The Lion's Den

Труп Джунко выглядел настолько нетронутым, что это вызывало возмущение. В последний раз, когда он её видел, гигантский блок упал ей на голову и размазал в кашу. От неё должен был остаться один блин, или сплошное месево, размазанное по земле. Но этот труп выглядел вполне целеньким. Там и тут виднелись раны: пустые дырки, словно кто-то вонзил в неё нож с зубчатым лезвием и провернул по кругу, но она всё равно вполне поддавалась опознанию. Если бы Наэги не видел, как взорвалось тело Икусабы, то вполне мог бы спутать лежавшее перед ним тело за близняшку Эношиму. Но что его по-настоящему поразило, так это отсутствие признаков разложения. (Может, её отчаяние было настолько нечеловечным, что её отвергали даже бактерии). Он не представлял, как долго Абсолютное Отчаяние искали её и собирали этот портативный ледяной ящик, но он не ожидал увидеть её в таком состоянии, будто… будто она умерла только вчера. Даже иней на её одежде и волосах и посеревшая кожа не могли унять его страх, что она вдруг оживёт и прыгнет на него. — Я не понимаю, — пробормотал он. — Она же… Я же видел, как она… — Это была обманка, — встрял Сода. — Тот пресс не убивал её. Прямо перед тем, как он опустился, под ней открылся люк, чтобы её не расквасило. Она умерла, когда уже внизу её пронзили копья. — Но зачем? — выделил он. — Если она и так и так бы умерла, то зачем это нужно было? — Чтобы оставить нам тело, — тихо ответил Комаэда. Он усиленно таращился на труп Джунко. Что это у него за эмоция? Он снова задал вопрос. — Зачем? Около него громко всхлипнула Микан. — Для похорон. Похорон? Ему даже не приходило в голову, что у Джунко они будут. Ему показалось, что ей бы хотелось их устроить: как же её могла не будоражить мысль о комнате, где куча людей будет рыдать над её мёртвым телом? Ещё он подумал и решил, что не может высказать ничего против. Эношима когда-то была живой. Все заслуживают похороны, разве нет? Макото кивнул. — Ладно. В его голосе не хватало эмоций, потому что он не понимал, как реагировать на труп. Однако Цумики восприняла его тихий голос как скорбь, громко завыла и ни с того ни с сего обняла его сбоку. — О, милый мой. Я знаю, как это тяжело. Когда умирает мамочка, наступает такое отчаяние, что лучше и не придумаешь. Он тяжко вздхнул и слегка прижался к ней, пряча свои сухие глаза. Ему нетерпелось вернуться в свою комнату. Или медпункт. Лишь бы подальше отсюда. — Ну и припозднились вы с телом, конечно. Его же ещё неделю назад должны были сюда притащить? — вдруг заметил Кузурю. — Ибуки пыталась, — сказала Миода, мнясь с ноги на ногу. На контрасте с жизнерадостной девочкой, с которой Наэги познакомился изначально, эта Миода не выражала никаких эмоций и говорила мертвецким голосом. — Ей с Хиёко-чан было тяжело разобраться с чертежом. — Это всё Сода виноват! — рявкнула Сайонджи. — Если б он не писал как курица лапой, мы давным-давно уже собрали этот ящик. Чё ж этот жирный бабуин сам его не собрал?! — А! — Казуичи покачнулся и закрыл голову руками, словно слова Хиёко ранили его по-настоящему. — Я не виноват! Я же вам говорил, что работаю над проектом Большого Взрыва. У меня не было времени! — По-любому никакого проекта и в помине нет. Наверняка ты сам его выдумал, чтобы… — Хватит. — На удивление, голос подала Микан. Никто и бровью не повёл. Ещё страннее то, что Сайонджи послушно сомкнула рот. Наэги плохо её знал, но, составив о ней какое-никакое первое впечатление, удивился, что это сработало. — Вы ведёте себя некрасиво, — сказала Цумики. — Но я… Она вдруг опустила глаза на пленника, и её выражение лица смягчилось. — …Я п-прощу вас, потому что Макото незачем видеть наши ссоры. Сайонджи пошевелила челюстью. С перекошенной, совершенно не искренней улыбкой на лице она произнесла: — Спасибо тебе, Цумики-сан. Ты самый любезный человек, которого я знаю. Я ценю твоё великодушие. Какое милое мнение. Несмотря на эту улыбку, ни тени сарказма не прозвучало в её интонации. …Тогда откуда у Сайонджи в глазах спирали отчаяния? — Не надо ссориться, — сказал Нидай. — Тем более, когда перед нами лежит её тело. Это тоже было милое… — Нет, нам нужно показать своё отчаяние. Ребята, ВСЕ ПЛАЧЕМ! …Ну, главное — внимание. Воодушевления Нидая оказалось