Лакримоза

      Они похоронили пустой гроб.       Рома заглянул в яму, и в груди поднялись смешанные чувства. Он знал, что там пусто, и от этого становилось только хуже. Прошло два месяца со дня пропажи Антона. Теперь казалось, что пролетела целая вечность. Казалось, все уже сдались в тщетных попытках его отыскать. Роме стало дурно от этого простого осознания. Он слышал о случаях исчезновения детей, и тогда родители искали их годами, не сдаваясь и надеясь на лучшее. Рома бросил взгляд на Петровых и его почти стошнило. Они отказались от собственного сына так быстро, что омерзение стало только сильнее.       Его заочно похоронили. В деревяном гробу, слишком простом и несуразном, никого не было. От этого становилось даже смешно, в самом плохом смысле. Под куртку забирался холод, и Рома подумал, что теперь зима навечно поселилась в его душе. Ушел не только Антон, но и всё хорошее, что он привносил в жизнь других людей.       Теперь Рома был обречён на вечные скитания вокруг промозглой могилы. Если сдались остальные, он будет прилагать только больше усилий.       Ромка оглянулся на Петровых ещё раз. Карина выглядела остекленевшей. В ней не выражалось ни горя, ни сожалений. Её глаза были абсолютно сухими, а нос краснел лишь от кусачего мороза. Она прятала ладони в рукавах своей массивной шубы, поджимала губы, словно одно только нахождение здесь становилось для неё пыткой. Будто ей не нравилось на кладбище лишь из-за близости к другим мертвецам, а не из-за осознания того, что её родного сына больше нет.       Рома помнил её другой. После переезда в их семье были неурядицы, но простая и спокойная жизнь со временем помогла найти взаимопонимание и утерянную любовь. Рома любил приходить к Антону домой и говорить с Кариной об успехах в школе. Ему нравилось, как нежно она смотрела на него и гладила по волосам, когда хвалила за очередное улучшение оценок. Он любил её еду и в глубине души считал второй матерью. Когда-то он надеялся, что она тоже считает его за своего второго сына.       Но теперь, видя её реакцию на происходящее, он чувствовал лишь давящее разочарование. Всё хорошее разом забылось, стёрлось из его памяти навечно, будто последних четырёх лет никогда не существовало. Осталась только жгучая обида и горе, застревающее в горле раскалённым шаром, не дающим дышать.       Борис Петров никогда не был ему близок. А последние несколько месяцев до случая с Антоном он и вовсе стал отдаляться ещё сильнее. Рома не знал всех их семейных секретов, но понимал: между ними что-то случилось. Отец больше не подвозил Антона до школы по утрам, когда ездил на работу позже обычного, не клал ему на плечо руку в ободряющем жесте. Он перестал говорить дома, если Антон находился с ним в одной комнате. Рома, рано потерявший отца, раньше Антону завидовал, но теперь становилось почти больно. Если бы папа был жив и точно так же стал его игнорировать, что бы чувствовал Ромка?       Поэтому он мог понять опущенное настроение Антона. Он видел, как тот потухает на глазах, но ничего не спрашивал, зная, что чужие тайны его не касаются. Рома никогда не спрашивал, если понимал, что это не его дело. Он был готов выслушать и поддержать, при необходимости дать совет, но никогда не лез сам. Сейчас он немного корил себя за эту черту. Он помнил, каким упёртым был Антон. Спроси Рома, случилось бы всё? Ответов больше не существовало.       На Олю ему было страшно смотреть. Рома любил её, словно собственную сестру, и видеть потухшее пламя в её глазах было физически больно. Рядом с ней всегда становилось спокойно и легко, будто малышка своим светом затмевала всё плохое, что могло происходить в его жизни. И, глядя сейчас в её заплаканные глаза, видя её истерическое отрицание, Рома сам был готов разрыдаться, лишь бы забрать себе хотя бы частичку её боли.       