Старший братик

Юри

      Влажные рыхлые хлопья снега медленно кружатся за окном, окрашиваясь попеременно в пламенно-жёлтый и золотой электрическим светом старого уличного фонаря, прежде упасть на широкий металлический карниз, формируя наледь и снежные холмы. Возможно, их смоет дождь, а возможно, они станут ещё больше и массивнее со следующим снегопадом, — я не берусь судить о питерской погоде в ноябре, всё слишком противоречиво. И потому я просто любуюсь этим ленивым танцем, сидя в просторном зале библиотеки, попутно делая домашнее задание назавтра. Неожиданно сладкий и довольно яркий аромат женских духов касается меня, приглушая собой характерные табачные нотки, когда Мила наклоняется, запечатлевая на моей щеке быстрый приветственный поцелуй. — Прости. Опоздала, — извиняется она, занимая место по другую сторону библиотечного стола и выкладывая на него стопку принесённых с собой книг и тетрадей. — Ты как, справляешься тут без меня? — Да… — киваю, — задача практически решена, осталось только наглядную модель сделать. Додекаэдр, — мой голос становится зловещим, — с равносторонним треугольником по центу. Губы Милы изгибаются в наигранной улыбке: — Люблю нашего математика. Такой фантазёр. И чтобы мы без него делали? Потягиваясь, она откидывает голову назад, при этом изящно оголяя притяжательную линию белой шеи, а блузка натягивается на холмиках её груди, подчёркивая женственные формы. Я невольно засматриваюсь. — Нравится? — озорно подмигивает Мила, заметив направление моего взгляда. Я лишь неопределённо киваю головой, не желая как подтверждать, так и опровергать слова Милы. Сказать, что смотрел сейчас из чистого любопытства, кажется неправильным по отношению к ней. Вместо этого я немного меняю тему, ища ответ на давно интересующий вопрос: — Почему ты решила встречаться со мной? Из всех парней… Я имею ввиду, что я не так хорош, как некоторые, не качок, да и на лицо есть получше. И всё же ты выбрала меня. Почему? Мила смотрит на меня некоторое время, задумчиво подперев рукой острый выступ подбородка, её небесно-голубые глаза темны и непроницаемы, и я, взволнованный и растерянный, не могу прочитать в них каких-либо эмоций, способных дать мне ответ, подсказку, а потому напряжённо замираю под этим взглядом, не в силах шевельнуться. Приглушённый треск множества электроламп заполняет тишину между нами. — Почему ты так мало веришь в себя, Юри? Я уже говорила, что ты умный и красивый, что с тобой приятно общаться. Что ещё нужно? — Я бы мог сказать: страсть, влечение, желание абсолютно обладать кем-то, — всё то, что я испытываю рядом с Виктором, но молчу, ожидая продолжения. И оно следует: — Я уже встречалась с одним качком, как ты выразился. Мне не понравилось. Ну то есть, он был хорош, очень хорош, просто потрясающий в физическом плане. Знаешь, бицепс-трицепс-все дела. Но… но он был таким скучным, Юри, — добавляет она с жалобным стоном, — все разговоры только про качалку и железо, про жим и подходы. И, главное, он не видел меня настоящую, видел только образ идеальной девушки, который нарисовал у себя в голове, и пытался меня под него подстроить. Представляешь? Я тогда даже курить впервые начала, назло ему. В общем, мы расстались. Конечно, были ещё парни… Мила кратко рассказывает ещё про нескольких мальчиков, с которыми встречалась, находя в каждом из них какие-то недостатки и жалуясь на их общую грубость и чёрствость, не способность понять её стремлений и желаний. Я слушаю, автоматически рисуя множественные грани и плоскости додекаэдра на раскрытом передо мной листе тетради. С каждым словом девушки в моей груди нарастает чувство невольного облегчения — я не тот, кто ей нужен, очередной проходной вариант на тернистом пути поиска идеала. Вероятно, из всех парней Милы я, как никто другой, далёк от её богатого внутреннего мира. И всё же, признаюсь, чувство лёгкой тоски и разочарования терзает моё сердце. Что, если у нас с ней сложилось бы?.. Что, если рядом с ней я мог бы излечиться от своей нездоровой одержимости Виктором? Но нет, я просто очередной проходной парень, удобный в данный момент времени, учитывая, что мы в выпускном классе. Я точно не позову в качалку и не буду отвлекать от подготовки к экзаменам, наоборот, помогу лучше