Сделай меня, Деку!

Дверь открылась быстрее, чем он ожидал. Изуку будто караулил его у порога, нервно закусывая ноготь на большом пальце или теребя край футболки, что, впрочем, зная Мидорию, вполне могло быть реальностью. Иногда Кацуки просто не мог в голове сложить два диаметрально разных образа, которые уживались в одном теле. Собранный, уверенный в себе герой, который всегда знает, что делать. И нервный, очаровательный ботаник, который, похоже, иногда искренне сомневается, что даже дышит правильно. Эта смесь противоположностей раньше раздражала, но теперь только делала Изуку уникальнее. Изуку стоял в дверном проёме, одетый в мягкую серую футболку и домашние спортивные штаны зеленоватого цвета. Он стоял босиком на одной ноге, пока вторая ступней скользила по голени под штаниной, почесывая ногу то ли опять-таки от нервов, то ли комары закусали. Волосы были взъерошены даже сильнее обычного. Он выглядел уютно. Как плюшевая игрушка, с которой Бакуго спал до рекордных десяти лет и ненавидел, когда мать припоминала об этом. Кто виноват, что он просто до смерти любил всё мягкое и пушистое? Ну или лохматое. Такое же, как Изуку, например. У Кацуки руки чесались коснуться этих вихров и зарыться в них пальцами. И, возможно, носом, чтобы вдохнуть запах Изуку полной грудью и ощутить себя… как дома. Ведь Мидория так долго был рядом на протяжении жизни, что его запах в нейронных связях его мозга прочно связался с домом. — Ты пришёл, — голос Деку был тихим, но в нём явно слышалось удивление. Кацуки сглотнул. — Конечно, пришёл. Ты же сказал… Он осёкся, потому что не знал, что сказать дальше. Что вообще принято делать в таких ситуациях? Он привык к ссорам, к крикам, к настоящему полю битвы и соперничества всегда царящему между ними. Но вот так стоять в дверях, глядя в эти бездонные зелёные глаза, и пытаться разобраться в собственных чувствах. Это было чем-то новым. Неизведанной территорией на которую Бакуго просто никогда не решался заходить. Он чувствовал себя котом на необитаемом острове, который переловил всех мышей и кузнечиков и теперь должен был выбрать: гордо, но глупо сдохнуть от голода или, наплевав на боязнь воды, ринуться вплавь к новой земле обетованной. Слишком многое хотелось сделать одновременно, но что конкретно из этого разрешено, какие границы установлены в их отношениях, он еще не знал. И чертовски боялся накосячить. Сделать нечто такое, из-за чего Изуку больше на порог его не пустит и даже при встрече на улице будет отворачиваться, переходить дорогу, менять место жительства и гражданство… Последнее, наверно, перебор, но это ведь Деку! Если он вобьет себе в голову, что не хочет видеть Бакуго, то и на другую планету по возможности переселится. Или переселит туда самого Бакуго. Сгоняет к Всемогущему, одолжит у него силы на пять минут и запустит его в стратосферу… Или он сейчас путает поведение Изуку и свое собственное? Из-за волнения в голове была уже даже не каша, а спутавшаяся вермишель. Помявшись еще на пороге и, видимо, сообразив, что стоять в дверном проеме, пялясь друг на друга уже третью минуту, это слишком странно даже для их дуэта, Мидория подвинулся в сторону, пропуская Кацуки внутрь. Бакуго никогда не считал себя терпеливым. Да что там, терпение у него вообще отсутствовало как явление. Но сейчас, сидя на кровати в комнате Деку, он осознавал, что с момента их поцелуя в переулке его выдержка подвергалась тяжёлым испытаниям. Потому что Изуку, проклятый геройский ублюдок, вел себя так, будто ничего не случилось. Мидория налил ему чаю в кружку с потертым от времени изображением Всемогущего, видимо, сохранившейся еще со времен его безусловного фанатизма. Даже странно было, что он не выкинул ее прочь после произошедшего. Хотя Изуку всегда был великодушным и всепрощающим, как