Шесть месяцев с тобой, восемь — без тебя

— Хани, впустишь? — стучится в джисонову спальню Минхо, прекрасно зная, что дверь не заперта, и он может войти не спрашивая. — Хён? Заходи, — прочистив горло, отвечает Джисон, но не открывает — Минхо заходит сам, не забыв тихонько захлопнуть дверь за собой, и застаёт младшего в помятой постели укутанным по самый нос в белоснежное одеяло. Джисон шмыгает, принимая сидячее положение. Снова весь такой уставший, помятый, растрёпанный — у Минхо сердце кровью обливается, хочется этого бельчонка обнять крепко-крепко, шептать, что хён всегда рядом и Хан всегда был и будет любим им. Ли тяжело вздыхает, но не громко, чтобы не беспокоить Джисона. Он садится на край кровати, опуская взгляд на хановы ладони, что как-то тревожно сжимают одеяло, и тихо, шёпотом, начинает: — Фанаты заметили твое смятенное состояние. Грустный и молчаливый, уставший, — перечисляет он, аккуратно касаясь рук младшего, так, будто Хан — драгоценный хрупкий фарфор: одно резкое движение — он превратится в мелкие осколки, вонзающиеся в самую душу. Хан бросает взгляд куда-нибудь, но только не в глаза Ли. — Но ты даже нам не рассказываешь, что с тобой происходит в эти дни. Всё ли в порядке, Джисон? Голос Минхо мягкий, мельком успокаивающий, ласкающий. Но не сейчас. Сейчас он может и такой, но Джисон этого не чувствует. Совсем не чувствует. Ничего не чувствует. Младший закусывает губу, опуская голову ещё ниже, отчего чёлка падает на лицо, перекрывая весь доступ к глазам парня. Минхо внимательно следит за каждым его действием, будто стараясь не упустить какой-то ключевой момент. Джисон тихо выдыхает, понимая, что хён так просто не уйдет. — Я в поря- — О нет, не смей говорить, что ты в порядке, когда это не так! — Ли подрывает с места как ошпаренный, чем пугает и Джисона, и себя. — Послушай, ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё? Знаешь, что я всё пойму, Джисон-и? Минхо находится достаточно близко, чтобы почувствовать дрожь, пробежавшую по телу младшего. Он... боится его? О нет, это определённо не то, чего хотел добиться старший этим разговором. — Джисон? — шёпотом окликает он, пальцем приподнимая вновь опустившийся подбородок парня. — Джисон. — Хён, я правда очень устал. Можешь уйти, пожалуйста? О. Вот как. Джисон никогда не просил Минхо уйти, оставить его одного. Никогда. В таких случаях он обычно просит полежать в тишине, в обнимку. Никак не уйти. Уж тем более между ними никогда не было какого-либо рода секретов. Джисон никогда не молчал о своих чувствах, переживаниях. У Ли сердце всё сильнее сжимается, да так, что глаза понемногу начинают слезиться. Он держит подбородок младшего ровно, но и это не мешает Хану прятать собственные глаза, в которые так норовит заглянуть старший. — Я тебя как-то обидел? — в точку. Хан тут же меняется в лице — с нерешительного на осуждающий. Взгляд ловит глаза старшего в плен так, что Минхо, желавшему минутой назад добиться этого действия от него, становится слегка не по себе, но он, словно под гипнозом шоколадных глаз, не может пошевелиться. — С чего ты так решил? — фыркает Джисон. Минхо замечает, что тот впервые за несколько часов выразил хоть какую-то эмоцию, отличную от печали и отчаяния — гнев. Джисон полыхает в гневе: уши его краснеют, а дышать становится труднее. — Хён, ничего подобного. — Будешь продолжать мне лгать? На твоём лице всё написано, Хани. — Минхо старается говорить мягко и внятно, надеясь, что его голос не дрогнет, ведь это может задеть Джисона. Рассерженный Джисон пугает, как и резкая смена его тембра. — Хён, ты ни в чём не виноват, но, не мог бы ты уйти сейчас? Мне нужно побыть одному. — Хани, я... — Минхо, уйди. Будто нож в спину воткнули, больно. Но Минхо понимает, всё понимает. Проведя ладонью по пушистым волосам младшего, парень томно выдыхает и, сказав что-то наподобие «зови, если что», сползает с постели, направляясь к выходу. Его останавливает внезапный плачь, разнёсшийся за спиной. Джисон плачет. Минхо дверную ручку опустить не может, прикусывая губу. Всхлипы совсем тихие, сдержанные, и Минхо держится, чтобы не расплакаться тоже. Он всё понимает. Но не может оставить такого крошечного беззащитного Джисона. — Сон-и, пожалуйста, — прижав парня к груди и обняв покрепче, чтобы собственная футболка впитала всю влагу, стекающую по румяным беличьим щекам, шепчет Ли, — Джисон, позволь