подготовиться. Мои размышления прерывает вибрация телефона, сообщающего о входящем сообщении, и я, извинившись, быстро отвечаю, печатая ответ. — Это от родителей. Мама постоянно волнуется за меня, спрашивает, где я и что делаю. Бесит, — поясняю, заметив явный интерес Милы. — Словно я в первом классе, и мне нужна нянька. — Это неплохо, — пожимает она плечами. — Моей маме все равно, с кем я и где нахожусь. Она все время занята на работе. Лишь по вечерам видимся, когда она уставшая сидит перед телевизором, смотря очередной сериал. — А отец? Я тут же жалею о своём вопросе, замечая, как вся фигуры Милы неуловимо напрягается, выдавая неприязнь. Мимолётная тень печали ложится на её лицо, подчеркивая глубину линий, делая его холодным и отстранённым, закрытым. — А нет отца. Мои родители развелись, когда я ещё была маленькой. Как бы Мила не хотела этого скрыть, прячась за показную браваду слов, но я замечаю горечь в её голосе. Мне хочется пнуть себя за то, что напомнил ей об этом, заставил грустить. — Прости, я не хотел тебя обидеть, — я аккуратно, почти робко касаюсь её руки, что безвольно лежит на столе, накрывая её ладонь своею. Наши пальцы сплетаются: её, тонкие и изящные, с неброским аккуратным маникюром, и мои, вполне обычные, мальчишеские. — Не извиняйся, не за что, — она печально машет головой. — Мой отец… он не был хорошим человеком. Я рада, что мне от него не досталось ни внешности, ни фамилии. Теперь ничто не напоминает мне о нём. Я прекрасно жила и живу без него, он мне не нужен, — категорично добавляет она, мрачно блеснув глазами. — Я понял, да, — примирительно говорю я, чем зарабатываю очередную чарующую улыбку от девушки. — Э-э… Ты не отдашь мне руку? — киваю, указывая на наши по-прежнему сплетённые на столе ладони. — Разве я должна? — притворно изумляется Мила, бросая на меня из-под длинных ресниц полный озорного лукавства взгляд. — Ты мой парень, а значит, и рука твоя теперь моя. Я не хочу её отдавать, не проси, я оставлю её себе. — Да зачем тебе моя рука? — теперь я притворяюсь, перевоплощаясь в глупого юнца. Препираться с Милой — это весело. — Как зачем? — Стол довольно узкий и неширокий, разделяющее нас расстояние невелико, и Мила неожиданно дёргает меня за руку, игриво поднося мою ладонь к своим ярко накрашенным губам. Цвет, на ком-то другом выглядящий бы вульгарным и непристойным, ей удивительно идет, гармонируя со светлым оттенком кожи и огненно-рыжим каскадом волос, разметавшихся по плечам. — Целовать, ласкать… У тебя красивые руки, Юри. Мне они нравятся. Она что-то говорит дальше, но я не слышу, не могу различить и вычленить отдельные слова, придав им хоть какой-то смысл. С содроганием я смотрю на мою руку у губ Милы, ощущаю поцелуй, который она дарит мне, касаясь острой гряды костяшек. Быстрый и невесомый, согретый её дыханием, он подобен легкому взмаху крыльев бабочки, но я ощущаю его как груду тяжёлых камней, словно они все сразу давят на грудь, оглушая и парализуя. Я боюсь. Лежащий на столе мобильник вновь вибрирует, привлекая внимание, и я пытаюсь безрезультатно отдёрнуть руку. Хватка Милы на удивление жёсткая и твёрдая, не зря с качком встречалась. — Снова мама? Ответь ей. — Да, — очередная ложь привычно скатывается с губ, я даже не задумываюсь о ней, — мама. Вот только это братик. Пишет, чтобы я явился завтра после школы. Я посылаю краткий ответ, чувствуя предательский жар румянца на щеках: братик не писал уже несколько дней, и я успел по нему соскучиться, но переписываться в присутствии Милы, считай, моей девушки, когда она флиртует со мной, игриво отбирая руку… Это кажется чем-то недостойным и низким, порочащим меня, как мужчину. Даже если братик считает меня не важнее пыли на его ботинках, то Мила видит во мне что-то хорошее, ей со мной интересно. Сама мысль, осознание того, что я могу кому-то нравится, что в меня тоже можно влюбиться, кажется мне странной и неловкой, чужеродной, но, в тоже время, весьма волнующей. Я так привык только отдавать в отношениях, практически ничего не получая взамен, если не считать постоянных издёвок и унижения от Виктора, что теперь нормальное человеческое общение шокирует, представляясь чем-то диковинным. Я прослеживаю взглядом наши руки, всё ещё сплетённые на столе, и память невольно