самый безупречный герой из комиксов. Само нахождение в комнате Кацуки это доказывало. Впрочем, он отвлёкся. Подняв взгляд от улыбки Всемогущего, из-за потертостей лишенной половины зубов, Кацуки уставился на Изуку, который упорно делал вид, словно всё в порядке. И вообще, это не он оставил Кацуки в полном раздрае с его разбушевавшимися чувствами. Как будто не обещал «продолжение». Он просто сидел за столом, что-то строчил в блокноте и выглядел до смешного невозмутимым. Кацуки сжал кулаки. Потом расслабил, пытаясь не поддаться искушению взорвать нахрен этот обманчиво спокойный образ. Ему не терпелось услышать, что Деку имел в виду под этим чёртовым «продолжением». А главное — увидеть это продолжение в действии. Но он совершенно не знал, как подвести диалог к этому. Да и какой диалог? В комнате висела тишина такая, будто между ними был не родной кислород, а космический вакуум, в котором все звуки вязли. Кацуки, как полный болван, молчал, не зная, о чем говорить, а Изуку уткнулся в блокнот с видом таким, будто информация на пожелтевших по краям листах как минимум спасет ему жизнь. Это очень раздражало, ведь Бакуго бы предпочел, чтобы с таким же видом Деку уткнулся в него. Примерно в область шеи, которую покроет поцелуями, так, чтобы после них Кацуки пришлось надевать плотную кофту с высоким воротом, дабы скрыть следы. А потом Изуку спустится к ключицам и подключит свой язык, прочертит кончиком каждую линию, словно художник, обводя контур наброска и доводя его до идеального состояния. И когда Бакуго будет готов повалить его на постель и подмять под себя, снедаемый нетерпением, он опустится ниже по кубикам пресса к месту, что больше всего жаждет прикосновений. — Каччан, с тобой всё в порядке? Ты покраснел. О нет, он абсолютно точно не в порядке. В романтических фильмах, которые вечерами смотрела его мать, да что там смотрела, до дыр глазами протирала, чего не скажешь по ее воинственной натуре, секс случался сам собой. Без подводки, длинных, источающих концентрированную тупость разговоров. Короче, режиссеры жили либо в ебучей вселенной телепатов, либо, что куда больше похоже на правду, многое оставляли за кадром. И теперь с этим многим предстоит знатно поебаться самому Кацуки, а хотелось бы делать это с Деку, а не с прелюдией. Кацуки бы полжизни отдал за возможность включить функцию «помощь зала», как в каком-нибудь шоу вроде «Как стать миллионером», только в его случае «Как замутить с парнем своей мечты». Чтобы поймать одного из зрителей за руку и, глядя в глаза, дабы даже не думали обмануть, спросить, можно ли считать хорошим знаком то, что парень, который пригласил тебя к себе домой, только и занимается тем, что игнорит и предпочитает общество корявых букв и графиков. Хотя с корявыми он переборщил, у Деку почерк был ровный, местами переходящий в резкие линии на тех местах, в которых он торопился записать ускользающую мысль. Еще и кончик языка в этот момент прикусывал. И нет, Кацуки знал этот маленький факт не потому, что часами напролет протирал фигуру ботаника глазами. Он просто от природы очень наблюдательный. Мидория пародировал землеройку, всё глубже закапываясь носом в свой блокнот. Или, скорее, потрёпанную тетрадку. Подпалённые края, пожелтевшие страницы. На месте Деку он бы давно избавился от этой рухляди. Выглядела она так, будто пережила локальный апокалипсис, но пальцы Мидории осторожно касались страниц. Бережно, даже с некоторой любовью. Лучше бы они также касались плеч Кацуки. До чего жизнь довела? Он уже макулатуре завидует. Что вообще может быть такого написано, что глаза Мидории не отрываются от строчек, а каждая прочитанная расширяет зрачки и учащает дыхание? Бакуго почти физически ощущал, как кровь внутри закипает и подкатывает к горлу, словно он в конце