gently and anxious

Глотают слезы фонари,

Впереди целая вечность,

Без местоимения «мы»

      Час спустя       Час спустя Дазай молча поднимается в свою квартиру с пакетом в руках. Не было сказано ни слова по пути домой в такси, ни одна слеза более не прорезала гладко выбритую кожу щеки. Пустота в голове медленно расползалась по телу, заполняя собой грудную клетку и ниже, ниже, достигая пальцев на ногах и руках, поглощая без остатка жизненные силы выбранного ею человека.       Резкий запах бензина заставляет кривить лицо, становится причиной головной боли и пульсации в висках. Кухня в квартире кареглазого исполнителя доживала свои последние минуты, облитая огнеопасной жидкостью. Дорогой паркет блестел от разлившихся на нем луж, мягкая обивка дивана и барных стульев с высокими ножками потемнела от пятен, осколки разбитой от резких движений посуды усеяли собой поверхности стола и кухонных тумб.       Дазай молча стоит в проходе между комнатами и докуривает сигарету, вдыхая едкий дым вперемешку с вонью бензина в уже саднящие легкие. Вторая рука сжимает украденную из офиса мафии бутылку дорогого виски, из которой он отпивал маленькими глотками, пока нещадно опустошал канистру на своей кухне. Не рассчитал количество, не хватило на остальные комнаты, но этого будет достаточно для уничтожения квартиры, что более была исполнителю ни к чему.       Окурок полетел на пол, бутылка со звоном поставлена на тумбу у входной двери. Дазай медленно размотал бинтовую повязку с левой руки, открывая свету покрытую старыми и новыми шрамами бледную кожу предплечья. Щелкнула зажигалка, комок бинтов вспыхнул пламенем и полетел в сторону кухни, откуда по полу тянулся узкий ручеек зловонной жидкости. Дазай невольно засмотрелся на несколько секунд на вспыхнувшее пламя, охватившее интерьер, ловя взглядом отблески огня в лужах бензина на полу.       Отставленная в сторону бутылка вновь легла в ладонь и Дазай приложился к горлышку, делая два последних больших глотка и скривил губы. Уже теплый.       Бутылка полетела в центр кухни, с громким звоном разбиваясь об пол на сотни осколков. Коричневая жидкость растеклась по плавящемуся паркету под громкий хлопок входной двери.       Больше Дазай сюда не вернется.       Спустя еще час он, пошатываясь от влитого в себя алкоголя, поднимается в квартиру Чуи и замирает, остановив взгляд на вещах рыжего в квартире. Если не заострять внимания, никогда и не подумаешь, сколько вещей таят в себе десятки и сотни маленьких воспоминаний, приятных и не слишком. Если повернуть голову вправо от входной двери, уставишься на ровный ряд идеально начищенной обуви на низкой подставке. Поднимешь взгляд выше — три крючка для ключей. Дазай имел привычку высмеивать напарника, когда тот вешал ключи на крючки — зачем, если можно швырнуть на тумбу у двери? Ответом всегда служило раздраженное ворчание, что Осаму может и трусы в духовку забрасывать, только бы избегать всеми силами любого понятия о порядке, что, в общем-то, не было ложью. На крючке посередине одиноко болтается брелок в виде шляпы, что где-то был куплен Дазаем и в шуточной манере подарен Чуе, с намеком на его странную любовь к шляпам. На ключи он его так и не прицепил, оставив висеть на видном месте у входа. Дазай не был против.       Тошнота накатила неожиданной волной, заставив быстрым шагом добраться до раковины и разодрать себе горло едко пахнущей спиртом рвотой. Оперевшись руками на край раковины, пару секунд Дазай тупо пялился на содержимое своего желудка, что медленно стекало в слив густыми коричневатыми струйками. Мерзость. Он сплюнул в раковину и одной ладонью быстро сполоснул лицо и рот, ледяная вода послала по телу мурашки, стекая под рукава пальто и оставаясь мокрыми пятнами на бинтах правой руки, что не были брошены в разгорающееся пламя на кухне другой квартиры.       