Лакримоза

      За горизонтом вздымался пожар. Горело всё: иссушенные деревья, прошлогодние листья, ближайшие дома. С крыш в небо взметались искры, и красные отблески тут же опадали, превращаясь в черный пепел. Антон смотрел почти завороженно, не смея ступить и шагу. Его окружала огненная равнина. Смертоносная, поглощающая всё на своём пути. Почти убийственно прекрасная.       Эйфория уже прошла. Антон даже задумался, была ли она на самом деле. Обманутый, привороженный, он оказался здесь. Казалось, жару нет конца. Он мог бы тут умереть, но огонь, словно знал всё заранее, не подступал ближе.       Ему было всё равно. Боль, тисками сжимающая грудь, давно отпустила, прихватив с собой разрывающую ярость. Было не плохо и не хорошо. Просто никак.       Снег опадал на одежду, сминался в складках рукавов, заползал в карманы, в которых Антон безуспешно пытался отогреть руки. Пепел долетал лишь изредка, измазывая белое снежное полотно неровными разводами. Будто кто-то макнул кистью в черный и испортил рисунок, после оставив его навсегда. Наверное, это место теперь стало таким же: покинутым своим творцом, забытым в углу вселенной. Там, куда никто не заглядывает.       Антон бы так и стоял на месте, как вкопанный, но сугроб перед ним внезапно стал расти и топорщиться в разные стороны, словно что-то огромное и несуразное хотело выбраться на волю. И он почти не ошибся. Показавшаяся из-под земли лапа заставила его отступить на шаг. Сердце застучало быстрее, но лицо его всё ещё оставалось непроницаемой маской. Он чувствовал страх, граничащий с ужасом, но не мог показать ни одной его крупицы.       — Анто-о-он, — протяжно застонала земля.       Он отошел ещё на шаг, вытаращив глаза. Дрожь пробралась под одежду и стекла по позвоночнику прямо к ногам. Липкий страх и непонимание тенями окружили его со всех сторон. Но стоило Антону приглядеться, и он понял, что тени вовсе не были плодом его воображения. Он не знал, куда смотреть. Из-под земли продолжали тянуться лапы-руки, и без того свисающая кожа обдиралась о мелкие камни, оставляя лишь кости без плоти. Тени становились ближе, чётче, реальнее.       — Не смог укусить луну, — продолжалось завывание. — Трус! Предатель!       Земля вздымалась, как живая. Казалось, лес смотрит на него отовсюду. Пылающий, яростный. Вслед за рукой появилась лисья морда. Антон вгляделся, еле борясь с желанием опустошить желудок. То, что изначально показалось ему лисой, было не более, чем монстром. Некогда мягкая шерсть извалялась комками, поредела, осыпалась лишайными комками и струпьями. Это была Алиса. Как ни странно, он сразу узнал её. Девочку, которая обрекла его на смерть и привела сюда. Больше не было звонкого голоса и бархатного смеха, которые успокоили его ярость. Не было хитрого прищура и лукавой улыбки. Её мягкая курточка распалась на лоскуты и лохмотьями повисла на обезображенном, обглоданном теле. Под кожей двигалось что-то живое, плотное и склизкое. В пустых глазницах копошились опарыши, опадали вниз и тут же принимались пожирать остатки плоти на задних лапах и обрубке былого хвоста.       Антон закрыл рот рукой, почти повалившись на пол от ужаса. В груди клокотало доселе незнакомое чувство отвращения и первородного ужаса. Ничего в жизни его ещё не пугало так сильно, как картина перед ним. Он одеревенел, ноги почти отказывались слушать. Его хватало лишь на то, чтобы обессилено не повалиться на гнилой снег. Сбегать не было смысла. Он понимал, что его поймают. Быстро и без сожалений растерзают на кусочки, не оставив после него ни капли крови.       Тени окончательно приобрели форму, образовав полукруг. Теперь он не смог бы убежать даже если бы мог. Алиса склонилась над ним, выбравшись из зловонной ямы. Тени теперь предстали перед ним существами, ничем не отличающимися от лисы. Такие же костлявые, зубастые, неживые. Словно мертвецы, что выбрались из могил специально чтобы поглазеть на него, напугать, наброситься. Звери, готовые сожрать весь мир.       — Это будет твоей могилой, — протянула Алиса. В тоне её звучало, будто смех, рычание, — если ты такой слабак, что даже не смог... не сумел выполнить такую простую вещь.       Горло у Антона сжалось, он кое-как промямлил надтреснувшим, дрожащим голосом:       — Не смог что?       Гаркающий отовсюду смех взлетел в воздух. Антон был готов взлететь вместе с ним.       — Мальчишка-а, бесполезный ты кусок дерьма! Добудь нам мясо-о.       За спиной клацнули клыки, почти задели беззащитную шею. Цапнули за капюшон, надорвав непослушную шуршащую ткань. Антон сглотнул. Он был достаточно смышлёным, чтобы не дёрнуться от неожиданности. Ещё мгновение, и его голова бы покатилась вниз.       — Куда так спешить, Волчок, — Алиса попыталась нахмуриться, и личинки в её глазах закопошились ещё быстрее. — Не грызи нашего Зайчика. Если не выполнит обещание — мы съедим и его.       — Мясо? — сглотнул Антон, пропуская мимо ушей странную кличку и открытую угрозу. — Н-но, где я...       Алиса перебила его, рыкнув почти в лицо:       — Найди. Добудь. Настоящую, сочную человечину. А иначе, — она ткнула ему в грудь когтистым пальцем, — мы вытянем и съедим всю твою семью. А тебя оставим на закуску.       — Ты-ы будешь смотреть, как я пожираю их кишки-и, Антоша! — рявкнул со спины волк.       — Я выклюю их глаза и заставлю искать друг друга, уху! — сова взмыла справа от него, закрывая небо исполинскими крыльями.       — Вырву каждый сустав и сломаю каждую косточку в их теле! — протянул медведь откуда-то слева.       Антон зажмурился, закрывая уши руками. Они кричали отовсюду. Добавляли всё больше и больше деталей к сценам расправы над его семьёй, и картинки в глазах становились до того отчётливыми, словно действительно происходили прямо перед ним. Голоса закружились над ним, сливаясь в единый несуразный хор. Казалось, кричала сама вселенная, и ни слова больше было не разобрать.       — Я найду! Найду! — отчаянно крикнул Антон, и всё разом стихло.       Он открыл глаза и увидел, как мутные глаза пожирают его взглядами. Выжидающе, словно проверяли на трусость. А после Алиса лишь хмыкнула и всё прекратилось. Они исчезли так же быстро и внезапно, как и появились. О произошедшем напоминал только пейзаж, больше похожий на место недавних разборок. Снег мешался кровавой жижей, вязкой и липнущей к ногам, словно совсем недавно тут произошло огромное побоище.       Лес всё ещё горел, когда Антон нашёл в себе силы расправить плечи и ровно встать на ноги. Он огляделся по сторонам ещё несколько раз, убеждаясь, что остался один. Не было ничего и никого, кроме него самого и звенящего ветра, несущего запах дыма.       Он осторожно сделал несколько шагов, проверяя, может ли ровно стоять на ногах. Медленно двинулся в сторону виднеющегося посёлка. То, что огонь не перекинулся туда с соседней деревни, было почти чудом. Это обнадёживало и беспокоило одновременно. Что ему сказать? Про пожар? Все уже наверняка знают. Антону казалось, что он начался задолго до его рождения. Языки пламени вздымались над верхушками деревьев. Кто-то их поджёг. Скоро дойдёт и до посёлка.       Антон осмотрел себя. Красное пятно на груди, исцарапанные руки и грязная, покрытая сажей одежда. Что, если у него спросят о произошедшем? Ему никто не поверит. Он не может просто пойти и сказать, что непонятные существа приказали ему найти человечину и принести им на закуску. В лучшем случае его посчитают сумасшедшим и закроют в больнице до конца дней. Глядя на свой внешний вид, он побоялся думать, какой вариант станет худшим.       Ботинки увязали в мокром снегу. Густая кровь, размазанная по мыскам, не стиралась. Будто прикипела намертво, став его продолжением. Кое-как он вышел из леса и принялся оттирать пятна чистым снегом. Когда всё стало выглядеть лучше, он перешёл мост через крохотную реку и вышел в посёлок. Тишина окутывала его в неприятный кокон, сплошь состоящий из плохого предчувствия. Нигде не горел свет. Оконные стёкла были выбиты, двери стояли раскрытыми нараспашку. Нечищеные дороги погрязли в снегу. Антон тоже - по самое колено. Штанины уже промокли, но он продолжал идти, разглядывая пустующие дома в надежде найти хотя бы один отклик, единственную живую душу.       