Он отвернулся, сцепив зубы. Видимо, надежда осталась только у Оленьки. Лишь она не верила в то, что Антона больше нет. Она будто знала то, чего не знали остальные. Она кричала и брыкалась, умоляя не хоронить её Тошу. Надежда, что он найдётся, оставалась только у той, кто поддерживал Антона всю его жизнь.       Найдут. Обязательно найдут. С дырой в животе, разорванным телом или без головы.       От собственных мыслей Рому повело в сторону. Мало ли чего могло произойти. Антон убежал в лес, где водится куча разных тварей, готовых защищать территорию или полакомиться незнакомцем. Не знающих жалости и чувствующих лишь всепоглощающий голод.       Картинки всплывали в голове одна хуже другой. Рома сжал кулаки, пытаясь отогнать ужасные видения, и уже начал злиться сам на себя, как почувствовал на спине обжигающий взгляд.       Бяша смотрел на него почти тепло, будто затянувшегося между ними неловкого молчания никогда не существовало. Первое время Роме было не до признаний. Кроме пустоты и волнения в нём ничего не было. А после стало страшно. В детстве Рома боялся потеряться в бескрайней тайге, потом боялся проиграть и потерять всё, что наживал собственными стараниями долгие годы. Но никогда раньше он не боялся серьёзных разговоров. Вина поглотила его настолько, что он отдалился от друга резко и необъяснимо. Он знал, что Бяша никогда его не осудит, понимал, что, возможно, нет его вины в том, что Антон пропал именно после их ссоры. Но мерзкий червячок копошился в груди, а в голове кто-то гадко нашёптывал о том, что от него отвернутся все, кого он знал.       Хотя, кому он вообще врал. Рома понимал, что все и так уже отвернулись от него. Но он хотел ухватиться хотя бы за эту возможность и, будто запрыгивая в последний вагон уходящего поезда, признаться. Этот ненароком пойманный взгляд позволил Роме собрать в кулак остатки смелости. И как же смешно было с самого себя. Раньше ему было такое не знакомо.       Сегодня Рома был готов поговорить. Без увиливаний и секретов, а открыто и честно. Бяша сделал первый шаг, хоть они отдалились по вине Ромы, и теперь эту возможность он терять не намерен.       Когда священник закончил отпевание, наступила пора прощания. Рома дождался своей очереди, нетерпеливо топчась по рыхлому, почти мокрому снегу, и подошёл к развороченной яме, вырытой в промёрзшей земле.       Холод кусал лицо и не прикрытые руки, облизывал распахнутую шею и пробирался внутрь, оседая где-то внизу живота. Рома воровато оглянулся по сторонам, убедившись, что никто на него не смотрит, и быстро бросил горсть земли на закрытый гроб.       — Ты всегда был добрым, — Рома усмехнулся себе под нос, присев на корточки. — Я помню, как ты любил говорить, что единственный здравомыслящий среди нас. И где оно сейчас? — он смахнул слёзы, которые невесть откуда застыли в глазах. — Мне тебя так не хватает. Ты был мозгом нашей команды Вольтрона. Ты бы придумал, что нам сейчас делать.       Он встал, не отрывая взгляда от молчаливой земли.       — Возвращайся скорее. Я буду ждать тебя, сколько бы ни прошло времени. Сделаю всё, что попросишь. Только...       Только вернись.       Остаток фразы застрял у него в горле. Казалось, стоило ему сказать вслух то, что давно покоилось у него в голове, как плотину прорвало. Его словно огрели по голове и заставили снова дышать. Рома представлял себе мысленный образ Антона, и тот был настолько реальным, словно был готов ответить на его слова. Но не было ничего, кроме молчания.       Теперь даже мысленно называть его имя стало чем-то запретным. Рома знал это, и всё равно продолжал его звать. Возможно, он надеялся, что Антон услышит его, где бы он ни был.       