достаточно. Цумики с Овари бросились в слёзы и рухнули на колени перед гробом Эношимы. Позади, стоя в проходе, Сода с Хиёко тоже начали выть. (Тем временем на заднем плане раздавался ободряющий клич Нидая: «Скорбь! Скорбь!») Ибуки не шевелилась; казалось, она впала в некий транс. Самозванец отвернулся, а его плечи едва дрожали. Ханамура ещё не разревелся, но стал подозрительно тяжело дышать, стоя на месте и наблюдая за остальными. Кузурю сохранял каменное выражение лица, но когда подошёл к гробу, то положил руку на стекло прямо над головой Эношимы и склонил голову. Пекояма юркнула ему за спину. Её лицо сковал холод, который, знал Наэги, и был у неё на душе, в отличие от её хозяина. Около него Комаэда издал нечто похожее на усмешку. — Абсолютное Отчаяние, — сказал он и провёл ладонью по краешку гроба. — Такая чёрная дыра… Она была выдающимся человеком, разве нет? — Она была… не такая, как все, — допустил Макото. — Я её не понимал. И до сих пор не понял. — Это хорошо, — ответил Нагито. Вдруг он склонился к нему и прошептал ему на ухо: — Наэги-кун, тебе уже надо начинать притворяться. Наэги сглотнул и огляделся вокруг. Кроме него, Пекоями и Комаэды, все остальные заметно скорбели. Да, ему надо вести себя так, чтобы не привлекать к себе внимания. Проблема была в том, что... он не мог. Смерть Джунко печалила его, но не доводила до слёз. Он просто-напросто не испытывал ту скорбь, которая позволила бы ему влиться в коллектив. Однако выделяться было нельзя. Поэтому он прижался к Микан сбоку и весь съёжился, словно перепуганный ребёнок, не совсем понимая, что делать. Она отреагировала именно так, как он от неё и ожидал: она взяла его в охапку, уложила голову на плечо и стала кругами гладить его по спине. Большего он предложить не мог, но это было хоть что-то. — Ох, Макото! — то ли прорыдала, то ли прошептала она. Спирали отчаяния в её глазах его не удивили. — Ты едва её знал. Ты так мало времени провёл с ней. Ты даже так и не притронулся к ней. — Знаю, — сказал он, но не стал говорить, что его такой расклад вполне устраивал. Микан вновь восприняла его ответ как скорбь. — Она любила тебя, Макото. Ты был таким хорошим мальчиком. Ты подарил ей такое отчаяние, которое не мог никто, даже я. Ты был идеальным ребёнком. Уверена, она до сих пор присматривает за тобой. Он напрягся. Он почти — почти — поднял голову вверх, чтобы убедиться, что призрак Джунко в самом деле не парит над ним. Цумики зарылась лицом в его волосы. — Я знаю, что не смогу заменить её. Я никогда не смогу стать такой же, как моя возлюбленная. Но я... я буду стараться изо все сил, ладно? Обещаю! Наэги слушал её вполуха. Он совершенно точно не искал поблизости призрак Джунко. Вот почему он машинально ответил: — Тебе не нужно этого делать, Микан. Просто будь собой. Это всё, чего я хочу. У Микан спёрло дыхание. На её лице закралось замешательство и... О нет. Нет-нет-нет. Только не сейчас. Только не на глазах у всех. Он не хотел, чтобы все члены Абсолютного Отчаяния поняли, что он пытался с ней сделать. К счастью, Цумики была из тех, кого очень легко отвлечь. Наэги прижался ближе к ней и проскулил. Она тут же переключилась обратно в свой отчаянный режим и обрушилась на него с объятиями так, что её руки обхватывали его тощую фигуру, а тело закрывало его от всего остального мира. Она была тёплая. В большой и холодной церкви это было приятно. На его плечо опустилась чья-то ладонь. Она была слишком уж большой для Цумики. — Вот так. Не сдерживайся, — сказал Абсолютный Тренер. — Не надо стесняться. Смотри на меня! Я весь в скупых мужских слезах. Хахахахахаха, так и льют! Так и было: Тренер искренне смеялся, словно пил пиво с друзьями, хотя его глаза блестели от слёз. — Ага, — произнесла Овари, вытирая слёзы. — Прими это. Прими отчаяние, которое она нам давала. — Она думала о нас до самого конца, — вздохнул Ханамура. — Ну что за чудесная женщина. — Больше никогда не будет такой, как она, — сказала Миода. И слава богу, — подумал Макото. Он так и остался льнуть к Микан сбоку. Такое положение казалось самым безопасным. Несмотря на их близость, она была слишком занята — или слишком самозабенна, — чтобы заметить, что Макото хранил то же пустое выражение лица. Остальных тоже ничего