Директор

      Большие перемены в любом школьном здании, где есть классы младше восьмого, всегда напоминали боевые действия, самой горячей точкой в которых значилась столовая. Дмитрий Сергеевич, как человек не привязанный к звонкам, посещал это место обычно в районе часа, ровно в середине пятого урока. Многие его коллеги, получив себе в управление школу, обедали в кафе рядом с местом работы или в своём кабинете, но Сеченову этот вариант не нравился во-первых – из-за больного желудка, а во-вторых – из-за рыбных шариков каждый нечётный вторник.       Бывали, правда, дни, когда директор всё-таки попадал на конец перемены. В таком случае он вставал в углу рядом с дежурящим по вторникам Сергеем и вёл ничего не значащие беседы. Часто возле Нечаева можно было увидеть кого-то из коллег: “математичку” Ирину Анатольевну, весело хохочущую над травимыми “физруком” шутками, или “русичку” Татьяну Станиславовну, вкрадчиво жалующуюся на кого-то в классном руководстве у коллеги, или “информатичку” Юлию Юрьевну, подкармливаемую всей школой.       Дети рыбные шарики не очень любили. Чаще всего их просто выкидывали с полупустых тарелок на мойке, но в какой-то момент Диана из “8Б” начала акцию дарения загадочного кулинарного блюда со своей тарелки, на тарелку учителя и тем самым зародила самую странную традицию: если в столовой во время раздачи шариков можно было увидеть Юлию Юрьевну с тарелкой, то псевдорыба перетекала к ней.       – Юлия Юрьевна, Департамент всё видит, – лицезря первый раз сей благотворительный акт, прокомментировал Сеченов и покосился на городские камеры, висевшие под потолком столовой.       “Всё видит Бог и Департамент”, – прозвучал в голове ехидный голос Харитона.       – Дмитрий Сергеевич, – виновато потупила взор его подчинённая, – у меня семь уроков “без окон и дверёв”. Я оплатила свой обед, хотя я беру только второе.       – Юленька, я же не против. Просто не надо на камеры еду передавать.       Его подчинённая хмыкнула и посмотрела своим странным взглядом. Казалось, она хотела что-то высказать в ответ, но мимо пронёся какой-то ученик, и женщина с тарелкой бросилась за ним, выкрикивая: “Не бегать!”       – ДимСергеич, ну чё им шкериться по углам и закладки этими шариками делать? – подал голос Сергей.       – Нехорошо, когда департамент смотрит. Это ты и я понимаем, что у детей добрый порыв, а там, – Сеченов сначала указал пальцев вверх, потом подумал и лукаво ткнул под ноги. – А там, в аду, посчитают, что учитель вымогает.       – Они там конченые?       – Они там не учителя. В департамент в свое время начали брать “молодых и перспективных”, то есть без малейшего представления, как работает учитель, и как выглядят подростки в естественной среде без родителей.       – В смысле?       – Когда я заканчивал школу, моим директором был покойный Фёдор Андреич. Мы его звали за спиной “дрич”. “Дрич” вёл у нас русский. Он вообще был учителем с большой буквы. При советской власти директорами были только бывшие учителя. А сейчас… Сейчас наоборот. Сейчас эффективные менеджеры, которые считают, что и дети, и учителя – роботы.       – Да ладно вам. Всё не так плохо…       – Всё очень плохо, Серёж. Заседания нашего МРСД – парад тиранов. Одна не боится брать взятки с родителей за обучение в том или ином классе. Другая ждёт на свой день рождения букет с не менее чем двадцатью пятью розами от каждого класса, третья настолько всего боится, что распоряжается учителями как крепостными. Ты помнишь, что случилось с Мокринским, который сделал самую лучшую школу Москвы?       – ДимСергеич…       – Ты знаешь, чего они все боятся?       – Кто?       – Современные московские директора.       – Чего?       – Потерять своё место. Кроме управления школой они ничего не умеют. Они настолько эффективные, что даже единственный магазин в селе сделали бы убыточным, – внимание Дмитрия Сергеевича что-то привлекло. – Серёж, а Юля замужем?       Нечаев смутился и пробубнил:       – Не моё это дело. Катя меня убьёт…       – Серёж. Она в декрет не собралась?       – Чё? – Сергей проследил за взглядом начальника и оценил округлый живот коллеги. – Не! Она это, ну, в теле.       