этой встречи вулкан закосплеит. — Деку, если ты меня посидеть позвал, то это можно было и в кафе устроить, — фыркнул Бакуго, осознавая страшное: в системе приоритетов Мидории он был где-то на ступень ниже тетради, от которой Деку оторвался лишь спустя долгие три секунды. В то время как сам Бакуго, стоило лишь краем уха услышать упоминание Мидории или его голос, вставал в стойку не хуже охотничьей псины. — Нет, Каччан, просто, — парень замялся, и в его глазах читалась вся тоска человечества. Или то самое выражение, когда в очередной раз не нашёл пару носков и понятия не имеешь, с какого места начинать поиски. С ванной, спальни, холодильника или сразу организовывать экспедицию на Марс. Изуку, так и не найдя нужных слов, молча выдохнул. Зелёные глаза вновь стали коситься в блокнот, который отныне прописался в списке врагов Бакуго под номером один. Потому что не может какая-то сранная бумажная продукция занимать в мыслях Деку больше места, чем Бакуго! Действия Кацуки опередили мысли. Рука, искрящая от раздражения, вцепилась в блокнот и выдернула его из пальцев Изуку. Тот даже опомниться не успел, как уже пялился в пустоту и рефлекторно пытался нащупать утерянную вещь. Секунда потребовалось ему на осознание, и изумрудный взор наполнился такой паникой, будто Кацуки не блокнот в руки взял, а ядерную боеголовку. Кацуки, снедаемый коктейлем из ревности и зависти, уже был готов сожрать эту тетрадку, как глаза вчитались в текст. Первая же прочитанная строчка скорее напоминала ведро холодной воды, вылитой на голову. После потока которой Кацуки еще и ведром сверху прилетело. «…убедитесь, что ваш партнёр готов к более решительным действиям, и переходите к прелюдии. Помните, качественная подготовка — залог незабываемой ночи!» Кацуки медленно поднял взгляд на Мидорию. Что ж, сочетание пурпурно-алой кожи и тёмных кудрей — вид по-настоящему воодушевляющий. Член Кацуки настолько воодушевился, что даже больно. При мысли о том, что кучу времени, наверное, даже часов Изуку думал о Кацуки, о том, как будет целовать, прикасаться и их организовывать подготовку, прелюдию, из головы напрочь выдувало все приличные мысли, оставались лишь те, что на экране прикрывают блюром и огромной плашкой 18+. Аккуратно закрыв блокнот, Кацуки отложил его на стол и несколько секунд молча смотрел, перебирая пальцами в воздухе. — Ботаник, — Кацуки протянул это без насмешки. А даже восхищённо в некотором роде. Взлохматив волосы пятернёй, Кацуки покачал головой. — Ты реально такой ботаник. Только ты мог додуматься написать инструкцию, или, блять, что это вообще такое? Он Один единственный на всём свете такой. И как только он раньше не замечал такое сокровище рядом? Точнее замечал Но лишь как раздражающий помеху или соперника. Удивительно что такого милого и при этом дохрена сильного духом заучку никто к рукам не прибрал. Спёр бы какой-нибудь Везучий ублюдок и Кацуки до конца своей жизни не узнал бы каково это стоять с красным до корней волос Мидорией в одной комнате. — Да. Смейся уже, Каччан, не сдерживайся. Смеяться Кацуки не хотелось. А вот заключить Изуку в крепкие объятия и больше никогда не выпускать ещё как хотелось. И кто он такой, чтобы сопротивляться порыву? Кацуки отбросил тетрадку на подушку, с которой она, судя по шороху, соскользнула на пол, и, вскочив, стиснул Изуку, как величайшее сокровище мира. Боже, да он даже кубок первенства среди героев всего мира, нет, вселенной так тискать не будет. — Над чем смеяться? Над тем, что ты у меня такой замечательный? Чем больше я узнаю милых подробностей, которые раньше были скрыты, тем сильнее влюбляюсь. Каждый раз, когда думаю, что чувствовать больше уже просто невозможно, я ошибаюсь. Постоянно. Но впервые в жизни меня это не бесит. Я готов хоть всю жизнь в дураках