My Little Versailles / Мой маленький Версаль

Оказалось, что такое заявление гораздо труднее замять, когда все уже знали о «умирании». — Гермиона! Почему ты не сказала нам, что ты анимаг?! — отчитала Энди, вперив в неё обиженный взгляд. — …Потому что я не анимаг? — робко предложила Гермиона, морщась от ошеломлённых выражений сестёр. — Что ты… — начала Энди, но её тут же прервало бормотание Нарциссы. — Оборотень… оборотень. Нападение оборотня. Её укусил оборотень… и теперь она может превращаться… Гермиона встретилась взглядом с испуганными глазами Нарциссы и наблюдала, как рот той медленно открывается, словно собираясь что-то сказать. Ничего не вышло. — Ты оборотень? — закончила Энди, уловив направление мыслей сестры. — Ты оборотень, — повторила она уже увереннее. — Ну… не совсем… только немного, не полностью, — затараторила Гермиона, изучая расширяющиеся глаза своих спутниц. — Только немного? — пискнула Энди, глядя на неё с недоверием. — Что, чёрт возьми, это значит? — Можно поговорить об этом, когда я буду полностью одета? — взмолилась Гермиона, понимая, что объяснений потребуется немало. — Да, конечно, дорогая. Энди, может, сходишь за Беллой, а я тут закончу? — предложила Нарцисса, наблюдая, как Энди кивает и выходит из комнаты. Глаза Гермионы округлились от слов Нарциссы, ладони моментально стали липкими. — Она больше знает об анимагах, — пояснила старшая женщина, явно заметив тревожную реакцию. Гермиона прикусила язык, чтобы не напомнить Нарциссе, что она не анимаг, и лишь молилась, чтобы та поторопилась — ей совсем не хотелось, чтобы профессор увидела её в таком виде. — Вот это, — начала Нарцисса, порывшись в зельях, — бальзамная форма Vulnera Sanentur. Помнишь, когда я впервые экспериментировала с образцом воды, который ты мне дала? Я отвела тебя в лабораторию и объяснила, что дефект, похожий на гемофилию, напоминает проклятье Sectumsempra? Гермиона кивнула. — Как ты, конечно, знаешь, чтобы снять проклятье, используется Vulnera Sanentur. Повисла тишина, пока Гермиона внутренне спорила, стоит ли задавать вопрос. Ей нужно было знать. — Вы пробовали это с Регулусом? — осторожно спросила она, поморщившись от того, как на мгновение расслабилось лицо Нарциссы, прежде чем та снова взяла себя в руки. — Белла рассказала, — просто сказала Нарцисса, с дрожащим выдохом. Гермиона снова кивнула. — Временно, — прошептала Нарцисса, едва слышно. — Я тебе доверяю, — твёрдо сказала гриффиндорка, положив теперь уже не липкую ладонь поверх руки Нарциссы. Гермиона видела, как глаза той выразили больше благодарности, чем могли любые слова, и постаралась не думать о том, как в последний раз она говорила кому-то, что доверяет. Это другое. Нарцисса — другая. — Мне нужно заморозить кровоток в плече, а значит — в руке и торсе. Ты не потеряешь сознание, но на мгновение может перехватить дыхание, — объяснила Нарцисса, внимательно следя за выражением пациентки. Когда та утвердительно кивнула, она начала. Гермиона с заворожённым вниманием наблюдала, как Нарцисса пробормотала несколько заклинаний над забинтованным плечом. Она на миг поморщилась от вспышки боли, прежде чем заклинание уняло всё и сделало область нечувствительной. Нарцисса ловко размотала повязку и протёрла рану. Гермиона видела её лишь краем глаза, но даже так рана предстала в той ясности, которую раньше скрывала кровь. Три рваных следа, как она помнила, края зазубренные, всё такое же свежее, как в день, когда она их получила. Несколько маленьких дырочек вдоль разрезов — там, где она пыталась зашить. Нарцисса двигалась быстро и уверенно, протянула руку к тёмной баночке с бальзамом и сняла крышку. — Ничего не почувствуешь. Она была права. Гермиона ожидала, что прохладный бальзам приятно остудит горящую кожу, но эффект оказался почти незаметным. Тоска по чувствительности в этой части тела сжала сердце, и она зажмурилась, пытаясь проглотить