чана, заботливо растирая красные полосы на изящных запястьях и тонких лодыжках. Он так слаб от прошедшего всплеска эмоций, что не сопротивляется, позволяя мне заботиться о нём. Его всё ещё немного трясёт, и накидываю на него покрывало, надёжно укутывая Виктора от холода, и как я наивно верю, всех бед. Только кончик носа торчит из кокона, на котором я и запечатлеваю поцелуй. — Просто пиздец… — выдыхает братик, сокрушаясь. — Хочется просто умереть. — Не смей, — упрекаю. — Я без тебя жить не буду. Да и почему «умереть»? Ты теперь не один, вдвоём мы со всем справимся. Верь мне, Витя. — Витя… Имя там же узнал, из дневника? А впрочем, неважно… — он рассеянно машет головой, поглощённый какими-то иными мыслями. — Юри, ты ведь понимаешь, что это не сработает? Что твоя любовь меня уже не спасёт? Человек, отвергнутый всеми, просто не сможет её принять и понять. Слишком поздно. Я целую его, долго и трепетно. Пока он вновь не расслабится, пока не забудет эти бредовые мысли. — У тебя щетина… Опять не побрился? — шепчу, чуть отстраняясь и ласково проводя рукой по его щеке. — Щетина? — усмехается братик. — Она никогда тебе не нравилась. Терпеть не мог меня бородатым. — Раньше не мог… Теперь мне это даже нравится. Множество поцелуев, я дарю их все братику, осыпая его подбородок, скулы, нос. Никогда бы не подумал, что просто целоваться может быть так приятно. — Ты изменился из-за меня, — замечает он. — Да, изменился, — соглашаюсь. — Ты это сделал со мной, и знаешь, Виктор, тебе пора уже повзрослеть и научиться брать ответственность на себя. Помни, что я весь твой. Абсолютно. — Я запомню, — Виктор устало улыбается. Не ярко, как он умеет, а слабо, едва заметно, но от этой мимолётной улыбки волна безудержного счастья вновь захлёстывает меня. — Мне пора, — извиняюсь, — нам нужно идти. Но я вернусь завтра. Хорошо? Виктор кивает, и я вновь целую его. Касаюсь самого уголка губ, но моё сердце тает, как воск. Это не радужный хэппи-энд, но уже что-то. Может быть, точка, в которой наша история с Виктором изменится, обретя наконец подобие нормальной. Домой я возвращаюсь окрылённый.