Дазай тихо выругался, наступив на осколки бутылки на полу. Разбил, пока его рвало в раковину. Хрустнуло стекло под тонкой подошвой ботинка и подошва намеренно надавила сильнее, давая острому краю разорвать тонкий слой кожи и впиться до боли в стопу. Стянув по очереди оба ботинка, Дазай пинком откидывает их куда-то в сторону и медленно шагает вглубь квартиры, кровавой чертой по паркету прокладывая свой маршрут.       Спальня встречает темнотой и тишиной, словно не здесь еще утром два человека пререкались перед зеркалом, выбирая рубашки. Будто не в этой комнате в ярком свете солнца из большого окна Дазай осыпал поцелуями любимое тело и словно не здесь звучали возбужденные голоса, что делали яркий день еще чуточку ярче для них двоих.       Тяжело опустившись на холодные простыни, что не были накрыты покрывалом из-за утренних поспешных сборов, Дазай вглядывается в зеркало напротив, будто в ожидании, что проснется сейчас, а оттуда вновь будут смотреть пронзительно с вызовом голубые глаза. Но смотрят лишь карие, еле видные из-под растрепанных волос на лице, не выражающие ничего, кроме бесконечной усталости от этого дня и этой жизни. Кровь пачкает постельное белье, когда Дазай закидывает ноги на кровать и ложится на спину, молча переводя взгляд в потолок.       Осознание проигрыша никогда еще не давалось настолько тяжело исполнителю, что считал себя гением. Он сам начал эту заведомо провальную игру, позволив себе чувства к Чуе, за что и был жестоко наказан. Мори никогда бы не позволил ему иметь ахиллесову пяту, Дазай всегда это знал, но старательно игнорировал факт, полагаясь на пустую актерскую игру. Хорошие вещи никогда не преследовали Дазая длительное время, что давало повод для беспокойства в последние месяцы, но он так заигрался, что не обратил внимания на опасность, которая нависла над ними двумя так низко, что можно было рукой коснуться, если протянуть. Первую ошибку он совершил, когда упрашивал босса не отправлять Накахару собственноручно казнить Тачихару — ошибка была настолько явной, что еще в тот день у Дазая чесались руки не допускать подобного разговора с Мори. Но он не смог. Не смог освободить свой разум от образа кричащих отчаянием голубых глаз.       Хорошо, что Чуя успел выстрелить в руку босса, что держала тонкую нить жизни Дазая, уперев пистолет ему в горло. Он не хотел умереть от рук того, чьими стараниями погиб единственный человек, что действительно был в силах держать Дазая в этом мире.       Боль медленно завоевывала себе контроль над телом. Привычным решением в таких случаях было вскрыть себе вены, чем Дазай не занимался уже более полугода, позволив собственному сознанию капитулировать перед обеспокоенным за его благополучие Чуей. Дазай задумчиво рассматривает шрамы на руке, пересчитывая раз за разом бледные отметки, напоминания о собственной беспомощности в плохие дни. Чуя никогда не позволил бы довести дело до конца. В последний раз, когда Дазай сорвался после очередной угрозы от босса, именно напарник был тем, кто не позволил скатиться на дно окончательно.       «Если целостность собственного тела перестала иметь для тебя значение, не сложно догадаться, чью сохранность ты теперь ставишь в приоритет».       Босс бросил лишь эту фразу, вызвав исполнителя в свой кабинет рано утром. Дазай резко вскинул взгляд на сидящего перед ним мужчину, мгновенно обрабатывая полученную информацию. Значит, Мори решил добраться и до Чуи тоже.       Звонки и сообщения не дошли до Чуи, о его местонахождении не было известно ничего и никому, кроме босса. В попытке выяснить хоть каплю информации Дазай обзвонил каждого, кто мог иметь хоть малейшее представление о том, куда босс отправил рыжую бестию под предлогом важной миссии.       Сброшенное в тот вечер на пол пальто послужило для Чуи определителем того, что Дазай дома. Для Дазая же оно означало крик о помощи, только вот он уже не надеялся, что кто-либо его услышит. Кровавые разводы на поверхности ванной говорили за него — сдаюсь. Он готов был сдаться в тот день, вопреки всем своим словам о том, что не режет вены до летального исхода, готов был оборвать поток собственных мыслей парой движений лезвия по изуродованной коже предплечий.       