слёзы. Потеря чувствительности в такой важной части тела на протяжении многих месяцев брала своё. — Всё в порядке? — уточнила Нарцисса, заметив плотно зажмуренные глаза. Гермиона кивнула, открыла глаза — и слеза скатилась по горячей щеке. — Ох, дорогая, я причиняю тебе боль? — мягко спросила мать, наклоняясь и обхватывая сжатые руки гриффиндорки. — Н-нет. Просто… я ничего не чувствовала в этом плече с сентября. Я даже не понимала, как сильно скучала по этому. Нарцисса ничего не сказала. Отчасти потому, что не знала, что сказать, отчасти — чтобы сдержать собственную печаль. Как эта девочка держала всё это в себе так долго? Подавив лишние эмоции, мать продолжила работу, разматывая повязку на торсе и осматривая более гладкие раны там. Леди резала быстро и сильно — явно с намерением убить. Но Нарцисса промолчала. Не хотела заставлять Гермиону говорить. Когда Нарцисса аккуратно нанесла бальзам, в соседней комнате послышался шум — видимо, Энди вернулась с Беллатрикс. Гермиона честно уже не могла заботиться о своей наготе после такого эмоционального шквала, поэтому, когда раздался стук, она кивнула, разрешая войти. Энди вошла, следом — настороженная Беллатрикс. Гермиона без эмоций наблюдала, как две старшие сестры смотрят с плохо скрываемым ужасом на порезы и рваные раны, хотя большая часть её внимания была прикована к профессору. Нарцисса уже перешла к предплечью — резкие буквы, выжженные Амбридж, резко выделялись на чистой коже. Гермиона видела, как Энди и Нарцисса уставились на них — вероятно, в смеси шока и ярости, — но ей не хотелось объяснять. Беллатрикс наверняка и так им всё рассказала. Та самая женщина, словно повинуясь инстинкту, подошла к Гермионе вплотную — и близость оказалась утешительнее любых слов. Глаза гриффиндорки метались: от Нарциссы, заканчивавшей наносить крем и бравшей чистые бинты, до бледной руки, спокойно лежавшей у бедра Беллатрикс. Ногти коротко острижены, и, несмотря на фарфоровый вид, Гермиона вздрогнула при мысли о том, что эти пальцы могли бы сделать. Снова взглянув на Нарциссу — та почти закончила, — она импульсивно потянулась к опытной руке и положила её прохладную ладонь чуть выше локтя, вздрогнув, когда та расслабилась — Беллатрикс отдала контроль. Гермиона медленно провела её вверх по бицепсу, по горящей коже. — Ох, — хрипло выдохнула она, когда прохладная ладонь проложила дорожку равновесия по раскалённой коже. Гермиона продолжала водить мозолистыми пальцами до плеча, ища ту метафизическую границу между онемением и чувствительностью. Найдя её, она ухватила указательный палец Беллатрикс и провела по краю чувствительности, запрокинув шею от прикосновения. Это было хорошо. Очень хорошо. Успокаивающе, воспламеняюще, всепоглощающе — словно свет гаснет, занавес опускается. Предвкушение было огромным. Гермиона была так поглощена, что не заметила сжатого кулака и напряжённой позы Беллатрикс — напряжённой так, будто ей нужно было зафиксировать себя в положении, где движение невозможно. Напряжённой везде — кроме того места, где её касалась Гермиона. — Вот! Предплечье готово, теперь только перебинтовать плечо, — пробормотала Нарцисса, ни к кому конкретно не обращаясь. Она совершенно не замечала той первобытной интенсивности, что текла через податливые пальцы Беллатрикс в метре от неё. Не замечала и того, как глаза Гермионы широко распахнулись от внезапно нахлынувшего осознания того, что она сделала. Не замечала даже глаз Беллатрикс, в которых пылал жар доменной печи — расплавленный металл растёкся по бледным чертам в виде багрового румянца. А вот Энди заметила. Энди смотрела в шоке на жар, пульсирующий между ними двумя, голова кружилась от увиденного. Она видела, как Беллатрикс отдёрнула руку и отступила, глаза в смятении от собственных действий, но жар остался. Энди видела, как Гермиона теребит пальцы, мысленно прокручивая события, пока Цисси возилась с