Лениво перевернувшись с одного бока на другой, в Дмитрие Сергеевича проснулся врач. Он подозрительно хмыкнул, поднял в памяти лекции по женской анатомии и снова ушёл в кому. Тогда Сеченов решил, что все люди взрослые и сами разберутся со своими организмами. Хотя директор в некотором смысле лукавил. Сам со своим организмом он справлялся с трудом.              – Дима, ты взрослый мальчик, – ругала его бабушка, пока была жива. – Надо уже взять себя в руки и прекратить нервничать по пустякам. Никуда работа от тебя не денется.       – Всё не так просто, ба, – пенял на учительскую долю её внук.       – Что сложного-то? Ты уже заместитель директора! С такой должностью можно уже и семью заводить.       – У меня есть семья…       – Школа? Чужие дети? Харитон твой? Не прикидывайся. Ты не похож на одного из этих.       – Каких, бабушка?       – Парикмахеров из рекламы Билайна.       – Слава Богу, мы определили, на кого я не похож…       – Димочка, миленький, я же тебе только счастья желаю. Детки – это же счастье!       – Хорошо, ба. Я подумаю.       – А жена. Ты же сам захочешь ради неё быть сильнее и здоровее. Тебе надо влюбиться!       – Обязательно…              Влюблятся в программу Дмитрия Сергеевича не входило. Он вообще выкинул этот пункт из планов на жизнь вскоре после фиаско с ординатурой. Отношения чисто с практической стороны несли свои плюсы и минусы, но заставить себя вдохновенным юношей снова лететь на свидания Сеченов не мог. Вот и получалось, что отношения были, а семьи не получалось, так как врать партнёрам о характере своих чувств не хотелось.       Долгое время в схожих взглядах на жизнь Сеченова поддерживал Харитон, а потом неожиданно для всех перевёз к себе домой миловидную девушку младше себя лет на пятнадцать. Впрочем, Соня оказалась достаточно язвительна и резка, когда Дмитрий Сергеевич влез не в своё дело, а именно – в чужие отношения.       – Признайся, она тебя загипнотизировала? – пошутил Сеченов.       – Вполне возможно. Я думаю, она это умеет, – парировал Захаров.       Сама Соня, кстати, это сокращение своего имени не любила и просила называть её полным, на что Дмитрий Сергеевич согласно хмыкал и по-детски мстительно про себя проговаривал: “Конечно-конечно, Сонечка”.       – Дим, что ты как маленький? Может к тебе воспитательницу из детского сада приставить? – прокомментировал очередное “твоя Сонечка” Харитон. Они тогда увязли в вечерней московской пробке, и оказались заперты на длительное время в его автомобиле.       – Приставь ко мне психиатра, – без интереса ответил Сеченов.       – Софьюшка это конечно может обеспечить, но зачем. Ты иррационален.       – А ты рационален? Или “Софьюшку” к тебе кто-то приставил?       – Сейчас я совершенно не понял суть претензии. Поясни, пожалуйста, с чего твоя ревность?       – Ревность?! Хотя. Возможно. Давно ты влюбился? С чего? Ты! Циник, каких только свет видывал.       Захаров нахмурился:       – Состояние влюбленности – это коктейль из нейромедиаторов. И вспоминая свою молодость, я бы не хотел испытывать его снова. Он туманит разум и даёт мнимое чувство комфорта, а, прекращая своё действие, добавляет разочарование.       – Ещё хуже.       – Даже кошки и собаки любят хозяина через смирение с его привычками и наоборот. Комфорт и привычка, вот фундамент длительных крепких отношений. “Любовь” в данном случае стимулирует эти комфорт и привычку построить.       – И давно вы с “Сонечкой” выработали привычку.       – Мы в процессе. Для этого люди съезжаются. Но мне было комфортно уже в первые часы нашего общения. А это важно. Это значит – человек уже подходящий.       – И о чём вы общались?       – О нейробурде.       – Пф…       Сеченов отвернулся в окно и посмотрел на залитый солнцем купол какой-то церкви. Красивое хоть и далёкое строение настроение не поднимало.       – Дим… Я, в принципе, понимаю откуда вот это всё. Напомню, что у тебя, как у простого учителя было больше времени на теорию и науку, нежели у меня. Да, ты не практик, но это не повод бросаться на всех, кому повезло стать специалистами в области нейробиологии.       – Я не бросаюсь на всех…       В тот момент Захаров устало вздохнул и оставил друга копаться в себе. Дмитрий Сергеевич это умел, мастерски зарываясь в серую меланхолию. Последние годы вместе с необъяснимым чувством голода она накатывала регулярно. Катя, с которой он однажды разоткровенничался, предположила, как и мама, как и покойная бабушка когда-то:              – Жениться вам надо.       – Катенька, это, наверное, у всех женщин какая-то биологическая программа: в любой непонятной ситуации советовать жениться.       – Ну, почему же непонятной. Мне всё предельно понятно, – она обворожительно улыбнулась. – Каждый мужчина должен построить дом, посадить сына и вырастить… Ой, – Нечаева рассмеялась, и Сеченов вслед за ней.       – Давай без казённого дома, – предложил директор. – Но твой посыл я понял. Не кажется ли тебе, что мужицкий план я уже выполнил. И сына я уже вырастил, тебе к ЗАГСу привёз, и дом маме в Александрове построил, ну и клён мы во дворе школы посадили.       – Дмитрий Сергеевич, это же не то.       – А что то? Не там ты, Катюша, ищешь ту свинью в угнетённом состоянии духа, что роется в моей душе.       – Откуда вы знаете?       – Мем про свинью? Я конечно, по паспорту старый, но ты же знаешь: первые сорок лет мальчика самые тяжёлые, а я немного отстал в развитии.              Разговоры про женитьбу Сеченова волновали мало. Штампом в паспорте уже давно ничего не решалось, а его самые длительные отношения хоть и приносили много приятного и интересного, но как-то без огня.       – Ты не знаешь химическую формулу напалма? – пошутил Харитон.       – Вот ещё, мучиться. Керосин и спички – дёшево и сердито.       – Тоже хорошо. Но я не про штамп тебе говорю. Гражданская регистрация нужна тогда, когда ты хочешь для общества пояснить, кого ты допускаешь до беседы с врачом, если лежишь в реанимации.       – Как хорошо, что у меня есть ты.       – Да. С твоими врачами буду разговаривать я. Но женщина тебе нужна не для этого.       – Расскажите мне, доктор Захаров, зачем же нужна женщина.       – Для здоровья. Больше физического, конечно, но в твоём случае и психического. Ты себя изолировал так, что к тебе не подступиться. Ещё и черстветь начал. Социальная дистанция – моя привилегия, а ты – человек солнца. Хотя, последнее время, скорее дитя солнца.       – Тош. То, что ты не знаешь о моих похождениях, не значит, что их нет.       – Маша – это не похождения, а дурная привычка.       – Почему?       – Потому что ты тратишь её и своё время. Она очевидно за столько лет ждёт от тебя предложения, а ты, понятно, что никогда его не сделаешь.       – Ты сам себе противоречишь. Что случилось с “гражданская регистрация нужна тогда…”       – Ничего. Маша хочет штамп.       – Глупости. Она не хочет детей.       – Можно хотеть штамп и не хотеть детей.       – Можно. А можно, как ты, хотеть детей и не хотеть штамп. Но в случае с Машей у вас вообще отношения не про штамп и не про детей. В её лице ты спишь с медициной.       – Какая чушь! И детей я тоже не хочу.       – Да-да. Других причин я не вижу. Как ты заметил, никто не видит в тебе разницы: “в отношениях” и “вне их”, а это значит, что сама женщина как объект тебя не интересует.       Не сказать, что Дмитрий Сергеевич тогда другу поверил, но с оговоренной Машей всё-таки расстался и особой разницы не почувствовал. Некоторые закономерности действительно наблюдались. У Сеченова с института не было отношений с женщинами не медицинских специальностей. Маша просто оказалась последней и самой длительной историей. С другой стороны, не с учительницей же ему встречаться.       – Можно с бухгалтером, – невинно заметил давний приятель Алексей Владимирович. Они с Сеченовым встретились в кабинете последнего дабы «отметить» договор о сотрудничестве между школой и ВУЗом, в котором Алексей возглавлял кафедру прикладной информатики.       Его замечание не прошло мимо присутствовавшего тогда в кабинете Штокхаузена.       – С МарьПарьфирьной, – едва заметно шикнул заместитель директора, деланно выделяя звук “р”.       Марья Парьфириевна была легендой школы. Добрых пятьдесят лет, с начала семидесятых она занимала разные должности от воспитателя группы продлённого дня до заместителя директора по хозяйственной части. Не человек – легенда. Юбки “мини”, яркий макияж и химия на голове не покидали её даже “в глубокой пенсии”.       Тогда Сеченов красиво посмеялся и благосклонно принял шутку, но задумался о своём образе в глазах друзей. Люди видели его несчастным и одиноким человеком, хотя он сам себя таковым не считал. Ещё и чёрствость откуда-то Харитон взял. С чего бы?       Ну, как…       У всех случаются приступы самокопания. Но.       