Никого не было. Посёлок казался давно заброшенным. Покинутым в спешке, будто все ушли, исчезли в одно мгновение. Страх подступил к горлу и застрял мерзким комком, не давая вдохнуть. Крыши осунулись и нависали, будто старинные ловушки. Антон узнавал некоторые дома. Цеплял взглядом знакомые дворы, мимо которых ходил только вчера. Дискомфорт становился всё сильнее. Ему хотелось закричать, попросить, чтобы все скорее прекратили играть этот сумбурный спектакль и показались на глаза. Но ветер не доносил ни звука. Не было даже птиц. Всё было мёртвым и заброшенным.       Он перецепился через что-то под толщей снега и тут же рухнул на колени, чувствуя, как в бедро впивается что-то твёрдое и холодное. Удивлённо засунул руку в карман брюк и неожиданно обнаружил там Ромкин нож. Внутри всё похолодело. Он забрал его тогда с собой. А если бы он оставил его Роме, то он смог бы защитить себя от чего бы то ни было. От любой беды, какой угодно напасти. Антон был уверен, что он справился бы даже с катаклизмом, если бы только оставил ему этот чёртов нож.       Стало так скверно, что он тут же вскочил на ноги и, кусая от нахлынувшей беспомощности губы, опрометью бросился в сторону Ромкиного дома. Пусть исчезнут все, только не он. Он обязательно должен был выжить, остаться единственным лучом надежды в этом мире, полном противоречий и страхов.       Ноги на автомате привели его к знакомому дому. Такому же пустому, осунувшемуся и безжизненному. Сердце от осознания пропустило удар. Он зашел внутрь, чтобы убедиться, и обнаружил только залежи пыли и пустые комнаты. Всё было таким же, как вчера. Только старым, потрёпанным временем, будто вековым.       Больше у него ничего не осталось. Антон вошел в Ромкину комнату и обнаружил на столе их общее фото, сделанное летом перед восьмым классом. Он взял его в руки и наспех протёр рукавом куртки. Там они стояли все втроём: он, Бяша и Рома. Бяша улыбался своей беззубой улыбкой, держа в одной руке первого в жизни собственноручно пойманного карася. Рыбина длиной с две его ладони тогда брыкалась и зарядила Антону хвостом прямо в ухо. Пока Рома сгибался от смеха, Антон сердито лупил его по спине. Именно в этот момент Полина сделала фото, и Ромке оно так понравилось, что он долго потом выпрашивал его у Полины, потому что: “У Антона тут такая морда, готов смеяться с этого вечно”.       Антон позволил себе еле заметную улыбку. Больше у него ничего не осталось.       Он оставил рамку с фотографией на месте. Он был уверен, что ещё придёт сюда, чтобы восстановить моральные силы. После молчаливых улиц, заметённых снегом, такой родной дом казался почти тёплым. Пусть температура ничем не отличалась от той, что была за окном, внутри его согревало что-то невидимое, почти обжигающее. Возможно, это было горе, которое затягивало его зыбучими песками. Может быть, чувство вины. Антон знал: всё происходило из-за него. Он был виновником происходящего. Он привёл в посёлок монстров, а теперь был готов убить, чтобы спасти свою шкуру.       Он шмыгнул носом, как только вышел наружу. Казалось, снегопад становился только сильнее. Антон протянул голую ладонь и поймал снежинку пальцами. Он растёр её самими кончиками, чтобы осознать: снега нет, вокруг лишь пепел, опадающий белым полотном. Антон накинул порванный капюшон, закрывая лицо от ветра, и побрёл в сторону школы. Через некоторое время её серые очертания закрыли небо.       