Готов был.       Ровно до момента, пока не услышал поворот ключа в замке и привычную брань из прихожей.       Чуя в тот день вернулся домой, а Дазай поклялся сам себе, что это было последней каплей, что предупреждений от босса больше не будет. С хриплым выдохом «Вернулся», рассматривая уставшее лицо под рыжими прядями, он пообещал себе, что оставит Чую и что не станет больше играть на нервах Мори. Хотя бы до тех пор, пока не придумает другой план.       Он бросил обещание самому себе в топку ровно в тот момент, когда Чуя произнес в темноту спальни усталое «кому-то может быть не все равно».       Дазай никогда не жалел, что на его долю выпала именно такая жизнь, он просто не знал и не мог представить себя в какой-либо другой. Он был воспитан методом кнута, долгое время и понятия не имел, что метод такой на самом деле обманка. Он не помнил себя до мафии, не желал вспоминать, сделал выбор один раз и не собирался размышлять о возможностях иного выбора. Желание жить никогда не было его спутником, поэтому долгое время он принимал для себя тягу к смерти, как-то упустив из виду то, что можно существовать и между этими состояниями. Вместе с Чуей он был как раз между. Когда есть причина — выбор очевиден. Пусть это и был всего лишь второй выбор в жизни, который он мог сделать действительно сам. Пусть это и был всего лишь тот выбор, который ему был предоставлен только благодаря первому. Дазай не жалел.       Он отключается на несколько минут, а вновь открыв глаза, понимает для себя, что простыни невыносимо пахнут домом. Резко поднимаясь с кровати и игнорируя боль в порезанной стопе, Дазай находит новую обувь в шкафу. Здесь оставаться он тоже не намерен.       Через полчаса Дазай стоит на крыше дома, старательно игнорируя тяжесть в голове от опьянения и жалких пяти минут пьяного сна. В руках коробка, обернутая синей шелковой лентой, бутылка вина, любимый чокер рыжего напарника и его неизменный черный плащ, что был оставлен сегодня дома. Плащ первым летит на шершавое покрытие крыши, на него Дазай опускает коробочку и чокер, присаживается на край собственного плаща, скрестив ноги. Ветра нет, однако холодный воздух заставляет поежиться.       Несколько минут он смотрит на суетящийся внизу город, слушает шум машин и крики людей внизу. Не представляй, что ты там, не представляй, что ты с ним, не представляй, что вы вместе, не представляй…       Наручные часы мерно отсчитывают секунды, новая сигарета длинными пальцами выужена из пачки. Потерянно оглядевшись по сторонам, Дазай резко бьет горлышком бутылки о низкий бортик на крыше, открывая таким образом бутылку. Красные капли пачкают полы пальто, добавляя к пятнам от крови похожие пятна от красного полусухого. И не отличить. Дазай делает большой глоток вина, что перемешалось с кровью из порезанной неровно отколотым горлышком губы и поджигает непослушными от морозного воздуха пальцами сигарету, через глубокую затяжку выпуская дым в ночное небо над головой.       Пора.       В небо взлетает яркими всполохами салют, окрашивая ночь вокруг в яркие цвета, заглушая щелчок зажигалки от пальцев одинокого человека на крыше. Завернутые в черный плащ предметы горят медленно, но Дазай никуда не торопится, подкармливает огонь бинтовыми повязками, снятыми с руки.       — С Новым годом, Чуя.       Последняя сигарета ложится в ослабевшие пальцы, не с первого раза поджигается почти мертвой зажигалкой.       Еще через несколько минут Дазай шагнет с этой крыши вниз, спиной вперед, навстречу так давно желаемой смерти. Ему не страшно, ему не жаль и не больно. Всю свою боль он оставил с человеком, что умер несколькими часами ранее. В этот раз Дазай не хочет заставлять его долго ждать.