не смущало. Прошло время, а он — прошёл тест. Абсолютное Отчаяние наконец успокоились, и спирали в глазах стали исчезать. Кузурю и Пекояма ушли первыми — шляпа Якудзы приспустилась к его пугающе свирепому лицу. Цумики, как сообразил он, в другой ситуации не стала бы уходить второй (к тому же ещё бы вернулась), но, видимо, необходимость увести его от трупа его "матери" задавила её желание поскорбеть. Комаэда последовал за ними к выходу — естественно, — а когда она благополучно вывезла Наэги из церкви, Счастливчик подал голос. — Цумики-сан, ты хочешь отвезти его обратно в медпункт? — Нет, — ответила Медсестра. — Мне кажется, ему обратно уже не нужно. Н-но, наверное, всё-таки лучше отвезти его туда, а то мало ли… — Если ты не считаешь, что ему нужно обратно, то я уверен, что так и есть, — сказал Нагито. — Я не сомневаюсь в твоём таланте. Просто, если тебе не надо отвозить его обратно в медпункт, я могу взять его на себя, чтобы ты провела побольше времени с Эношимой-сан. Это... У Наэги спёрло дыхание. Это же ничего не значило, правда? Комаэда не казался злым, пока они находились внутри, и... и он вполне неплохо притворялся, разве нет? Он послушался. Никто даже ничего не заподозрил. — Не знаю. — Инвалидное кресло замедлилось и остановилось. — Наверняка ему сейчас тяжело. Я пока что не хочу его оставлять... Макото перестал вслушиваться, поскольку на другом конце коридора открылись двери церкви и оттуда вышла очень знакомая фигура. Самозванец. Вот причина, по которой он изначально хотел выбраться из медпункта. Самозванец шёл в их сторону. Каждый шаг его напоминал обратный отсчёт. Как только Самозванец оказался в зоне слышимости, Макото прорычал: — Ты не Тогами Бьякуя. Самозванец моргнул. — Что ты сказал? — Ты не Тогами! — повторил Наэги. Цумики с Комаэдой наблюдали за ним с некоторой тревогой, но он не обращал внимания. — На данный момент я им являюсь, — заявил Самозванец. — Ошибаешься! Ты просто Самозванец. Ты не он. И никогда им не был! Последовала напряжённая тишина. Самозванец поднял бровь. — Очевидно. ...И всё? Он ожидал нечто большего. Однако Самозванец продолжил озадаченно смотреть на него. К нему присоединились и Цумики с Комаэдой, словно сказанное им было очевидным... Что, так уж и быть, технически и было очевидным для Абсолютного Отчаяния. Но он не был членом Абсолютного Отчаяния и не знал, так что могли бы проявить снисхождение! — Ты закончил? — спросил Самозванец. Наэги опешил. — …Да. Самозванец ещё недолго посмотрел на него и ушёл, явно испытывая долю дискомфорта. Цумики с Комаэдой нарушили тишину и договорились друг с другом, после чего Комаэда покатил Наэги вдоль по коридорам. — Наэги-кун… Макото сглотнул. Вот и всё. Вот и настал момент, когда... — Ты хорошо постарался. …О. — Не то чтобы я в тебе сомневался, — сказал Комаэда, — но ты в последнее время такой непослушный. Я так рад, что всё закончилось хорошо! — Да, — затаив дыхание, сказал Макото. — Я тоже рад. Комаэда протянул руку и взъерошил его волосы. — Ты заслужил свой подарок, Наэги-кун! Мне надо согласовать некоторые моменты, так что через пару часов я тебе его подарю. Пока что отведу тебя в твою комнату. — Звучит неплохо, — осторожно ответил он. Оказавшись в своей комнате, Наэги тут же подошёл к кровати и залез под одеяло. Пружины скрипели под его весом, когда он обернул одеяло вокруг себя, словно защитную скорлупу. Он выглянул из-за небольшой дырочки, которую оставил себе для головы. Снаружи было тихо. Слишком тихо. Он выудил голову из укрытия. Изуру как всегда был на месте. Он так и остался лежать на кровати, листая какую-то книгу и... секунду. Это значит, что Камукура не ходил в церковь. Он не видел тело Джунко. — Камукура-кун, ты знаешь, что?.. — Да, — перебил он и перевернул страницу. — Я знаю, что лежит в церкви. Мне неинтересно. — Совсем? В смысле, ты же... Ты живёшь с Абсолютным Отчаянием. — Я нахожусь здесь вовсе не из-за Эношимы Джунко. Она была весьма интересной, но этого было недостаточно. — Камукура положил книгу — ах, это был какой-то альбом или скрапбук — себе на грудь. — Тогда зачем ты здесь? — спросил Наэги. Изуру просто смотрел на него. — …Камукура-кун, почему ты не вернулся к своей семье? Бывшая Надежда с долей беспечности пожала плечами. — Когда я вернулся, их не было, и я не мог их найти. Мои родители либо погибли, либо исчезли во время Трагедии. Наверное, на то была воля Эношимы. Макото передёрнуло. Каждый раз, когда он проявлял любопытство, ему становилось жаль Изуру. — Мне жаль. — Почему? — спросил Камукура. — Ты никак не связан с этими событиями. Тем не менее, это не так важно. Даже у Хаджимэ не было близких отношений с ними. — Хаджимэ? Камукура снова затих. — ...