отбрасывает меня на несколько дней назад, в квартиру Виктора. В тот день братик связал мне руки за спиной, запретив к нему прикасаться. …Полутёмный зал. Виктор сидит развалившись на кресле, в его руках камера. Его брюки приспущены, а ноги широко разведены, давая мне возможность устроиться между ними. Я сосу его член. Это немного больно и, определённо, весьма утомительно. Обычно я помогаю себе руками, получая краткие моменты передышки, когда могу просто дрочить Виктору, стимулируя эрекцию, но сегодня мои руки крепко стянуты за спиной. Это только мой рот на его члене. — Больше энтузиазма, Ю-тян, — братик раздражённо хлопает меня по щеке, — покажи, как сильно ты любишь это делать. Давай, улыбнись в камеру, а затем заставь меня кончить только от твоего рта. Делаю всё, как он сказал: улыбаюсь, бросая соблазнительный взгляд в камеру, а затем практически проглатываю член братика, стараясь сразу взять как можно больше. Наверное, я становлюсь искусным в этом — братик быстро кончает. Он не отстраняется и не убирает член в процессе, а потом заставляет меня вылизать его, бросив короткое «вычисти». Я безропотно выполняю. — Такой покорный, — вздыхает братик, то ли жалуясь, то ли восхищаясь моими действиями, — совсем как девочка. Кстати, как её звать, подружку-то твою? — Ч-что?.. — увлечённый, я не сразу понимаю, о чём он говорит. Зачем ему сдалось имя моей девушки? — Мила. Что бы не ожидал услышать братик, но имя ему явно не нравится, судя по хмуро сведённым бровям и тёмному, мрачному взгляду, который он бросает на меня. — Дурацкое имя. Мне оно не нравится. Вот и поговорили. Но я не могу так просто проигнорировать шанс нормально пообщаться с братиком. В кои-то веки он сам начал со мной разговаривать, а не сидит, отвернувшись спиной, созерцая экран ноутбука. За эти месяцы если что я и понял, так это то, что всего должен добиваться сам: братик никогда не сделает первый шаг, не протянет руку помощи, предлагая мир и любовь. Если я чего-то хочу достичь, то должен это сделать сам. И потому я аккуратно задаю интересующий вопрос: — Нии-чан… а ты раньше встречался с женщинами? Братик вновь хмурится. Кажется, это был не самый удачный вопрос, но я не мог не задать его, когда любопытство сжигает меня изнутри голодным настойчивым пламенем. Хочется как можно больше знать о братике: его интересы, увлечения, что он делает, когда остаётся один? У него есть друзья, знакомые? Что с его родителями? Вопросов так много и все они кажутся очень важными и интересными мне, я даже немного теряюсь. Страшно, что я спугну братика своим напором, и он закроется от меня, отгородившись привычными насмешками и оскорблениями, спрячется за бездушный окуляр камеры, проведя незримую разделительную черту. — Встречался, мне не понравилось. — Должно быть любопытство всё же отразилось на моём лице, потому что, помолчав немного, он продолжил, уже выплёвывая слова, как яд: — Все бабы — конченые суки. Только и умеют, что истерить и мозг ебать, строя из себя королев, словно только они всегда во всём правы. — А… ясно… — Пф-ф, так уж и ясно тебе, молокососу, — насмешливо фыркает братик. — А как твои отношения продвигаются? Не надоело ещё? — Пока не могу сказать… Мила кажется хорошей девушкой, она добрая и открытая, смелая. Я бы мог её полюбить, если бы уже не любил тебя, нии-чан. — Надо же, какие чувства, — насмешливая улыбка кривит тонкие губы братика, растягивая их в злой ухмылке. Я вздрагиваю от этого выражения лица, подсознательно не ожидая ничего хорошего. — Значит, бросишь её ради меня? По одному только моему слову? — Да, — подняв взгляд на лицо братика, я уверенно и твёрдо говорю, повторяя ранее сказанное: — Брошу тотчас. Я люблю только тебя, нии-чан. Каждый раз эти слова всё проще и легче произносить, словно я сбрасываю с плеч тем самым тяжкий груз. Они живут в моём сердце, душе, озаряют каждый день моей серой жизни, и я хочу делиться ими с братиком, повторяя их для него каждый день, каждую минуту, каждый удар моего влюблённого сердца. Вновь и вновь, пока моё сердце вообще бьётся: я люблю тебя, нии-чан. — Какое убожество… — вздыхает братик, и эти слова разрывают меня изнутри. Он говорит обо мне? О моей девушке? Или о том, что я люблю его? Я не решаюсь уточнить, страшась ответа.