В целом…       В общем…       …       Дмитрий Сергеевич считал себя человеком самодостаточным и какого-то желания поселить себе в квартиру в Хамовниках женщину не имел. Женщины не_медики виделись ему нелогичными, слишком воздушными созданиями, чтобы на постоянной основе с ними вести хозяйство.       – Мы с тобой словно поменялись местами, – однажды вечером заявил Харитон. – Это я должен считать всех людей, и в том числе женщин, глупыми. А ты должен мечтать о разумном, добром, светлом.       – Тош. Ты не прав. Я очень уважаю всех женщин. Просто медицина тренирует мозг особым образом.       – Особым образом мозг тренирует образование, оно может быть и техническим, и экономическим. Но кто я, чтобы тебя переубеждать. В конце концов, “ты на моей стороне “силы”. Я, наверное, просто иногда скучаю по нашим спорам.       Слова Захарова на поверхности понимались правильными, и Дмитрий Сергеевич даже проговорил про себя, что предвзят по отношению к женщинам немедицинских профессий, но внутри так и остался в некотором смысле циником до тех пор, пока не столкнулся с неожиданностью в лице Юлии Юрьевны.       В тот день он вместе с учителями снимал ролик для профсоюза. С одной стороны – это никому не нужно, с другой – нужно ему для аттестации на должность директора на следующие шесть лет.       Юлия Юрьевна Совухина не только была учителем информатики, но ещё и выполняла функционал классного руководителя одного из девятых классов. На тот момент шли беседы с родителями по факту не допуска отдельных учеников до экзаменов, и видимо что-то пошло не так.       – Дмитрий Сергеевич, по поводу Пети Цукина, – Юлия Юрьевна выскочила как чёрт из табакерки перед Сеченовым.       – Кто такой Петя Цукин, что с ним? – моргнул директор, и отметил про себя, что в подчинённой что-то изменилось. Устала? Осунулась как-то. Вроде говорили, что она чем-то долго болела. Может пневмонией?       – Ну, помните, у него логопедия и сложная мама. Он не сдаст русский. С первого раза точно.       – Маму мне вызывайте.       – Я вчера с ней разговаривала. Клянусь, что спокойно. Она сказала, что я не имею права вызывать её к вам. У неё нет времени с вами общаться. Петя хороший мальчик, и она знает, что на пять он не учится, но школу посещает. Она вам будет жаловаться на меня. А в Департамент на вас.       Сеченов хотел пошутить, что ничего не понял, но сам неоднократно вёл соответствующие беседы со сложными родителями.       – Юлия Юрьевна, оставьте. Пусть допускается. Дальше это будут их проблемы.       Она как-то неуверенно кивнула и растворилась в череде спин коллег. В тот момент Дмитрий Сергеевич про себя вздохнул и в очередной раз посетовал на специфичность мышления женщин, особенно учителей. Через минуту, опомнившись, он попробовал себя отругать за шовинизм, но прогнать тёмное чувство не получилось. Впрочем, эта история имела продолжение примерно через десять минут, когда директор шёл по коридору к социальному педагогу.       Возле двери в кабинет информатики мялся старшеклассник со стопкой ноутбуков.       – Не тяжело? – спросил Дмитрий Сергеевич и потянулся открыть дверь, чтобы помочь.       – Туда нельзя, – поторопился предупредить рослый юноша, кажется Борис.       – Мне везде можно, – добродушно улыбнулся директор и вошёл.       Борис неловко юркнул внутрь, оставил ноутбуки на парте и выскочил. От учительского стола немного приглушённым и отчаянным голосом попросили выйти и закрыть дверь. В другой ситуации Сеченов может быть и возмутился бы, но Юлия Юрьевна сидела за столом, спрятав лицо в ладони, и сдерживала всхлипы.       – Из-за чего опять истерика? Из-за той сумасшедшей? Нельзя всё воспринимать близко к сердцу… Кто вас обидел? – вздохнул Дмитрий Сергеевич и сел на стул возле стола.       Она ненадолго убрала руки от лица и испуганно ойкнула:       – Это дверь… – выдавила Юлия Юрьевна и всхлипнула.       – Дверь?       – Мы с Надеждой Владимировной на лестнице разговаривали. Я просто развернулась, а кто-то с ноги открыл дверь и мне по глазу.       – О, Господи! – Сеченов подскочил и поторопился отнять её руки от лица. – Вы знаете, я последний человек, который должен это предлагать, но может быть “скорую” или в “травму”? Сотрясения нет?       