остаться с тобой! Младший лишь сильнее хватается за чужое тело, срываясь на крик, что подавляется чужими тёплыми, но такими холодными объятиями. Он беспорядочно трясет и дёргает одежду Минхо, пропитанную чем-то родным, таким далёким. Джисон пуще задыхается, хнычет, кусая собственные запястья. — Минхо, Минхо, ты же слышишь меня... Минхо, — запинаясь, повторяет тот, — почему, Минхо? Ответь мне, почему?! Старший теряется, ему страшно, страшно за Джисона. Ком в горле не позволяет и слова произнести, а слезы не льются. Будто застыли, превратившись в лёд. Ледяные глаза очерчивают комнату: вот постер из журнала, который Минхо подарил во время одной из прогулок с младшим, вот три рамки с фотографиями, на одной — вся группа на каком-то из развлекательных шоу, на другой — маленький Джисон с мамой, на третьей — Джисон и Минхо в картинной галерее. На тумбочке фотография Минхо, сделанная год назад Хёнджином. Становится ещё больнее. Сердце колит словно иглами, а оно стучит бешено, отдаваясь эхом в ушах. — Хён, почему? Минхо не знает. Не знает, что именно значит это «почему», не знает, как на него ответить. — Я не понимаю, Джи... — Всё ты понимаешь! Футболка стала неприятно липнуть к телу, а рыдания младшего не прекращаются. Джисон бьёт Минхо кулаками, не жалея сил, бьёт и кричит, захлёбываясь в собственных слезах и боли. Бьёт так, что синяки наверняка остались бы, да и перелом костей возможен. Вымещает всё накопившееся за последние месяцы, все чувства, что он испытал. Всё, до чего довел его Минхо. Старший не сопротивляется. Наверное, заслужил. Физическая боль не так мучительна, как рухнувший внутренний мир. Тело ноет, и Минхо кричит, не в силах больше сдерживаться. Футболка оказалась разорвана Джисоном, когда тот тряс старшего, в попытке выбить из него хоть что-то, что поможет найти ответы на его вопросы. Накаченная грудь, руки и ключицы покрыты красно-фиолетовыми синяками, алыми следами ногтей. Шея покраснела, но лицо не тронутое. Не может Джисон испортить его, как бы зол и отчаян не был. — Почему ты просто не умрёшь, чёрт возьми?! — слетает с языка фраза, что так долго Хан сдерживал. Слишком неправильная. Хан застывает, как водой облитый, прокручивая в голове что только что сказал. — А ты хочешь? — усмехается Минхо не мило, но и не агрессивно. Как-то... безэмоционально. Словно произошедшее для него ничего не значит. Он откидывается на подушки, шипя от ноющих костей и больного тела, смахивает слезинки с уголков глаз и пристально смотрит на младшего, который как напуганный бездомный кот мотает головой. — Хён, ты же знаешь, я не это имел ввиду... — Что же тогда ты хотел сказать? Джисон молчит так, будто ничего другого он сказать не хотел. Неправильно. Всё в этом мире не правильно, блять! — Ты всё ещё хочешь, чтобы я ушёл? — молчание, затянувшееся на несколько долгих минут. Голова перегружена мыслями,что как черви-паразиты сжирают организм изнутри. Джисон не знает, что ответить. Как он допустил это? — Минхо-хён, — выдыхает шёпотом он, — мне больно. — Я знаю, Хани. — Я боюсь тебя отпускать. — Ты не обязан. Хан истошно стонет, наполняя комнату новой порцией горьких слёз. Его руки трясутся, плечи содрогаются, Джисон обнимает колени, утыкаясь лицом в них, и сжимается, становясь чересчур крошечным. — Хани, малыш, ты же знаешь, что я люблю тебя, да? Ну же, перестань плакать. — Минхо встать не пытается, опасаясь боли от синяков, что может пронзить его в рандомный момент, но ладонь Джисона своей накрывает. — Что мне сделать, чтобы ты перестал плакать? — Живи, хён, очнись, пожалуйста, — умоляет младший, но Минхо только улыбается, молчит. Это всё нереальное, всё просто сон, просто кошмар, так ведь? Чёрт, нет. Это ёбанная реальность, и Джисону пиздец как плохо от осознания происходящего. — Не молчи, хён, я скучаю. — Хан-а, я же здесь, с тобой. — Ли улыбается, а Джисону эта улыбка нечеловеческой кажется, пугающей. Он чувствует себя ещё более сумасшедшим, хотя куда ещё. — Врёшь! Всё ты врёшь! Говоришь, что рядом, а сам который год в больнице без сознания лежишь! — Джисон бьёт. Снова бьёт, взобравшись на бёдра несуществующего хёна, но сил не осталось. Он злится, сам не понимая из-за чего, плачет, сам не зная почему. Внутри всё кипит. — Восемь месяцев и четырнадцать дней. — хрипит под ним тот, отчего Хан гневается сильнее. — Я, сука, знаю! — Что с тобой сегодня, Хани? И правда, чего