***

             Я прихожу в назначенный братиком день. Привычно толкаю дверь незапертой квартиры и потрясённо застываю на пороге, разглядывая представшую передо мной ужасающую картину абсолютного хаоса: перевёрнутая мебель, разбросанные вещи… Я делаю несколько робих неуверенных шагов вперёд, когда под моими ногами раздаётся хруст стекла — пастельные пейзажи, ранее украшавшие стены, теперь сорваны и валяются на полу, блестя искристой паутиной мелких осколков и голыми рёбрами рам. Страх сжимает моё сердце. Что здесь вообще произошло? Виктор в порядке? — Н-нии-чан?.. Не получив ответа, я продолжаю медленно идти вперед. — Братик? — мой голос тих и надломлен, я сам себя едва слышу. Пройдя разгромленный зал, я заглядываю в спальню, с облегчением замечая одинокую поникшую фигуру, застывшую на кровати, — сорванные занавески дают прекрасный обзор. Братик сидит весь сжавшись, его колени подтянуты к груди, и он прячет лицо в предплечьях сведённых рук, его плечи мелко трясутся. Он… плачет? Это так меня изумляет, что, забыв о собственных страхах, я подхожу к нему, останавливаясь в нескольких сантиметрах от дрожащей фигуры, и пытаюсь заглянуть ему в лицо, чтобы удостовериться. — …она сказала, быть достойным человеком… — всхлипывает он, — хочет меня исправить, как и всегда… — Что?.. О чём ты? — я аккуратно касаюсь пепельных волос, когда нии-чан неожиданно вскидывает голову. Я отшатываюсь от него. Боль, страх, агония. Его лицо искажено этими уродливыми эмоциями, в синих глазах, раньше вмещавших всё необъятное небо, — тьма. Некоторое время он просто смотрит вперед, на стену, словно не замечая меня рядом, а затем этот взгляд очень медленно фокусируется на мне, полный горечи и тлена. — Ты ведь тоже смотришь на меня так… свысока. Нацепил маску прилежного мальчика, чтобы не противоречить обществу, и думаешь, что это тебя спасёт, что теперь ты не такой урод, как я. Ложь! — Нии… — Раздевайся. Гнев, звучащий в голосе братика, пугает, таким я ещё его не видел. Сделав несколько шагов назад я начинаю раздеваться. Пальцы дрожат и путаются в заклёпках куртки, которую я так и не снял в коридоре, спеша найти братика, но мне мне удаётся её снять. Оглянувшись в поисках какой-либо вешалки или подходящего предмета для этого, я понимаю тщетность своих попыток — вокруг царит всё тот же хаос, и я бросаю куртку на пол. Нии-чан все так же продолжает сверлить меня взглядом. Взгляд тяжёлый и немигающий, он преследует, уничтожая, лишая последних крупиц самообладания. Под ним страшно и неуютно, но я не даю страху отразиться на моём лице, вместо этого на нём покорность, так любимая Виктором. Я принимаюсь за водолазку, но не успеваю её полностью снять, как терпение братика лопается. Он хватает меня и грубо валит на кровать, придавливая собственным весом. Я оказываюсь в плену смятых простыней и грубых рук, когда он быстро переворачивает меня на живот и разводит мои бёдра, толкнув коленом. Мгновение — и я чувствую влажную головку члена возле моего входа. Страх моментально сжимает мои внутренности, превращая их в лёд: как бы братик не был груб, но никогда ранее он не делал этого со мной вот так, не брал сразу, без необходимой подготовки. — С-стой!.. Нет!.. Протестующий крик обрывается, снизойдя в протяжный стон боли, когда братик входит одним резким движением, разрывая, кажется, меня надвое. Слёзы выступают на моих глазах. — Б… б-больно… Мне больно!.. Водолазка натягивается, скручиваясь вокруг горла удушающей петлёй, вынуждая меня приподняться на руках и выгнуть до предела спину, борясь за хриплые вдохи. — Разве больно? — полный сокрушительного ехидства голос раздается рядом с ухом. — Прям как