Кто ты, Наэги Макото? — вдруг спросил старший. — Почему ты так настойчиво задаёшь все эти вопросы? — Мне... просто любопытно, наверное. — Он искоса взглянул на Изуру, чувствуя, как колотится сердце, пока он пытался понять, что именно интересовало парня. — Я хочу узнать тебя получше. Камукура резко повернул голову. — Почему тебе так важно собирать чужие секреты? — С-собирать секреты? — Шокированный Наэги бы встал, если бы не туго обёрнутое вокруг него одеяло. — Я этим не занимаюсь! В смысле, я не специально. Оно само так получается. Красные глаза Изуру проделывали в нём дыру. — Ты хоть понимаешь, какая сила стоит за твоими словами, или твой талант не даёт тебе? — Я… — Ясно. Значит, последнее. Макото лежал, озадаченный и слегка встревоженный. О чём бы ни говорил Камукура, он уже забыл об этом. Наверное, это хорошо. Последний вопрос Изуру был с подвохом, если вообще откровенно не подвергал его опасности. Он был рад тому, что отвечать на него не пришлось. Он лежал в своём коконе из одеяла, не думая ни о чём конкретном (если в какой-то момент у него и слезились глаза и тряслись кулаки, он не замечал этого). Тепло внутри кокона причиняло дискомфорт, но у него не было ни энергии, ни воли разматываться. Он бездумно пялился в потолок, а в последствии перевёл взгляд ниже, на шкаф, затем ещё ниже... — Это?.. Это что, поэма Комаэды-куна у меня на наволочке? — Да. Он вышил её вчера ночью, когда я отказался расписывать её краской на потолке. ...Ему никогда не сбежать от этой поэмы. Комаэда показался чуть позже, его глаза сверкали, а сам он был необычно неподвижен, словно сдерживал дрожь от возбуждения. Сердце Наэги упал в пятки, а желудок завязался в узлы, но он всё равно последовал за ним из комнаты. Нагито повёл его по неизвестному маршуруту, а когда открыл дверь в пункт назначения, внутри не оказалось ничего, кроме открытого ноутбука на рабочем столе. (Тогда почему, когда он оглядел офис, его горло вдруг сжалось?) Комаэда вошёл первым. Наэги шёл за ним по пятам. Близко. В помещении, кроме стола рабочего стула и ещё нескольких стульев, по большему счёту ничего и не было. Наверняка это была переговорная. Однако цвета офиса казались странными. Освещение какое-то не то, и... (В воздухе стоял невыносимый привкус железа и крови—) Комаэда выдвинул стул из-за парты. — Наэги-кун, присаживайся. — С-сесть… сесть сюда? — Его язык словно набух, мешая ему говорить. — …Да? Макото не мог пошевелиться. Его ноги дрожали. Стены тоже, казалось, вибрировали. (—вибрировали от криков нож медленно залезал под кожу и скользил вверх по руке) Вдруг на его плечи опустились руки Нагито. Он не собирался этого делать, но машинально стал сопротивляться. Он не понимал этого, но напряг плечи и упёрся пятками в пол. Однако его нескладные усилия было легко обернуть против него, и в следующий миг Нагито усадил его на стул. Сидя на стуле стало легче. Обзор был не таким, как стоя на пороге офиса, а этот кислый запах меди уже не бил в нос так сильно. Он медленно брал глубокие вдохи один за другом, с каждый разом всё чище. — Теперь всё нормально, Наэги-кун? — спросил Нагито, потирая плечи Наэги. Макото не ответил. Его мозг отторгал вопрос Комаэды. Счастливчик вздохнул и протянул руку к ноутбуку через Наэги. Он сделал пару кликов, затем отстранился и обошёл стол. Экран ноутбука загорелся. Он показывал какое-то движение, а из динамиков шёл звук. Наэги не реагировал и только упёр в экран пустой взгляд. Однако когда звук вдруг стал писклявее и громче, в его глаза стал возвращаться блеск. Медленно, дёрганно, словно ржавый механизм, Наэги начал шевелиться. Он стал лихорадочно моргать, открывая и закрывая рот, пока его разум с трудом улавливал, что он видел перед собой. Наконец, из него вырвалось одно-единственное слово. — К-Комару?