Тиски в его груди постепенно стали спадать. Было легче, чем вчера или неделю назад. Конечно, он всё ещё не мог отпустить происходящее. Даже наоборот: стоило ему сбросить с себя часть терзающей вины, как осознание настоящего накрыло его только сильнее. Рома всегда был дураком, не умеющим думать головой.       На плечо опустилась чья-то рука. Хватка была крепкой, уверенной, но в то же время слишком знакомой. Бяша кивнул ему и незаметно отвёл в сторону, так и не отпуская руки.       — Подкосило нас, конечно, на.       Рома лишь невесело усмехнулся, вскидывая голову к серому небу. Непогода усиливалась. Из мрачных туч сыпало не то мелким снежным крошевом, не то дождевой мрякой. Такую погоду он ненавидел больше всего. Весна всегда казалась ему неполноценной, проходящей мимо. Не холод и не тепло, а так, непонятное месиво из переменчивой температуры и странных осадков.       — Поговорим? — предложил Рома, указывая подбородком в сторону посёлка. Бяша только пожал плечами и ступил за ним следом.       Темнота в голове и душе потихоньку рассеивалась. Рома даже с трудом верил, что бросил друга одного и игнорировал почти два месяца, увязнув в собственных страхах и переживаниях. У Бяши тоже никого не было. Ему тоже было больно. Кто же поддержит его?       Он выглядел измученным. Словно не спал несколько дней. Обычно вздёрнутые в улыбке губы сейчас искривились в уставшей гримасе. Под глазами залегли глубокие тени от бессонницы и наверняка постоянных мыслей. Рома в который раз мысленно отвесил себе затрещину. Как он мог оставить друга одного в таком состоянии? Разве таким он был? Трусом, сбегающим от проблем и разговоров, как только случится первая сложность.       Бяша был прав. Их действительно подкосило.       Они сразу направились к Роме домой, обходя толпу людей на кладбище. Рома в последний раз окинул их взглядом, подмечая, что людей было не просто много. Здесь собрались почти все жители. Это даже не удивительно. Антон поначалу казался отрешенным и не от мира сего. Странным приезжим, чужаком, не знающим их устои и лезущим со своими собственными. Но время расставило всё по местам, и Антон влился в жизнь посёлка, как будто жил тут всегда. Его знали все бабушки, наигранно злясь, когда он вместе с Ромой и Бяшей воровали у них малину, чтобы отдать Оле. Он нравился учителям, схватывая учебную программу на лету и всегда предлагая свою помощь. Родители учеников тоже любили его в каком-то смысле. Он стал для многих другом, товарищем, и его маленькие странности лишь помогли влиться в компанию, как своему. Он был настоящим, открытым, ослепляющим.       И теперь их всех объединяло общее горе. “А если бы это был мой ребёнок?” — думали они. И поэтому пришли сюда сегодня. Казалось, в происходящем не участвовали только сами Петровы, но у Ромы больше не было желания даже смотреть в их сторону.       Дорога прошла в тишине. Только ветер завывал над ухом и норовил залезть под одежду, чтобы украсть хотя бы частичку тепла. Рома был не против, только тепла этого в нём почти не было. Делиться было нечем.       За поворотом показался его дом. Он казался непривычно тихим и незнакомым, словно там давно никто не жил. Ночная непогода раскрыла двери гаража настежь, показывая его нелепое нутро. Рома на автомате закрыл его и подпёр куском кирпича, напоследок окинув взглядом старую отцовскую машину, накрытую циновкой и стоящую без дела. Дверь в дом была не заперта.       Коридор встретил их тишиной. Мама была на дежурстве, и этот факт сейчас Ромку даже порадовал, совсем немного. Не было неожиданных слушателей, которые могли тоже в нём разочароваться. В его комнате по обычаю стоял собачий холод. Рома сразу же включил обогреватель и, не снимая верхней одежды, сбросил со стула вещи, чтобы Бяша мог присесть.       Бяша смотрел в упор. Пытливо, выжидающе, но смиренно. К некоторым разговорам нужно подготовиться морально. Он это знал, и дал Роме столько времени, сколько требовалось. И за это понимание в деталях Рома был благодарен, как никогда.       