Сквозь года он начал понимать, как тут всё устроено. Маленький посёлок, к его удивлению, был полон детей. И главным зданием был не Райцентр, как это бывает обычно, а именно их школа. Здесь договаривались о встречах, жители стекались сюда на праздники и собрания, все новости в первую очередь узнавали здесь. Школа была сердцем посёлка. Двухэтажный прямоугольник, выглядывающий задним двором на лес, казался живым. Когда Антон только переехал, школа спала, убаюканная тишиной зимних каникул и предчувствием скорого праздника. Когда начиналась учёба, это место оживало и превращалось в сплошной звук. Утром и после обеда отовсюду звучал смех, в учебное время школа скрипела, скрывая тихие вздохи и стоны уставших от информации школьников. В преддверии лета она расцветала вместе с деревьями и окрашивалась в теплые оттенки зелени и закатов.       Сейчас она превратилась в покойника. Она перестала дышать в тот момент, когда последний человек покинул её стены. И, хоть Антон зашел внутрь, мягко толкнув незапертую дверь, она так и не возродилась. Наверное, его одного было недостаточно.       Под ногами захрустело битое стекло. Двери в классы были открыты нараспашку. С обросших трещинами стен сползла краска. Антон проверил несколько классов, но обнаружил в них только неровно расставленные парты и слетевшие со стен портреты выдающихся людей. Тогда он пошел к самому ядру, туда, где обычно собирались все вокруг.       На первом этаже, там, где холл разделялся коридорами на два отдельных крыла, висела доска с расписанием. Рядом с ней по обычаю примостилась поменьше: для новостей. Но сейчас расписание выглядело крошечным листком в сравнении с тем, сколько известий нагромоздилось на стене.       Бумаги почти выцвели. Они наслаивались одна на другую, образуя сумбурный барельеф из сотен криков о помощи. Сердце Антона болезненно сжалось в груди, когда на глаза стало попадаться всё больше и больше объявлений о пропаже. Чужие, незнакомые и в то же время близкие лица смотрели на него чёрными провалами глазниц, растёкшейся краской улыбались и грустили, а слова о исчезновении бурлили на самом дне сознания. Учителя, продавцы, работники местной лесопилки, сторожи, ученики, чьи-то дети и родители. Их было не просто много. Здесь был каждый. И без исключений они осуждали Антона. Это всё из-за него и его глупости. Если бы не Антон, они бы выжили. Он мог бы исчезнуть, чтобы было проще, но взамен исчезли остальные.       “Вот как, — подумал Антон. — Остался только я и звери.”       И ужаснулся.       Это похоже на кошмар.       Он мазнул осоловелым взглядом по измученным портретам. Здесь была Катя. Они не поладили с самого начала, потому что чужакам тут доверять было не принято. Антон помнил, как первое время они собачились по любому поводу, а противная староста жаловалась на него классному руководителю из-за каждой мелочи. Были слухи, которые заставляли Антона краснеть от злости и смущения, а особенно от того, что ничего из сказанного Катей не было правдой. Она всегда смотрела свысока, боялась испортить репутацию тем, что даже постоит рядом с несуразным, нескладным Антоном. Иногда Катя уставала от своей роли, и тогда Антон мог говорить с ней, не боясь напороться на очередную язвительную шутку или вскользь брошенное оскорбление. Именно в один из таких моментов затишья и распустилась их робкая, слабая дружба. Глядя на Катину улыбку сейчас, Антон мысленно пронёсся сквозь все года, что провёл с ней бок о бок. Мимо дней, в которые понимал, что Катина напускная грубость была не более, чем защитным механизмом, скрывающим ранимую, болезненную сердцевину.       Антон погладил листок с её именем, царапнув ногтем грязную точку, и сел прямо на неопрятный, заваленный мусором пол. Он поправил очки, так и норовящие сползти с переносицы, и принялся рассматривать дальше.       