целка. Должен был уже давно привыкнуть к этому. Забыл, сколько раз мы с тобой перетрахались? Ты у меня уже вроде прописался в квартире. Прекрати выть! Я бы хотел прекратить всё это. Но что я могу сделать, если даже пошевелиться толком не могу? Слёзы ещё быстрее начинают течь из глаз, когда их замечает братик. Он отшвыривает меня, ослабляя хватку, и я скручиваюсь на постели, делая жадные вдохи. Неожиданно мысль о том, что братик когда-нибудь меня придушит, не кажется больше такой невозможной. — Разревелся… Раздражаешь! Очередные обидные слова. Их так много и я слышу их постоянно, что даже не знаю, как ещё выдерживаю всё это. Почему всё должно быть именно так? Я отворачиваюсь, пряча лицо. Не хочу казаться слабым. — Раньше… раньше ты был со мной таким нежным, любящим, нии-чан. Не как теперь. Тишина. Напряжённая и звенящая, я чувствую её каждой клеточкой истерзанного тела. Она окутывает меня и братика, сжимая пространство до размеров упругого кокона. Мне это не нравится. Это страшно. Братик вновь грубо тянет за водолазку, вынуждая меня повернуться и взглянуть ему в лицо, бледное от гнева и злобы. — А на что ты надеялся, когда мы снова встретились, позволь узнать?! Что милый и нежный братик обнимет и поцелует тебя? Что всё будет ванильно? Не смеши меня! Это ты тот ублюдок, что бросил меня и сбежал к мамочке, рыдая! Ты всё разрушил! — П… прости… я не хотел. — Мелкий говнюк, да кем ты себя возомнил? Решил, что я тебе что-то ещё и должен, пока ты сосёшься со своей шмарой каждый день? Действительно, кем я себя возомнил? Глупец. Хотел достичь солнца и теперь лечу вниз с обожжёнными крыльями, подобно Икару, навстречу неминуемой погибели. Это до нелепого очевидно, когда ткань водолазки вновь жёстко сжимает моё горло, сдавливая трахею и перекрывая воздух, послушная в руках обезумевшего мужчины. — Я ничего… ничего к ней не чувствую… — собственный сиплый голос кажется чужим и странным, незнакомым, — только к тебе… — Прекрати! Я должен это сказать. Возможно, это моё последнее признание. Последние мои слова братику. Превозмогая боль, я шепчу: — …теперь я понял… что не нужен тебе… но, нии-чан… я люблю тебя, всегда буду любить… — ЗАКРОЙ СВОЙ ПОГАНЫЙ РОТ!! Он что-то гневно кричит, резко переходя на невнятный быстрый шепчет. Так много слов, срывается с этих губ, которые я не могу уже понять, когда моё тело борется, полагаясь на последний и самый главный инстинкт — жить. Я пытаюсь вырваться, хрипя, царапая матрас и слабо лягаясь, но хватка слишком тугая, а сил совсем нет. Мир кренится перед моими глазами, окрашиваясь в серый. Это конец? Я умру от рук любовника, под его безумное монотонное бормотание? — …извращенец… чтоб ты сдох… ничтожество… Я никогда не смогу забыть лицо той женщины… их лица… все они смотрели с презрением, ненавидели меня… Неожиданно давление ослабевает, и ткань скользит плавной волной по горлу. Воздух устремляется в лёгкие, и я приветствую его надрывным кашлем. Сердце безумно колотится, пытаясь выравнивая свой ритм, а грудь вздымается подобно кузнечным мехам, алчно поглощая столь желанный кислород. Я растягиваюсь на кровати просто дыша. Удивительно простое и приятное действие, кто бы мог подумать. Постепенно моя голова проясняется. Тогда я слышу его, голос братика. Мрачный и холодный. И почему я наивно подумал, что мои мучения закончились? — Ты должен страдать, как и я, Юри. — Он тянется к куртке, скинутой у кровати, и выуживает из её кармана телефон. Что-то ищет в нём, а потом подносит к моему уху, и я слышу это, жизнерадостный голос Милы. — Давай, отшей её. Скажи ей что-то грубое, например… «Мила, я вонючий педик, который любит долбиться в жопу, поэтому не звони