Рома перевёл дыхание. Собрался с мыслями. Растрепал ладонью волосы на затылке.       Признался:       — Мне нужно тебе кое-что рассказать.       Бяша кивнул. Попросил продолжить.       — Я даже не знаю, с чего начать, — неловко хохотнул Рома и тут же замолчал. — Давай с самого начала. Помнишь, как ко мне подходила Полина за пару недель до пропажи Антона?       — Да, — не понял Бяша, но всё равно уверенно кивнул. — И что она тебе сказала, на?       — Антон ей сказал, что они переедут весной в город. Снова. И вот отсюда ноги растут, понимаешь?       Бяша не понял. Так и признался.       — То, что Антон сейчас пропал. Это всё очень тупое стечение обстоятельств. Но, я думаю, что в этом виноват в основном я.       — Так-так, Ромка, на, придержи-ка коней, — Бяша тут же его перебил, выставив руку вперёд для пущей уверенности. — Это тут вообще при чём? И Полина тоже. Хватит уже метаться, нормально скажи.       Рома сглотнул. Вот как знал, что нужно было подготовиться заранее. У него всегда были проблемы с тем, чтобы признаться в чём-то. В том, что это он разбил окно в спортзале, что это он погнул калитку возле дома. Признаться в своей вине. В своей любви. В правде.       И даже сидя перед Бяшей, которого он взаимно знал как свои пять пальцев, становилось сложно собрать буквы в слова. Особенно спустя два месяца молчания. Казалось, всё так же, как и раньше. С таким же близким Бяшей, но в груди что-то мерзко ворочалось, колыхая волнение от края до края. Рома поудобнее умостился на кровати и ещё немного помолчал, подбирая слова. Видимо, так дело и правда не пойдёт.       И тогда он начал говорить. От корки до корки, с самого начала, если не раньше. Поначалу неловкость сдавливала его горло, но с каждым новым предложением потихоньку ослабляла хватку, давая говорить более свободно и открыто. Он прерывался лишь чтобы глотнуть побольше воздуха или на Бяшины уточняющие вопросы. Почти под конец своей маленькой исповеди, почти не выдержав, он подорвался с кровати и стал расхаживать по комнате из угла в угол, нервно вскидывая руки и злостно размахивая ладонями. Бяша увернулся только раз, чтобы не получить по лбу без причины.       — Ну, и вот поэтому я молчал всё это время, — Рома вдохнул, закончив, словно не дышал весь рассказ. — Я сначала не собирался сливаться, ты же понимаешь. А потом завертелось всё, ещё эти допросы, Тихонов этот дебильный. В итоге не смог. Стало страшно, что ты будешь на меня смотреть так же, как и он.       — Ромка, на, дебил ты, конечно, — возмутился Бяша и тут же увернулся от прилетевшего подзатыльника. — Я же тебе не лейтенант. Ходил, значит, думал, что за херня тут творится, от тебя ни слуху ни духу, на, а ты себе напридумывал такого.       — Ой, Бях, заткнись? Сам не лучше, — Рома насупился. Почти обиделся, как в старые добрые. Но тут же засиял, улыбаясь по-настоящему. — Видел бы ты свою рожу вообще. “Я такой несчастный! Мне так грустно, утешьте меня!”       Бяша тут же завозмущался. И сейчас, за этой шуточной потасовкой, Роме стало так легко, словно друг одним своим присутствием забрал часть его проблем. Оставались ещё нерешённые вопросы, но теперь хотя бы были силы на то, чтобы с ними разобраться.       — Я думаю ещё сегодня сходить к Петровым, — шмыгнул носом Рома, когда они заключили перемирие после обмена тычками и пинками. — Как думаешь, они меня хоть на порог пустят?       — Тётя Карина тебя с крыльца пошлёт, на. А потом столкнёт, — поддержал его Бяша. — Ты же видел, как они сегодня все выглядели. Самое время чтобы поговорить, на.       