Признаков он не наблюдал, но с черепно-мозговыми травмами шутки плохи. Как говорится: “Лучше перебдеть, чем недобдеть”.       – Да нет, наверное. Как я буду объяснять в “травме”, что я налетела дома на внезапно открывшуюся дверь при условии, что живу одна?       – Совсем одна?       – Есть коты, тараканы, соседи сверху, мужики из люльки.       – Мужики из люльки?       – У нас идёт ремонт фасада…       – Ясно. У вас тряпки есть?       – Есть бобина в шкафу на верхней полке под “оралом”.       Дмитрий Сергеевич поднялся и направился к шкафу. На третьей полке среди кружек действительно обнаружился мегафон.       – Откуда он у вас, – начал заговаривать зубы Сеченов, отматывая тряпку. – А… Точно… Дети вас любят. У вас глаза добрые, даже когда ругаетесь. Задаривают…       Хмыкнув “ага, как же”, Юлия Юрьевна почти сдержала очередной нервный всхлип, под который тряпка окунулась в холодную воду из крана.       – Дмитрий Сергеевич. Не стоит. Это не рыдания как рыдания, это…       – Нервное, я понимаю. Реакция организма, – он размеренно выжал тряпку и вернулся к учительскому столу. – Уберите руки.       – Да ладно… Краска потечёт… – постаралась отмахнуться женщина.       – Вы и без штукатурки прекрасны, – он убрал остатки сопротивления и приложил холод к набиравшему силу отёку.       – Это очень популярная фраза…       – Вообще все женщины и без штукатурки прекрасны, и со штукатуркой прекрасны. Все люди прекрасны в том состоянии, в котором им удобно, – проговорил Сеченов и сам не поверил себе.       Она вроде бы согласно хмыкнула, но звонок на урок не дал Дмитрию Сергеевичу нанести отёку сокрушительный удар. Какой-то седьмой класс начал заполнять пространство кабинета, а Юлия Юрьевна вернула самообладание и принялась командовать детьми.       “И почему она здесь?” – размышлял весь оставшийся день Сеченов. IT – слишком молодая сфера, чтобы семейные враги, как в его случае, вредили карьере. Интеллекта у Совухиной было достаточно, чтобы решать ЕГЭ на экспертный уровень, администрировать журнал, вести канал на видеохостинге и прогнозировать негативные исходы. Что держит разумного человека в школе? Он поделился своими мыслями с Харитоном, но внятного ответа не получил. Захаров позволил себе комментарий: “Ну да, она же “пед”, а не “мед”. А ты не предполагал, что ей нравится»? – и дальше преимущественно угукал и хмыкал.       Юлия Юрьевна ещё раз отметилась в том учебном году в памяти Сеченова. Чья-то мама пришла жаловаться в который раз на педагогический состав. В основном всё было как обычно, но вот у учителя информатики обнаружился канал в “телеграмме”, где она пропагандировала спорт, но на неправильных по версии мамы снарядах, очень задорно пела: “И Ленин такой молодой, и юный октябрь впереди”, да и вообще была, вроде как, по версии мамы, за “Z”, а вменяемый учитель не должен таким быть.       – Юленька, а вы коммунистка? – спросил как-то Захаров, ожидавший в канцелярии старого друга.       Совухина в тот момент обрывочно напевала под нос то “Погоню”, то “Всё идёт по плану”, перебирая личные дела своего класса. Моргнув, она явно задумалась, но ответ всё же нашла:       – Я – ищущий консенсуса консерватор.       – Такая молодая, а уже пропащая? – прозвучал шутливый вопрос.       – Харитон Радеонович, серьезно? – Юлия Юрьевна всплеснула руками. Захаров снискал у молодого поколения педагогов славу “своего человека”. Почему-то они с ним разговаривали достаточно открыто, хоть и с должным почтением, а он их умело или не очень провоцировал.       – Вы совсем не сочувствуете представителям нетрадиционной сексуальной ориентации?       – Причём тут это? И в чём сочувствовать?       – Например в том, что они не могут заключать браки.       – Эту возможность надо отнять у всех. Люди расписываются “просто так”... Институт семьи, как и институт образования, и институт здравоохранения не про свои основные задачи, а про отмыв денег и либеральную повестку.       – Вы за либеральную повестку?       – Я!? – её этот вопрос, казалось, оскорбил. – Я за то, чтобы помнить дату битвы под Москвой, а не то, какой фонд у Хабенского. Я за то, чтобы помнить про блокаду Ленинграда, а не про “Движение первых”. Ну, и если уж на то пошло, то я за то, чтобы, как Ленин, обманывая британцев, на их деньги построить сильную страну.       – Чувствуется имперство, – с не то возмущением, не то азартом деланно досадливо буркнул себе под нос Сеченов.       – Ымперство, – вторил его мыслям Харитон. – А как же разумное, доброе, вечное. Единый дружный мир, общее светлое настоящее?       – Космополиты – очень нечестные люди. Они вроде бы за весь мир, но при этом всё, что не лично их – чужое.       – Юлия Юрьевна, – Захаров покосился на друга. – Вы не путаете космополитов и жлобов?       – Если ты как бы любишь всех, то не способен любить что-то конкретное.       – А если конкретное – это человечество?       Совухина напряглась и задумалась, хотя Дмитрию Сергеевичу показалось, что не над какой-то серьезной проблемой.       – Простите, Харитон Радеонович, но мне кажется, что это похоже на моральную “пониженную социальную ответственность”. Очень удобно говорить, “я люблю всё человечество”, при этом считая отдельных людей этой любви недостойными. Фальшивенько. С душком.       – Вы думаете?       – Да.       – А если я вам скажу, что это таким человеком является… скажем… я, ну или Дмитрий Сергеевич.       – В первое я не поверю, а второго варианта мне бы не хотелось, потому что тогда мне придётся вам врать и брать свои слова назад. Тоже фальшивенько, но мы же с вами не в тех отношениях, в которых важна подобная честность…       Харитон многозначительно хмыкнул и хитро покосился на друга:       – То есть, вам не видится Дмитрий Сергеевич жлобом-космополитом?       – Я не понимаю, куда ведёт этот разговор…       – Никуда. Я беру всю ответственность за вашу честность на себя. Если Дмитрий Сергеевич окажется мстительным червяком, я буду отстаивать вашу честь!       – Харитон Радеонович…       – Я помогу. Как вы думаете, Юлия Юрьевна, наш Дмитрий Сергеевич больше доходяга или крепыш?       – Я…       – Смелее.       – Конечно, кхм, крепыш.       – Эмоциональный или спокойный?       – Спокойный.       – Жёсткий или мягкий...       – Жёсткий.       Сеченову показалось, что он захлебнулся. Уши сами собой вспыхнули от возмущения. Он? Жёсткий?       Совухина бросила обеспокоенный взгляд:       – Дмитрий Сергеевич! Вы очень требовательный, но в хорошем смысле! Нам с вами очень повезло! В других школах просто ад, а вы понимаете, входите в положение, но, чтобы вам соответствовать… Ой, у меня совещание. Я в кабинете доделаю! – она поспешно собрала личные дела и выскочила из канцелярии.       – Тоша! Ты слышал? – возмутился Сеченов. – Ох уж эти женщины и их слепота.       – Напротив Дима. Хорошая девочка. Позови её на свидание. Интеллект сохранен.       – Её? Почему её, а не твою протеже Филатову?       – Можешь и Ларису, но она откажет. Она влюблена в идиота Петрова. А эта – вмеру молодая, репродуктивного возраста и с определенными крепкими взглядами на жизнь. Я после её операции в декабре беседовал с врачами. Там всё в самом лучшем виде. Надо брать.       – Она считает меня жёстким! Подожди. Какая операция?       – А ты и есть жёсткий. Ты даже не заметил, что у девушки живот спал. Хотя сам должен был понять, что нужно срочно гнать к специалистам! Ты ворчливый, противный, старый дед, который считает, что в глубине души он неотразимое солнышко.       Конечно, Юлия Юрьевна была одной из множества девушек, с которой Харитон предлагал своему другу сходить на свидание. Он указывал и на бариста в кофейнях, и на галеристок на всевозможных мероприятиях.       – Что же мне твоя Сонечка не подберёт невесту?       – У Софьи нет свободных подруг не медицинских специальностей, а я отказываюсь быть причиной продолжения твоего романа с медициной.       – Тош, – Дмитрий тяжело вздохнул и потёр переносицу, – давай начистоту. Моя личная жизнь не ваше дело. Мне хорошо одному. У меня всё на своих местах, никто не ездит мне по мозгам, никто не… Вот это всё, что мы раньше обсуждали. И меня это УСТРАИВАЕТ!       – Ты кричишь, чтобы до себя достучаться?       – Харитон! Я думаю, тебе не стоит меня ждать. У меня много дел в школе.       – Я бы был рад оставить тебя в покое, – заметил друг, поднявшись со своего места, – но твоя бабуля преследует меня в кошмарах: “Харитона, как там Димочка, почему ещё не женился, ты обещал присмотреть”.       Это был один из тех редких дней, когда Дмитрий Сергеевич особо дел не имел, и прогоняя старого друга, осознавал своё малодушие. Выйдя из здания минут через пятнадцать после отбытия Харитона, Сеченов присел на скамейку в сквере возле школы и задумался о прошлом.       