мне, грязная шлюха!» Боже, нет! То, что происходит между мной и братиком, само по себе ужасно и постыдно, но вмешивать сюда Милу? Единственного человека, которому я нравлюсь? — Ну же! — братик подталкивает телефон, вжимая его в щёку. — Не скажешь — будет хуже, — предупреждает он. Хуже? Если бы я не был так сейчас напуган, то, наверное, рассмеялся бы над абсурдностью этих слов. Впрочем любой смех застывает на моих губах, когда Виктор, заметив моё промедление, решает подтвердить свои слова действиями: он вновь пристраивается сзади, толкаясь в меня. Я всё ещё расслаблен после прошлого раза, и теперь это не так болезненно, сперма служит смазкой. Звонкие шлепки от соприкосновения влажной кожи наполняют комнату. «Алло! Ал-ло-о?.. Юри, с тобой всё в порядке? Почему ты не отвечаешь?» — голос Милы настойчиво призывает ответить. Я ненавижу себя. — П… прости, Мила… я… А-а-ах!.. — Виктор особо сильно врезается в меня, задевая простату, заставляя выгнуться от предательского наслаждения. Даже сейчас моё тело моментально отзывается на него, стремительно приближая меня к оргазму. — Прости… нам нужно расстаться. Я… педик и мне… это нравится. «Что? Что ты говоришь, Юри? Алло, не пропадай!» Вот и всё. Жаль, что Мила узнала обо всём именно так. Не знаю, как я буду после смотреть ей в глаза. — Отключи, — умоляю, не в силах больше выносить этого. — Отключи! Звонок обрывается, и братик отбрасывает ставший ненужным телефон. Он наклоняется ко мне, шепча одновременно зло и радостно: — Ну что, добро пожаловать в ад. Ты заслужил это.

***

      Следующие несколько дней школы я пропускаю, сославшись больным. Это не так уж и тяжело сделать, когда я чувствую себя совершенно несчастным и разбитым. Обмотав шею длинным пушистым шарфом, чтобы скрыть следы удушения, я валяюсь в кровати, не желая что-либо делать. Мила звонила мне пару раз, но я так и не ответил, трусливо предпочитая её избегать. Знаю, что это лишь малодушная отсрочка неизбежного, что я увижу её в классе, но сейчас у меня просто нет сил ни на что. Я хандрю и жалею себя целых два дня, поедая наваристый куриный суп, заботливо приготовленный мамой, свято уверенной в моей простуде, а затем мне всё же приходится идти в школу. Там словно и не изменилось ничего, та же суета, разговоры, беготня. Странно, мне казалось, что если изменился я, то и всё вокруг тоже должно поменяться, но нет — типичный школьный день. Я успешно избегаю Милу в течение дня, проводя перемены в увлекательных разговорах с друзьями, но удача покидает меня, когда я спускаюсь в метро, направляясь домой. Мила подходит ко мне на платформе. Короткое зимнее пальто, стянутое поясом на тонкой талии, подчёркивает умопомрачительную длину ног, а огненные локоны-пружинки мило рассыпаны по плечам, выбившись из-под объёмного берета, покрывающего её очаровательную голову, но не это привлекает моё внимание, а взгляд девушки. всё ещё открытый и дружелюбный. — Пойдем ко мне? — предлагает она. — Поболтаем… Я смотрю в это точеное лицо, не находя причины для отказа. Честно говоря, я устал врать Миле, не хочу больше притворяться перед ней. Думаю, после всего произошедшего она вправе потребовать от меня откровенности. — Угу, пойдём, — соглашаюсь. Я плетусь следом за ней в вагон поезда, и мы отправляемся, минуя три остановки. Я первый раз у Милы в гостях. Это светлая и уютная квартира на несколько комнат, Мила проводит меня в свою. — Присаживайся. Чувствуй себя как дома, я сейчас вернусь, только чайник поставлю, — говорит она, исчезая на кухне, а я, следуя указаниям хозяйки, скромно опускаюсь на край тахты, рассматривая с интересом комнату. Она кажется мне немного странной, непривычно