Он выцепил взглядом лицо Полины. Нежная, невесомая Полина, ставшая в этой дыре чуть ли не первым его другом. Она казалась хрустальной, только дотронься — и рассыпется тут же. Но это было лишь на вид. Все знали, что под оболочкой невинной доброты прячется стальной характер; бесстрашная, почти отчаянная натура. Невольно Антон улыбнулся, вспоминая, как поначалу спутал восхищение с влюблённостью. Краснея при ней, он открывал ей самые потайные уголки души. И спустя годы, давно осознав, что относится к ней лишь как к крепко любимому другу, именно ей он первой рассказал свой секрет, повлёкший за собой череду ужасающих последствий. Но он винил лишь себя. Полина никогда не желала ему зла. Скажи он всю правду сразу, ссора состоялась бы раньше, а не по факту. Он мог доверить это только ей. И пусть после того разговора всё начало идти наперекосяк, а их компания медленно раскалывалась на крупные осколки, он не жалел. В голове, конечно, поселился червячок сомнений. А что, если именно тогда всё начало идти к тому, что он оказался один среди снежной пустоши, в безжизненном посёлке, потерявшем всех жильцов? Но он быстро отогнал эти мысли подальше. Сделанного не воротишь.       Пальцы начинали дрожать. Хотелось согреться хоть чем-то, найти спички или зажигалку, устроить костёр, но всё ещё горящее пожарище на горизонте вызывало лишь опасения. Он может сделать лишь хуже. А если подойти ближе, окунуть руки прямо в огонь, согреть само естество, сгореть, но знать, что он не сделал ничего плохого?       Антон тут же дёрнулся, как от пощёчины. Эгоист. Даже сейчас он продолжает думать лишь о себе и о том, как его пожирает вина. Ни одна из этих мыслей и затей не поможет спасти живых людей, не найдёт давно пропавших, не вернёт время вспять. Конечно же. Чего он вообще ожидал.       Рядом с фотографией Бяши, тянущего лыбу, значилось серьёзное и непривычное “Игорь Будаев”. На мгновение Антон подумал, что спутал людей, но потом понял, что это и было настоящим именем друга. За долгие годы эта кличка настолько прилипла к другу, что казалась единственной истиной о всегда шебушном, взвинченном парнише. Антон невольно провёл аналогию его имён с реальностью. Бяша был весёлым, без устали смеющимся над собственными шутками и не замолкающим ни на секунду. Он был главным заводилой, с его лёгкой подачи начинались самые внезапные и запоминающиеся приключения на их малолетние головы. Обижался он недолго, прощал почти сразу же, а негативные эмоции прогонял одним видом. Игорь был нелюбимым сыном, избитым и израненным морально и физически, уставшим от жизни. Безэмоциональным, полным страхов, но тихим и понимающим. Молчащим о чужих грехах и не прощающим плохих слов. Он смотрел исподлобья и глаза у него казались совсем старческими, будто видавшими многие и многие жизни. Кто из них был настоящим, никто точно не знал. Возможно, даже Ромка, с детства росший рядом с ним.       Ромка, кстати, тут тоже был. Его угрюмый взгляд смотрел в самую душу, и Антон невольно переместился с места на место, убедившись, что Рома смотрит ему прямо в глаза, откуда бы Антон на него ни взирал. Рома выглядел обычным и чуждым одновременно. Антон замер, рассматривая волчий прищур и по-взрослому серьёзно сжатые губы. Его выражение лица было смутно знакомым, уносящим в далёкое прошлое, в котором Рома бросал на него недобрые взгляды и недовольно скалился улыбками, не предвещающими ничего хорошего. Тогда Антон ещё не знал, что достаточно лишь одного разговора, чтобы изменить всё в корне. За ничтожный десяток минут Антон в глазах Ромы превратился из приезжего хлюпика в “ровного пацана”, с которым можно знакомство водить и делать дела. Сначала Рома казался простым хулиганом, не имеющий за душой ничего, кроме нецензурной брани и приступов агрессии. Но их первая и последняя стычка, закончившаяся задушевной беседой, открыла глаза на то, что не было в мире абсолютного зла, коим Антон считал Рому изначально. Он был по-своему несчастным, в некоторой мере душевным и заботливым. Но делал это всегда втихаря, будто боялся, что его засмеют за любое проявление человеческих чувств. Антон был его лучшим другом, и это было взаимно. Он видел, как Рома злился, искренне смеялся, задыхался от ярости, неловко мялся на месте и даже плакал. Слёзы его Антон видел один лишь раз, и именно тогда они серьёзно поссорились.       Антон неосознанно почесал подживающую рану на подбородке.       Это была их последняя встреча.       