бинтом. Энди молчала, пока Гермиона одевалась, пока гриффиндорка рассказывала приключения одной Марты Тиббетт — с седеющими волосами и обострёнными чувствами. Информация казалась невероятной, но была правдой — даже если Цисси сочла Гермиону слишком уставшей для превращения сегодня ночью. И всё равно — всё, о чём могла думать Энди, — это Гермиона и её сестра. Когда просветительская беседа о волчьем происхождении Гермионы закончилась — после нескольких зевков — Нарцисса велела гриффиндорке идти спать. После некоторых убедительных заверений «спать» стало означать собственную кровать в Хогвартсе — при условии, что Беллатрикс её проводит. Нарцисса смотрела, как парочка исчезает в зелёном пламени, и даже не успела полностью вдохнуть, как Энди открыла рот. — Ты это видела?! — взорвалась Энди, яростно проводя руками по волосам. — …Видела что? — неуверенно ответила Нарцисса, одновременно размышляя, слепа ли она или Энди плохо реагирует на новости Гермионы. — Их! — …Их? — Да, их! Гермиону и Беллу! — Э… да? Энди, что такое? — невинно спросила Нарцисса. — Они трахаются! — воскликнула Энди, яростно размахивая руками. Нарцисса стояла молча, наблюдая, как её сейчас явно помешанная сестра переживает психотический срыв. Энди всегда была самой фантазирующей из сестёр. Хотя… Белла была непривычно тихой…

***

В Хогвартсе Беллатрикс оставалась непривычно молчаливой. Как и Гермиона. Они шли почти синхронно к гриффиндорской гостиной — обе по очереди открывали рот, словно собираясь заговорить, но слова отступали; обе совершенно не замечали неудачных попыток друг друга. Когда они остановились — в нескольких метрах от спешно повешенной занавески вместо портрета Полной Дамы. Пока портрет реставрировали, МакГонагалл организовала временный график дежурств старшекурсников в свободные периоды, чтобы гостиная хоть как-то охранялась. Учитывая час, сейчас она была без присмотра, но Гермиона всё равно осторожно огляделась, прежде чем повернуться к Блэк. Она не знала, зачем — они ведь ничего плохого не делали. Гермиона вздохнула. Они вообще ничего не делали. Хотя… как часто профессор Блэк провожает учеников до гостиной? Только когда её просят, напомнила себе гриффиндорка. Нарцисса велела Беллатрикс сопровождать её. Гермионе хотелось заорать от досады на свои жалкие попытки найти хоть крупицу надежды, что Беллатрикс может испытывать к ней нечто большее, чем платоническое чувство. Мерлин, женщина её даже платонически не любит. — Кхм. Гермиона вздрогнула. — Ты слишком часто теряешься в своей хорошенькой маленькой головке, — цокнула языком Беллатрикс, словно знала, что мысли Гермионы были самоуничижительными. …Словно знала. Чёрт. Голова Гермионы резко поднялась — она встретилась взглядом с ухмыляющейся Беллатрикс. Та слышала её мысли? Конечно слышала. Такой самодовольный взгляд — верный признак, что она уловила любой комментарий, способный раздуть и без того огромное эго. Чёрт. Чёрт! Что ещё она слышала? — Хватит, детка, хватит, — просияла Беллатрикс, заносчиво склонив голову. Гермиона бы ударила эту женщину, если бы её высокомерие не выглядело так чертовски хорошо. — Может, охранять мысли стоит ото всех, а не только от плохих парней? — предложила она, заставив кожу Гермионы вспыхнуть. Ради Мерлина, нельзя позволить этой женщине взять верх с её наглостью. — Это подразумевает, что ты не плохой парень, — съязвила Гермиона, наблюдая, как ухмылка профессора становится ещё шире. Гермиона не была готова к тому, что последовало. Беллатрикс внимательно изучала её черты — расплавленные глаза скользили по линии челюсти, вниз по бледной шее, остановились на ключице. Голова Гермионы автоматически наклонилась вбок, подставляя профессору больше, несмотря на отсутствие контакта. — Хочешь, чтобы я была плохим парнем? Гермиона сглотнула — слова прокатились по позвоночнику и осели внизу живота, зрея, бурля. — Тогда я буду плохим