Рома только угукнул. Бяша был прав, но страх не успеть его не отпускал. Он знал, что Антон с семьёй должны были переехать весной. Стоял конец марта, и этот эфемерный переезд теперь вырисовался чёткой картинкой, маяча перед глазами, как красная тряпка. Рома догадывался, для чего устроили эту показуху с похоронами. Видите ли, они отпустили Антона со спокойной душой, чтобы теперь им ничего не мешало махнуть на всё рукой и умчать из посёлка на всех парах в новую жизнь. Так что их переезд был лишь делом времени, и Ромка понимал, что счёт идёт уже на дни.       Бяша ушёл после ещё нескольких часов разговоров, будто собирался заполнить этим днём всё двухмесячное молчание. Он успел дождаться Ромкину маму и поесть её сырников, прежде чем сбежал домой под предлогом домашних дел.       Ромка знал, что дел никаких нет и Бяша хотел пробраться домой, пока там никого нет, чтобы своровать продуктов и тёплой одежды перед очередной ночёвкой в сарае. Но говорить ничего не стал. Лишь мысленно приготовился к ночному визиту. Так, на всякий случай.       Когда на часах перевалило за шесть вечера, он стал собираться. Торопливо натянул приготовленные заранее вещи, чтобы выглядеть опрятнее, чем был на самом деле, и убежал в сторону леса, когда начало смеркаться.       Дом Петровых встретил его горящим светом во всех окнах и тихим звоном посуды на кухне. Внезапно стало не по себе, до подкосившихся ног. Рома медленно пошёл к такому знакомому дому, с каждым шагом пытаясь отстрочить неизбежное. Он был готов к этому разговору, но в то же время ком стоял в горле так крепко, что становилось трудно дышать. Волнение заставляло его сжимать ладони на груди и сгребать куртку в охапку изо всех сил.       Будто сейчас оттуда что-то выпрыгнет и ускачет от него в самую чащу леса.       Но это пустяки. Перед глазами выросла дверь, словно появилась из ниоткуда. Рома сглотнул, как перед казнью, и постучал. Внезапно в доме всё затихло. Были слышны лишь тихие, торопливые шаги. Карина открыла дверь и посмотрела на Рому пустыми глазами.       — Добрый вечер. Можно с Вами поговорить? — Рома переступил с ноги на ногу, чувствуя, как холодеют конечности.       Взгляд женщины смягчился, будто она только его узнала.       — А, это ты. Проходи скорее, Рома, не стой на холоде. Я чай поставлю.       Он кивнул и неловко протиснулся в дверь, будто был здесь в первый раз.       С кухни пахло чем-то сладким и тягучим. Рома поспешил раздеться и нырнуть в тепло чужого дома, позволяя себе на минуту утонуть в воспоминаниях, связанных с этим местом. В гостиной еле слышно работал телевизор. Из-за приоткрытой двери Рома видел Бориса, сидящего на кресле с газетой. Он хмуро рассматривал что-то в полутьме настольной лампы и медленно поднял глаза, будто почувствовал чужой взгляд. Он кивнул Роме и снова вернулся к прерванному занятию. Движение было настолько быстрым, что Рома заторможенно кивнул в ответ только спустя несколько секунд.       Карина уже ждала его. Наверное, она догадывалась, что он пришёл не просто так. Бывало такое, что он приходил и без Антона, и тогда между ними оставались новые секреты, о которых никто никогда не узнает. Именно благодаря Карине Рома сумел выбрать Антону подарок на прошлый новый год и найти те самые кассеты, о которых друг мечтал уже какое время. Карина была для него хранителем тайн, самых глубоких разговоров и робких желаний.       Именно она первой узнала, кем хочет стать Рома после школы. Он знал, что его поддержат, и не прогадал. Карина удивилась тогда, но улыбнулась по-матерински мягко и похвалила за выбор. Её напутствие не отходить от намеченного пути всё ещё выжжено у него на сердце крупными буквами.       — Так о чём ты хотел поговорить? — Карина протянула ему чашку горячего чая и села напротив.       Рома отмер, лишь сейчас замечая, что за всё это время не шевельнулся, стараясь даже не дышать.       — А вы правда... уезжаете?       На лице Карины мелькнуло удивление. Неподдельное.       — Ты уже знаешь? Мы пока не говорили никому, чтобы не сглазить, — она сделалась задумчивой, переводя взгляд в окно и подпирая рукой щёку. — Ну, раз уж ты всё знаешь — я догадываюсь, кто тебе всё разболтал. Мы хотели уехать в конце мая, когда закончится учебный год.       Из зала послышалась громкая музыка. Оля спустилась вниз к отцу, отбирая у него право использования телевизора. Но это было вне комнаты. За пределами кухни всё продолжало жить, но здесь образовался мыльный пузырь из тишины, готовый лопнуть в любой момент.       — Вы поэтому сегодня?       — Рома, не надо. Я понимаю, что ты хочешь сказать, но всё не так, как кажется, — Рома видел, каким искренним взглядом смотрит на него Карина, и не знал, верить или нет.       Сегодня утром она казалась другой. Чужой, отталкивающей, не принимающей. Это была не та Карина, которую он знал. Она не была матерью Антона и Оли, она прекратила быть хорошим человеком и поддержкой для них всех. Утром она стала чужой для каждого. Но сейчас, глядя в её глаза, полные невыплаканных слёз и волнения, Рома больше не знал, что о ней думает. Ему всё ещё было мерзко от того, как она вела себя на похоронах, но перед ним вновь предстала та самая Карина, которую они все любили и уважали. Всё запуталось только сильнее.       — А как это кажется, тёть Карина? — Ромка не выдержал, повысив голос. И ту же пожалел: она смотрела на него слишком понимающе. Но он уже не мог заставить себя остановиться. — Сами посмотрите. Антон пропал. Исчез, блять, испарился. А вы просто хороните пустой гроб в могилку с его именем и всё, до свидания, у нас новая жизнь. Вы хотя бы любили его? Вам совсем плевать, что с ним, да? — со злобой наступала обида. По-детски глупая, грозящая вылиться на волю вместе с крупными слезами. Карина молчала. — Вы сдались. Вы бросили его здесь и отчаливаете. И вам не жаль.       Повисло напряжённое молчание. Рома задыхался от громкой ярости, еле глотал воздух, шумно шмыгая носом. Поговорил. Молодец, что сказать. Хотел как лучше, а вышло, как всегда. Вместо решения вопросов он лишь выплеснул на неё свои чувства, не думая, что творится у неё самой внутри.       — Не кричи так, Ром. Оля услышит, — пробормотала Карина почти шёпотом. И в голосе её не было ни капли обиды за горячие слова. Только бесконечная усталость. — Если бы ты знал. Если бы знал, то не говорил бы так. Мы никогда его не бросали. У нас нет выбора.       Рома уже не мог держать себя в руках. Выбор есть всегда. Рома знал это. Он знал это, когда они с мамой остались вдвоём. Знал, когда не хватало денег даже на хлеб. Знал, когда замерзал в собственном доме. Но выбор всё равно был. И лишь Роме было решать, сделает он его или оставит всё как есть. Он не мог поверить, что Карина почти подтвердила его слова, пусть и очень размыто, без чётко сказанных фраз.       — Я скучаю по нему. А вы? — Рома шмыгнул носом в последний раз, прежде чем дать волю слезам. Горячим и тихим, ставшим их очередной тайной. Карина согласно кивнула, не говоря ни слова. — Я вижу, что вам его тоже не хватает. Я так облажался, тёть Карина, если бы вы знали.       Он вытер слёзы рукавом, но они не прекратились.       — Я должен был с ним поговорить. Я так много не успел.       Она снова кивнула и обняла его за плечи, притянув к себе. Объятия были с привкусом горя и упущенных моментов. Карина гладила его волосы и раскачивалась в стороны, тихо мыча себе под нос. Когда Роме на щеку упала горячая капля, он понял, что она тоже плачет.       — Когда я была в старшей школе, моя бабушка умерла, — она тихо пробормотала, зная, что Рома прислушается. — Тогда я очень горевала и жалела, что многое не успела ей сказать. Я её очень любила и тогда плакала каждый день, — Рома тихо промычал, давая ей продолжить. Глаза почти высохли. — В школе у меня появилась хорошая подруга, она-то мне и помогла.       — Как? — на выдохе, почти не слышно.       — Она рассказала, как поддерживать связь с ушедшими людьми. Исчезнувшими, умершими или далеко уехавшими — неважно. Она сказала, что есть одно средство, которое поможет достигнуть сердца человека даже на том свете, — она мягко отстранилась и серьёзно посмотрела Роме в глаза, придерживая его плечи обеими руками. — Напиши ему письмо, Рома. Искренне, от чистого сердца расскажи всё, что не успел сказать, но так хочешь. Всё, что гложет тебя глубоко внутри. А когда закончишь — сожги на рассвете.       — Именно на рассвете? — он моргнул, чувствуя, как последние отголоски бури оседают на дне, возвращая в мысли полный штиль. — Почему не сразу?       — Алиса тогда точно не объяснила. Но говорила, если сжечь на рассвете, то духи унесут твои слова прямо к человеку. А если сжечь на ночь, что письмо попадёт в руки нечисти и никогда не дойдёт до адресата.       — Спасибо, тёть Карин, — Рома неловко встал из-за стола и потопал в сторону выхода из кухни. В последний момент он замер и развернулся в пол-оборота, сжимая ладони в кулаки. — И простите, пожалуйста, что я накричал на вас. Не знаю, что на меня нашло.       Она мягко улыбнулась и поднялась следом, чтобы проводить его в ночь.       — Я понимаю твои чувства, как никто другой. Я мать, в конце концов, а Антон был моим родным сыном.       Рома нарочно пропустил мимо ушей неприятное “был” и принялся обуваться, чтобы не потревожить Олю в гостиной. Он был не в том состоянии, чтобы сейчас с ней видеться.       — Пока мы здесь, приходи иногда в гости к Оле, — Карина кивнула в сторону гостиной, будто прочла его мысли. — Она очень скучает.       — Обязательно, — еле выдавил из себя Рома.       А после просто ушёл. Скорее, сбежал. Он не верил в обряды и мистические случаи. Не верил в призраков, духов и нечисть. Не верил, что можно общаться с пропавшими с помощью куска бумаги и искры огня. Но в груди копошилось что-то, похожее на веру и предвкушение. Даже если это не сработает, он хотел попробовать. Хотя к чему эти мысли, это и не сработает. Но Рома подумал, что так хотя бы сможет выплеснуть часть завалявшихся на дне сознания мыслей, тяготивших его долгое время. Он напишет письмо Антону, хотя больше казалось, что оно будет предназначено для самого Ромы.       Путь до дома пролетел незаметно. Мимо проплывали черные дома, свет в которых загорался один за другим, словно стоило Роме пройти мимо — и все оживали. К ночи дождевая морось окончательно превратилась в снег и теперь залезала за ворот куртки, стекая по шее талой водой. Родной дом теперь показался самым тёплым на свете.       Так и не поев, он пробрался к себе в комнату и стал рыскать в ящичках в поисках бумаги. Нашел он её быстро, потому что Антон был частым гостем. А стоило ему оказаться у Ромки, как вдохновение брало верх, и он тут же надоедал просьбами дать бумагу. С тех пор у Ромы всегда водилась пачка на случай очередного порыва порисовать.       Он корпел долго. Несколько раз переписывал, ругаясь про себя и кромсая листы на мелкие обрывки. Плавно выводил каждую букву, чтобы выглядело красивее, чем было на самом деле. Эмоции то нападали на него изо всех сил, заставляя заново переживать все события последних нескольких месяцев, то исчезали напрочь, не давая выдавить из себя даже одного правдивого слова.       Ему было стыдно открываться, пусть он и знал, что никто его каракули не увидит. Он закончил ближе к полуночи, а затем устало завалился в кровать, ожидая нужного часа.       На рассвете, как и говорилось, он взял зажигалку, письмо и вышел из дома на цыпочках, чтобы не разбудить уставшую мать. Он зашёл за гараж и поджёг письмо, внимательно следя за тем, как тлеющую бумагу разносит ветер.       Вместе с бумагой, казалось, сгорал и он. Без остатка.       Он ждал, что ветер унесёт его к Антону так же, как и письмо.

тебя для