Не разозлись он тогда, что было бы? Они могли поговорить спокойно, как это бывало обычно, но именно тогда Антону так надоело оставаться принимающей стороной конфликта, что он взорвался. Он всегда спокойно слушал оскорбления, дышал медленно и спокойно, а после первым шёл на перемирие, извинялся даже если вины его не было, но сохранял мир в их хрупких и одновременно крепчайших взаимоотношениях. Потому что он был здравомыслящим. Но обычно холодный разум его подвёл, стоило Роме надавить на больное. Тогда Антон и сорвался с цепи, тогда в ярости ушёл, пообещав, что больше с ним не свидится. Да вот так оно и произошло. Под рёбрами снова кольнула совесть. Если бы он успокоился и вернулся обратно, чтобы поговорить нормально, этого бы не случилось.       Чтобы снова не впасть в пучину всепоглощающей ненависти к себе, Антон поискал глазами свою семью. Он отвлёкся тут же. Искал долгих несколько минут, даже подорвался на ноги, чтобы поддеть новые объявления и вернуться к более старым, но так ничего и не нашёл.       И тогда настоящая, светлая надежда наконец поселилась в его душе и крепко осела на её стенках, облепив нутро легким чувством предвкушения. Конечно же, их тут не было. Они наверняка были в порядке, потому что никто в здравом уме не сунется к их дому, скрытому лесной гущей. Он тут же вспомнил слова лисы о том, как они вытащат его семью. Сейчас эта угроза уже не вызывала такой незыблемый ужас, ведь они хотя бы здесь, совсем рядом, живые и невредимые. А защитить их он уж точно постарается. Расскажет всю правду, а они точно его поймут. Возможно, когда-то он даже наберётся смелости и признается, что они все оказались запертыми в этом проклятом и забытом всеми богами месте именно из-за него. Но это потом, когда он станет сильнее, свободнее и смелее. А сейчас он побежит к ним, ругая себя за то, что не подумал об этом сразу же после разговора с монстрами.       Ноги несли его по сереющим улицам. Темнота нависала над ними тяжелым куполом. Казалось, можно протянуть руку и сорвать луну, спрятав её в карман. Страх уже не был таким настойчивым, а ужас не вызывал болезненную тошноту. На горизонте полыхало золотом, и вид этот захватывал дух до полного восторга. Дома пролетали мимо, кричащие открытыми пастями дверей. Пялились распахнутыми в ужасе окнами, но Антону было всё равно. Он бежал, не обращая внимания на перехватывающее дыхание и огромные сугробы, норовившие утянуть его за ноги прямо под землю.       Мост проскользнул мимо, крошечный и неважный. Лес закрыл небо верхушками деревьев, погружая мир во тьму. Антон перевёл дыхание и вышел на поляну, откуда виднелся его дом. Он был целым. В окнах не горел свет и на снежном покрывале он выделялся, как чёрное нечто. Медленно, почти опасливо Антон приближался, пока не почувствовал, как ветка хлестнула его по плечу. Обернувшись, он её не обнаружил.       Зато напоролся взглядом на Алису. Ту самую, что помогла ему привести голову в порядок и успокоила бешено бьющееся от злобы сердце. Она выглядела так же, как в их первую и последнюю встречу. Безупречная, покрытая переливающейся золотом шерстью маска, лукавая улыбка, аккуратная курточка и хитрый взгляд. Все слова тут же застряли в горле, когда она обратилась к нему, словно ужаса, произошедшего несколько часов назад, никогда не существовало.       — Туда ещё нельзя, — засмеялась она. — Тебе не стоит к ним приходить пока. Если, конечно, не хочешь их напугать своим видом, Антошенька.       В голове перемешались мысли. Если это та самая Алиса, то кто же тогда погрузил его в отчаяние днём? Неужели это всё было бредом его помутившегося разума? Но всё было слишком настоящим, чтобы быть выдумкой или галлюцинацией.       Он нахмурился. Этой Алисе он доверял.       — Почему нельзя? Я хочу проведать семью.       Возможно, такой взъерошенный Антон вызвал в Алисе давно забытое чувство щемящей жалости. Она протянула к нему облачённую в перчатку руку и потрепала по шапке, почти сбивая её с головы.       — Глупенький. Такие тут правила.       