девчачей, здесь много красок и мягких игрушек, постеры с молодёжными группами украшают стены. Большой плюшевый заяц с заломленным ухом усмехается мне с кровати. Мила возвращается с небольшим подносом, который ставит на угол письменного стола. На нём — две чашки чёрного чая и блюдце, наполненное конфетами и печеньем. Сама же она усаживается рядом со мной, я отчётливо чувствую жар её бедра там, где наши ноги соприкасаются. Мила пристально смотрит на меня, её голова немного откинута назад, удлиняя линию шеи, а на губах играет загадочная улыбка. — Поцелуемся? — неожиданно предлагает она, и моё сердце ухает куда-то вниз, разбиваясь о камни испуга. Признаться, я думал, что этот момент никогда не наступит, что Мила бросит меня уже через несколько дней отношений. Но вот я здесь, сижу на диване со своей девушкой, ожидающей от меня поцелуя. Вероятно, Мила не разобрала того, что я лепетал в трубку. — А?.. Да, конечно, — надеюсь, мой голос звучит не слишком потерянным. Виктор практически никогда не целует меня в губы, и всё же мы целовались достаточно раз, чтобы я был довольно искусен в этом. Я знаю, как это делать, знаю механику, знаю, как при этом трепещут сердце и душа, желая слиться с любимым человеком. С Милой я этого не чувствую. С Милой мои руки дрожат и покрываются потом, становясь неприятно липкими, а губы наоборот — пересыхают. Я наклоняюсь вперёд, слыша бушующий шум крови в ушах, закрываю глаза. — Ну и мина же у тебя… — теплое дыхание касается кожи щеки. — Почти такая же, как тогда, в метро. Когда я предложила встречаться. Словно смерть с косой увидел. Значит, мне не послышалось, когда ты назвал себя педиком. Я распахиваю глаза, встречаясь с насмешливым взглядом Милы. — Ладно, расслабься, Ромео, не буду я к тебе приставать, — говоря, она отходит к окну и, открыв форточку, усаживается на подоконник, подтянув к себе ноги. Тянется к спрятанной в кармане пачке сигарет и, достав одну, оглядывается на меня: — Не против? Жуть, как курить хочется. Того парня давно нет, а пагубная привычка осталась. Я отрицательно машу головой, и Мила благодарно и блаженно улыбается, делая глубокую затяжку. — Проветрится к тому времени, как мама вернётся с работы. Но если что, свалю всё на тебя, должна же быть от тебя хоть какая-то польза. Мила курит, а я молчу, слишком взволнованный, чтобы что-то сказать, объясниться. Наконец Мила нарушает затянувшуюся тишину, обращаясь ко мне: — Что с тобой не так, Юри? Зачем ты вообще согласился встречаться, если я тебе не нравлюсь? — Я пытаюсь возразить, но Мила лишь досадливо взмахивает рукой, останавливая любой протест. — И знаешь, что меня больше всего здесь интересует? Наверное, я выгляжу слишком испуганным, потому что она, фыркнув, тянется к воротнику моей толстовки, резко оттягивая его и обнажая усеянную синяками кожу. — Вот это, Юри, — категорично и твёрдо. Мне нечего на это сказать. Любая ложь покажется просто нелепой, когда следы так очевидны и слишком характерны, не удастся списать на слишком туго затянутый шарфик. Боже, а если она замечала и мои запястья? От этой мысли мне становится дурно. — Что ты хочешь, Мила? — звучит довольно холодно и зло, я вынужден обороняться. Мила вновь усаживается рядом, но теперь она берёт меня за руку, сплетая наши пальцы. Смотрит открыто и внимательно, и я, к своему удивлению, вижу в этих небесных глазах не презрение и брезгливость, а любопытство и лёгкую печаль. — Хочу быть твоим другом. Что бы с тобой не происходило, Юри, ты не должен справляться со всем этим в одиночку. Каждому нужны поддержка и забота, дружеский совет, взгляд со стороны, иначе это когда-нибудь сломает тебя. Возможно… — она на миг