Захаров редко напоминал о той истории. Понимал её болезненное воздействие, но видимо именно сейчас посчитал необходимым нажать на самое чуткое место. Причём ничего особого в тот злосчастный вечер не случилось, но именно тогда бабуля завербовала Харитона в “орден Диминого благополучия”. “Бабушка и Тоша”, как назвала их мама, объединились после достаточно позорного окончания бурной и полной алкоголя ночи. Посыпавший свою голову пеплом Сеченов тогда решил, что он будет жить как нормальные люди, но у “демидрольного” пива, лёгшего на не самый лучший виски, были свои планы. В общем, постыдные “вертолёты” и прочистка желудка слабым раствором марганцовки вкупе с последовавшими вздохами бабушки и тем самым взглядом лучшего друга стали отличным оружием.       Дмитрий Сергеевич, выбитый из привычного душевного равновесия, в искажённых воспоминаниях метался от желания остаться сейчас в одиночестве до порывов сорваться с места и осесть в ближайшем баре. “Другая” несостоявшаяся жизнь снова замаячила на горизонте вызывая неприятные вспышки жалости к себе. Он почти забыл… “Ну, зачем Тоша опять потревожил старые раны?” В мыслях всё громче звучали непроизнесённые никогда речи, возникали модели нереализованных изобретений. Это напоминало цунами, которое вот-вот Сеченова накроет.       Хлопнув дверью, Юлия Юрьевна выскочила из школы, поправила наушники и, углубившись в смартфон, направилась прочь в противоположном от метро направлении. Не то, чтобы она была какой-то особенной красавицей, но и не страшилой. Отстраненнённая и слегка надменная по отношению ко взрослым и игриво серьезная рядом с подростками, Совухина человеком была вспыльчивым, эмоциональным и открытым. Как дикий зверь, она не участвовала в основных интригах, не привыкла к альянсам и не ходила кляузничать к начальству, хотя среди определенного круга лиц практиковала распространение сплетен скорее всего в стратегических целях. Что Харитону в ней понравилось? Филатова хотя бы была “своей”.       Эта мысль неожиданно ошпарила. А что “своего” было в Ларисе Андреевне? Незаконченное медицинские образование? Она, однозначно, не глупая девушка, амбициозная, хочет руководящую должность, денег, признания. Что из этого Сеченову близко?       Ноги сами повели директора за Юлией Юрьевной мимо так похожих на питерские дворов-колодцев, оставляя за спиной театр Вахтангова через узкий проход ведущий на бывший Калининский проспект. Совухина впрыгнула в удачно подоспевший почти пустой автобус, и Дмитрий Сергеевич с юношеской прытью поторопился повторить её кульбит, но с уже закрывающимися дверьми.       Оплатив проезд, Сеченов огляделся. “Информатичка” забилась в угол возле окна "на колесе" и продолжала изучать свой смартфон. Дмитрий Сергеевич сел рядом. Она коротко оценила взглядом нового соседа, ойкнула и достаточно быстро восстановила самообладание.       – Что читаете? – улыбнулся директор.       – Как убить Пласидусакса.       – А обязательно кого-то убивать?       – Он, конечно, не обязательный босс, но я хочу в "Стиме" платину.       От школьной растерянности Совухиной не осталось и следа. Более того, её ответы заведомо пытались отогнать собеседника. Она прекрасно понимала, что её начальник понятия не имеет о предмете разговора, и не трудилась добавлять информацию. С другой стороны, оно и правильно. Сейчас они не на работе, а значит о субординации говорить смысла нет.       – Вас забавляет, что я не разбираюсь?       – Я бы очень удивилась узнав, что вы играете в "Элден".       – Не играю, – согласился Дмитрий Сергеевич. – Отец, помнится, привёз как-то из командировки приставку. Не помню, как называлась, но картриджей в ней не было…       – Тогда это Atari.       – Вы настолько геймер?       – Я настолько учитель информатики. Надо разбираться во всех аспектах развития компьютерной техники. А игры и приставки это развитие тоже двигали.       – Соглашусь… После это вашей "атари" мне было не до игр. Я учился в медицинском, потом переучивался на учителя, потом учился на менеджера…       – А почему не остались в медицине? Тоже страх крови как у Лары?       – Так сложились обстоятельства. Слишком много людей допускают слишком много ошибок.       – И вы, как Безымянный король, после гнева Гвина убежали к драконам и продолжаете сражаться вместе с ними, а ваше имя вычеркнули. А Харитон Радеонович, словно Орнштейн, оставаясь верен Анор Лондо, пытается отыскать и спасти вас.       – Тоже из этой вашей игры?       – Из другой. Хотя автор тот же.       – Достаточно точное описание… Хотя… Сравнения с персонажами из компьютерных игр – это не самый приятный опыт.       – С Гамлетом вас тоже сравнивать нельзя.       – Ну почему сразу с Гамлетом? Я – бывший врач, а не лицедей или "прынц". Неужели нельзя найти сравнение из классической литературы?       – А не из этих наших "компутерных ыгр", которые разлагают детей? – хихикнула Юлия Юрьевна. – Хотя… Вы – наркоман?       Сеченов почувствовал, как холодок пробежался по позвоночнику. Конечно Совухина ничего такого не знала и не могла знать, но вопрос словно полоснул по оголённым нервам.       – Н-нет…       – И мне кажется, что не похож. Тогда Булгакова и морфий откидываем. А как у вас с диссидентством?       – Мне не кажется, что я похож на терпилу, – деланно обиделся Сеченов.       – Ну, вот видите, и Турбин мимо, и Живаго.       – Заканчиваем с классикой. Согласен быть королём без имени и дружить с драконами. А вы в этих ваших играх кто?       – Я в игры играю, а персонаж у меня… Хотелось бы считать её ведьмой, но она вышла не то войном, не то клириком. Это достаточно забавно.       – Почему?       – Ну… Я же вроде как за скрепы, за Россию. Не в показательном плане, а по-настоящему. Наверное, клирик – это моё. Да и вообще, молитвы интереснее заклинаний.       – С точки зрения здорового человека, то, что вы говорите, звучит дико, – Дмитрий Сергеевич рассмеялся. – И что вас, образованного человека, привлекает в играх? Неужели вы не понимаете, что это уход от реальности? Можно же бросить школу и пойти заниматься настоящим делом.       – Я занимаюсь настоящим делом, – она сложила руки на груди и грозно посмотрела. Таким взглядом можно было выжечь душу и, наверное, сердце. – Я учу подрастающее поколение. А ещё, я с ним разговариваю на его языке. Странно, что человек, управляющий школой, не видит учителей, которые работают по призванию. А игры – это развлечение. Способ отдохнуть. Ничуть не хуже книг или фильмов.       – Книги и фильмы – это искусство.       – А игры нет? Assassins Creed Unity повторил исторический Париж настолько точно, что Собор Парижской Богоматери восстанавливали в том числе по его 3D моделям. Сюжет Bioshock отражает множественные стороны детско-родительских проблем. Prey рассказывает о проблемах с восприятием человеческих чувств. Dishonored про то, на что готов отец ради дочери, и как уродлив мир, состоящий из предателей. А давайте теперь посмотрим, про что современные фильмы? Про то, что человек лучше, если у него более темный цвет кожи, или что мужчины слабые, а женщины сильные? Или литература… Не хотите обсудить Голубое сало?       – Юлия Юрьевна, есть нормальные фильмы и нормальные книги.       – Есть, но как и с играми, их значительно меньше. Игры – это такое же искусство.       – А… Вы любите спорить.       – Дискутировать. Кстати, я могу остановиться, – она замолчала и посмотрела в окно. Из поля видимости едва успел пропасть Китайгородский сквер, когда Совухина добавила, – мне надо выходить.       Сеченову этот манёвр отступления был в некотором смысле понятен. Он нарушил её зону комфорта.       – Вы пьёте пиво? – спросил директор, наблюдая, как она спускается к дверям и поправляет рюкзак.       – Звучит, как вопрос: “Вы перестали пить коньяк по утрам”? Дмитрий Сергеевич, вы прекрасно знаете ответ на этот вопрос. Вы нас с Катей видели в “Гуслярах”.       – Соглашусь… Здесь есть бары, не знаете?       – Это Солянка. Конечно здесь есть бары.       – А какой посоветуете вы?       – Я не хожу в бары на Солянке.       – А в какие ходите, я хочу пригласить девушку.       – Через шесть остановок будет “Весёлый Ленин”. Говорят, что там хорошее пиво.       – А вы?       – Что я?       – Что вы говорите?       – Дмитрий Сергеевич… – автобус остановился, и открылись двери, но Юлия Юрьевна замерла в нерешительности.       – Вы бы сходили в “Весёлого Ленина”?       Она обернулась и грустно улыбнулась:       – Хорошее место. Сходила бы.       – Тогда пройдёмте? Мне кажется, я так давно ни с кем не дискутировал…