Антон невольно зарделся от её слов. Это не было оскорблением. В её голосе чувствовалось тепло, почти заботливо греющее его промёрзлые кости.       Она тут же продолжила, чувствуя, что Антон готовится задавать вопросы:       — Мёртвое — к мёртвому, живое — к живому. Они ещё не готовы. Пока они не будут видеть в тебе прежнего Антона, — Алиса вздохнула и на секунду показалось, что она Антона жалеет. — Я сама приведу тебя к ним, когда наступит время.       Антону показалось, что он увидел в её глазах теплый блеск. Но это лишь на секунду. Вздохнув, он развернулся на месте и молча направился обратно к посёлку. Ночь понемногу опускалась ниже, первые звёзды несмело засияли то тут, то там. Совсем скоро станет трудно даже рассмотреть собственные руки. И пока этого не случилось, стоило поспешить.       Алиса не отставала от него ни на шаг, мягкой беззвучной поступью ступая вслед за ним. От чего-то Антону не было неуютно. Тишина убаюкивала. Алисе хотелось доверять. Раньше она хитрила и не договаривала, лукавила и увиливала от вопросов, но точно ни разу не солгала. Призадумавшись, он пришел к выводу, что лиса уж точно знает о происходящем больше него. И когда придёт время, он обязательно узнает у неё всё, что так сильно волнует. Но не сейчас. Антон чувствовал, что сегодня все его вопросы останутся без ответов.       Они шли сквозь лес, и он будто расступался, открывая новые неизведанные дороги, безупречно чистые, мягкие, ведущие напрямик к посёлку. Алиса без умолку щебетала о какой-то ерунде, понятной только ей, а Антон, увязший в собственных мыслях, давно перестал обращать на неё внимание.       Антон шмыгнул носом, и тут же понял, что холода он не чувствует. Он тут же остановился.       — Что, неужели понял? — она качнулась с пятки на носок. — Тепло тебе?       — Да, — удивился Антон, — но почему?       Алиса засмеялась, и смех её разнесло ветром по округе. Она протянула руку вверх, где ночное небо загоралось от новых звёзд, и дотронулась к одной из них, оставив на перчатке глубокий синий развод.       — Долго же ты думаешь, — она схватила рукой одну из звёзд и протянула Антону. Он проигнорировал её подарок. — Здесь всё принадлежит нам. Весь мир живёт только для тебя.       Антон поправил очки и покачал головой. Стало почти смешно. Он больше не верил в сказки, как бы реально они ни выглядели. В детстве его фантазия рисовала перед глазами картинки прочитанного, граничащие с галлюцинациями. И пусть сейчас всё казалось настоящим, он знал, что стоит ему только моргнуть, и мираж рассыпится, как карточный домик; один из тех, что он собирал с Ромой на скучных уроках за последней партой.       — Хватит тебе уже, Алиса.       Лиса лишь беззлобно хмыкнула.       — Недоверчивый ты, Антоша. Но это даже не удивительно. Я таких уже видала. Один в один наш Зайчик.       Стоило только зажмуриться — и реальность пошатнётся, Антон снова окажется в своей кровати, проснётся после очередного реалистичного сна, тут же услышит топот Олиных ножек, мамину напускную ругань и отцовское бормотание. Потом он снова вернётся в школу, будто ничего и не было. Нужно было лишь уснуть и снова проснуться.       — Прекрати, а. Я так устал от всего, Алиса, — тело действительно стало тяжелым и тягучим, словно патока. Сонно моргнув глазами, он обессилено опустился спиной прямо на теплый снег. — Сколько вообще было этих твоих Зайчиков?       — Скоро всё узнаешь. А пока спи, — она погладила Антона по щеке, — и думай, как выполнить обещание.       Антон глухо угукнул, даже не слушая её слов. Он почти провалился в дрёму, когда почувствовал прикосновение. Алиса склонилась над ним и положила горячий осколок звезды прямо на лоб. Лес зашумел, небо полукругом склонилось прямо над лицом. Ночь опустилась на веки, словно сегодняшний день никогда не существовал.       Последнее, что Антон увидел - как лежит в Ромкиной комнате прямо на застеленной кровати, а Алиса осторожно склоняется к его уху. Она шепчет что-то, о чём он никогда не вспомнит, а после исчезает.       Снов больше не было.

Антоша