замолкает, хмурясь и задумчиво накручивая огненный локон на палец руки, — возможно, я кажусь тебе несколько поверхностной, взбалмошной, но при всём этом я тот человек, который может тебе помочь, я надеюсь. Знаешь, у меня у самой было не лучшее детство, иногда было очень тяжело. Просто кричать хотелось от бессилия и злости, но я научилась жить с этим, научилась преодолевать, жить не прошлым, а будущим. Я справилась, но я никому не пожелаю оказаться один на один со своими проблемами, в ситуации, когда неоткуда ждать помощи, некому довериться. — Она ласково касается моего лица, прослеживая фигурную линию скул и щеки медленным томным движением, исполненным нежности. Мне отчаянно хочется, чтобы эти руки никогда не покидали моего тела, столько в них желанных заботы и тепла. Наверное, я действительно устал быть один, устал врать и притворяться, следить за каждым словом и действием. — Ты тоже не должен быть один. Верь мне, Юри, пожалуйста. Я действительно хочу быть твоим другом. Я смотрю на неё, распахнув глаза, впитывая каждую её частичку, подсознательно ища обман и не находя его. Только желание помочь, и это подкупает, наконец ломая внутреннее сопротивление. Я рассказываю ей всё: о себе, о Викторе, о нашей встрече десять лет назад, и о том, как он изменился. Слова, которые я сначала не хотел говорить, теперь льются свободно и легко, обличая душу и принося успокоение сердцу. Я ничего не скрываю, раскрывая все неприглядные подробности моей любви, делюсь самым тайным и сокровенным. И если Мила не одобряет моего поведения или поступков братика, то она это никак не комментирует, не прерывает меня гневными возгласами, а продолжает слушать, сосредоточенно хмурясь и сжимая мою руку. — Ну и пиздецовая у тебя история. Жесть, — коротко говорит она, когда я наконец закончил рассказывать. — Как есть, — пожимаю плечами, и тут же уточняю, боясь её ответа: — Осуждаешь? Мила глубоко вздыхает, посылая мне слабую ободряющую улыбку: — Нет. Хотя и не скажу, что мне нравится этот твой «братик». Что вообще за кличка дурацкая? У него нет своего имени? — Есть, — смущаюсь, — но он мне так его и не сказал. Я случайно узнал, когда нашёл квитанцию. Виктор, а братик это ещё из моего детства осталось. Я тогда малой был, только из Японии, у нас это братик и сестричка, а не дядя и тётя. Так он стал нии-чаном, а я Ю-тяном. Дело в суффиксах. — Да уж, как удобно… Слушай, — Мила наклоняется ко мне, фривольно кладя руку на плечо, но теперь этот жест не заставляет меня нервничать и бояться, напротив, приносит успокоение и комфорт, — а как он выглядит-то, твой нии-чан? Наверное, писаный красавчик, раз ты настолько от него без ума. Да? — Да! — восторженно киваю, чувствуя непривычное воодушевление внутри. Как же это приятно, что можно с кем-то обсудить братика, не боясь возмущенного осуждения. — Вот, смотри, — я протягиваю ей мобильник, надеясь, что Мила не заметит слабой дрожи в моих руках. Там, в галерее, хранится моё самоё дорогое сокровище — фотография Виктора. Мила долго и внимательно рассматривает, сосредоточенно сведя брови, и я поясняю, извиняясь за качество съёмки. — Прости, она не лучшего качества — братик запрещает себя снимать. Но мне однажды удалось, когда он отвлёкся. Здесь плохо видно его лицо, но рассмотреть всё же можно. Видны его фигура, волосы… У него красивые волосы… цвет серебра. Мила отрывается от телефона, подняв на меня серьёзный и несколько удивлённый взгляд, и я замолкаю, обрывая себя. Сердце отчаянно колотится в груди и мне неожиданно мало воздуха в этой маленькой комнате с открытой настежь форточкой, когда Мила растерянно говорит: — Кажется… я знаю этого парня. Виктор, да?