это он? Джисон живёт с этим уже полгода, всё было спокойно ведь? — Ты не существуешь, Минхо. Не существуешь, — выделяет он каждый слог. И неясно — действительно ли он говорит это Минхо, или пытается внушить это себе? — Я? — Ли раздражается звонким смехом, от которого у Джисона уши болеть начинают, — Я самый настоящий, Джисон. Ты видишь меня и можешь меня потрогать, ты ведь общаешься прямо сейчас со мной. — привычная кошачья улыбка не сходит с лица старшего, вместо привычного веселья вызывая у Джисона отвращение. — Ты — гребаная иллюзия. — Ещё скажи, что я плод твоей фантазии. — Так и есть! Все вокруг думают, что я наркоман и псих. Никто тебя не видит, кроме меня, Минхо. Никто. Ты не существуешь, я выдумал тебя. — Ты ошибаешься, Джисон. — мягкая ладонь проходится по гладкой шее Хана, пуская мурашки. Он чувствует его. — Я существую, ты меня не выдумал. Я есть, и в моём окружении есть немало людей, которые подтвердят это. Я есть на этих фотографиях, — указывает на стену, — есть в твоей галерее на телефоне. Миллионы стэй знают, что я есть. У меня есть родственники, есть друзья. Они все видели меня, не ты один. — Н-но... — Может быть сейчас меня с тобой нет, но я есть там, в больнице. Может и лежу с кучей трубок и окружён мониторами без сознания, но я живой. — Весь этот разговор я выдумал, ты не можешь говорить то, что хочет сказать настоящий Минхо. Ты — не он. — Возможно, — парень постукивает указательным пальцем по подбородку несколько раз и продолжает, — но кто знает. Да и какая разница? Мы с тобой были неразлучны все шесть месяцев и двадцать шесть дней. Тебе же хорошо со мной. — Мне нужен настоящий Ли Минхо, мой Минхо! Ты — подделка, ты не можешь полностью заменить мне его. — Но его тут нет. Уверен ли ты, что он вообще проявится тут снова? Джисон хочет врезать ему с такой силой, что он окажется глубоко под землёй. Но руки больше не поднимаются, сердце стучит медленнее. — Уйди. Уйди, блять, и не возвращайся! Как же ты меня бесишь! Сдохни, мерзавец, я не хочу больше тебя видеть! Горячие слёзы обжигают щёки хлеще кипятка из чайника, кажется, будто прожигают кожу. Текут не рекой — океаном, впитываясь в домашнюю футболку большого размера. Голос надрывается после оглушительного крика в пустоту. — Мне плохо, во всём виноват ты! Уйди, сдохни, сдохни! Забудь сюда дорогу! Минхо улыбается шире, но плечи его нездорово трясутся. Он встает с кровати и вновь останавливается перед дверью: — А ты, оказывается, сердце разбить можешь. — и уходит. Уходит, как и просил Хан. Джисон только спустя половину минуты ступора понимает серьёзность совершённой ошибки. Слышен хлопок входной двери. Феликс, переступив порог общежития и бросив пакеты с вещами и продуктами на пол, несётся в комнату Хана на крики и плачь, что слышны отовсюду, и трясущимися руками дёргает дверную ручку. — Джисон... — с замирающим сердцем тихо зовёт он, остановившись перед схатившимся за волосы парнем. — Джисон, это я, ты меня слышишь? — Хан кивает пару раз, после чего по его лицу вновь скатываются слёзы. Феликс садится рядом, туда, где сидел Минхо, отчего Джисону легче не становится. Ли обнимает его со спины, укладывая голову Джисона на своё плечо, и перебирает пальчиками прядки светлых хановых волос. — Он ушёл. — Он вернётся, всегда возвращался. — Феликс делает массаж головы, пытаясь хоть как-то заставить друга расслабиться и унять тревогу и боль, распутать запутанные мысли. В его глубоком низком голосе отчётливо слышна забота, веет комфортом. Но Джисон не чувствует ничего, кроме боли, разъедающей нутро. — Он не вернётся, Ликс. Я сказал, что больше не хочу его видеть, сказал, что хочу, чтобы он умер. — Хан разворачивается лицом к Феликсу и утыкается тому в грудь, хватаясь за футболку, как делал это когда-то с Минхо. — Я не хотел, не хочу! — Джисон... Всё хорошо. Он был галлюцинацией, и ты это понимаешь. Если ты перестал видеть его, то, возможно, настоящий Минхо идёт напоправку? — Я не смогу без него, — шепчет Хан сквозь зубы, пока Феликс нежно вытирает его щеки от влаги. У одного из них звонит телефон. — Это Чан, — Феликс берёт трубку, одной рукой продолжая массировать голову уже чуть успокоивавшегося Джисона, чьё сердцебиение слышно даже Феликсу. Тот прижимается к груди Ли сильнее, не желая, чтобы ласки прекращались, и негромко всхлипывает. — Феликс, Минхо умер. Думаю, Джисону пока не стоит говори-