ходить, если это означает всю жизнь быть с тобой. Сжимать Изуку в объятиях казалось чертовски правильным. Ещё правильнее было разве что зарываться носом в мягкие кудри. И полной грудью вдыхать его запах, будто если достаточно насытишь клетки кислородом с примесью Деку, то обретёшь силу всех героев разом. А может, так и есть. Никто же не проверял, но Кацуки просто обязан сделать это. Ради науки исключительно. — Каччан, ты меня задушить хочешь? Услышав придушенный хрип из уст Мидории, Кацуки все же ослабил хватку. Ловить партнера, когда тот падает в обморок, это, конечно, романтично, но быть причиной этого самого обморока уже звучит не так мило. Он позволил Изуку отстраниться на пару сантиметров, взглянул в его глаза, наполненные искорками, которые Кацуки уже обожал на одном уровне с веснушками, и протянул, глядя, как внутри расширяются зрачки. — Забавный факт: если убрать из предложения слово «задушить», оно станет гораздо правдивее. Только сошедшая с лица Изуку краснота вновь заняла привычные позиции. А Кацуки решил вдоволь насладиться ситуацией. — И вообще я в комплиментах и признаниях рассыпаюсь, а единственное что Тебя волнует это сила сжатия? Мне всегда казалось, что признания должны быть взаимными. — Я уже в кафе всё сказал! Изуку попытался отстраниться, и Кацуки почувствовал, как заполошно бьётся его сердце. В груди Кацуки, правда, дела обстояли не лучше, а о месте пониже вообще лучше было не думать. Но ему было так плевать на сигналы организма, когда Изуку рядом фонтанировал всем спектром эмоций. Кацуки с самой сладкой улыбкой, которая со стороны всё равно напоминала злодейскую, наклонился к его лицу. И по-ребячески глупо чмокнув его в нос, произнёс: — Это не значит, что я не хочу услышать их ещё раз. Ну же, тебе нужно сказать не так уж много. «Кацуки, я тебя люблю». Тебе не сложно, мне приятно. Изуку вывернулся ужом из объятий, которые, несмотря на усилия Кацуки, медленно превращались в облапывания. — Судя по тому, что упирается мне в бедро, тебе и без этого приятно. — Но с признанием будет ещё приятнее. Замечательно просто, и вообще у тебя в инструкции было всё про прелюдию расписано. Цитирую: «Правильная прелюдия — залог незабываемого секса». — Там упоминалось, что всё происходит ночью, — с подрагивающими от подступающего смеха уголками губ Изуку отпихивал его в сторону. — У автора просто тараканы в родословной отметились, вот он и боится света. Я такими недостатками не обладаю. День, ночь — какая разница? Что там, кстати, дальше в твоей инструкции было? Изуку покосился на улетевшую под кровать тетрадь с тоской правителя, преданного ближайшим соратником. Только восклицания «И ты, Брут!» не хватало. Чуть нахмурившись, он по памяти выдал: — Если кратко, поцелуй и ласки и раздевание. — Не вижу никаких препятствий перед переходом на этап раздевания, тем более что поцелуй у нас уже был… — А как же ласки? — вскинулся Изуку с видом типичного ботаника, который нашел опечатку в учебнике. Кацуки в ответ только глазами сверкнул. — Мне твою футболку поцелуями покрывать? Я не такой фанат текстиля. Давай как-нибудь без нее. Изуку закатил глаза выразительнее некуда. Видимо, поведение Кацуки вернуло всё на круги своя, и вместо дрожащего от неуверенности Деку теперь можно было лицезреть чуть раздраженного, но привычного и такого любимого ботаника. Вся изначальная неловкость ситуации благополучно пропала, что уже можно было считать победой. Ладони Кацуки уже футболку как были перехвачены огрубевшими от шрамов руками Изуку. И только ощутив их теплоту и крепкое сжатие, Кацуки вспомнил, что вообще-то не с пустыми руками пришел. — Забыл. Я же подарок тебе принес. Кацуки потянулся за пояс, вытаскивая на свет божий идеальный подарок, который всего час назад высмотрел среди коллекции Хатсуме.