парнем. Профессор мягко дунула — и Гермиона наблюдала, как волоски на её шее встали дыбом, маняще мягкие. Такие… осязаемые. Почти неслышный стон вырвался изо рта Гермионы, выдавая желание, когда голова откинулась назад и стукнулась о каменную стену. Глаза закрыты, контроль ускользал. — Пока-пока, детка, — пробормотала профессор Блэк, отступая. Когда Гермиона открыла глаза, коридор и примыкающая лестница были милосердно пусты. И какого, мать его, черта это было? — Какого черта это было, Миона? — Чёрт! Ч-что… Джин! — взвизгнула Гермиона, развернувшись и увидев Джинни, выглядывающую из-за занавески. — Тссс! — прошипела рыжая, затаскивая подругу через временную преграду. — Может, не выскакивай так! — Я не выскакивала, ты просто была вся в этом своём любовном угаре с нашей профессором, — пробормотала Джинни, игнорируя возмущённое лицо Гермионы и ведя её в свою комнату. — Я не… я не была… — Да ладно, — перебила Джинни, — вы были в секундах от того, чтобы сорвать друг с друга одежду. — Джин! — Миона! — передразнила рыжая, зловеще улыбаясь. Гермиона удручённо вздохнула и рухнула на матрас. Меньше чем через минуту матрас прогнулся рядом. — Она ведь тебе нравится, да? — тихо спросила Джинни, не особо ожидая ответа. Младшая Уизли уже давно это предполагала. — Не знаю, Джин. Я к ней чувствую столько всего. Джинни молчала, надеясь, что подруга продолжит. — Иногда она мне нравится, иногда ненавижу, иногда она самый невыносимый человек на планете, а в следующую секунду такая мягкая, что больно. Иногда хочется её обнять, а иногда… иногда хочется провести пальцами по её идеальным несовершенствам с нежностью преданного любовника, а потом придушить, пока не признает поражение. Иногда… — Окей! Окей, милая, это было поэтично до чёртиков, но слишком много информации. Мне хватило бы простого «да», — пробормотала Джинни, слегка сморщив нос. — «Да»? — растерянно переспросила Гермиона, сбитая с толку предположением подруги. Джинни посмотрела на неё с озадаченным выражением — рыжие брови сдвинулись, сморщив веснушчатую кожу. — Ты правда этого не видишь? Гермиона лишь уставилась на неё, чувствуя себя глупее глупого. — Миона, то, что ты только что рассказала о ней, романтичнее большинства клятв, которые я слышала. Гриффиндорка ответила взглядом крайнего скептицизма. — Ты бывала на каких-то отстойных свадьбах. — Напротив, помнишь, как Флёр подарила Биллу ковёр из волчьей шкуры, чтобы показать, что ей плевать на его шрам оборотня? Гермиона онемела. Нет, она точно этого не помнила. И если бы помнила — точно бы поговорила с Флёр по душам. — Фу, Джин, что за хрень? — Знаю, да? Очень романтично, — мечтательно протянула Джинни, уставившись в стену. — Нет! Совсем нет! — Значит, у тебя планка ниже, — пожала плечами рыжая, положив голову на плечо Гермионы. — В любом случае, теперь, когда мы установили, что тебе нравится Блэк… — Я не… — …можно поговорить о том, что она тоже к тебе неравнодушна. — Она просто играла со мной! Дразнила, издевалась — называй как хочешь, — простонала Гермиона, надеясь, что Джинни отступит и перестанет давать ложную надежду. — Имеешь в виду, как хищники играют с добычей перед тем, как её съесть? — ухмыльнулась Джинни, подмигнув с ужасной двусмысленностью. Гермиона сглотнула от сравнения, жалея, что вспыхнула яростным румянцем. — Оооо! Смотрите-ка, какие красные щёчки! — поддразнила Джинни, прежде чем вернуться к прежнему. — Она к тебе неравнодушна, Миона, поверь — это взаимно. — А теперь спать. У тебя завтра большой день, — сообщила Джинни, похлопав Гермиону по ноге и вставая. — У меня? — растерянно переспросила та, сбитая с толку заявлением. — Да? Я думала, ты знаешь? — Знаю что, Джин? — надавила Гермиона, тревога быстро нарастала. Что она пропустила? Джинни сглотнула, прежде чем заговорить — что совсем не помогло нарастающей тревоге подруги. — Вторая часть испытания. Завтра. С утра пораньше.