Посвящение прощанию

      Стемнело.       Давно стемнело.       На горизонте солнце не поднималось вот уже пару тысяч лет.       Я скромно перелистываю в памяти воспоминания минувших дней. Ваше Высочество, ты помнишь?       Когда на небосводе всплывали жемчужины, ты брал меня за руку, и мы – в тайне ото всех – покидали холодные стены императорского дворца, кутаясь лишь в белоснежные ткани и дожидаясь росы по утру. Я смотрел на тебя – растрёпанного ветром и раскрасневшегося от лазания по деревьям – и мог поклясться, что всё, сказанное и предречённое звёздами, лишь нелепая ошибка, доселе притронувшаяся, чтобы оклеветать чистое изящество, неодурманенное и незапятнанное.       Тогдашней ночью мы наткнулись на звездопад. Я думал лишь о том, что держу тебя за руку, а внутри моего дёргающегося сердца взрывалось обещание, высеченное сейчас шрамом серьёзного ранения. Иногда, мысленно возвращаясь к прошлому, я до сих пор терзаюсь в сомнениях, поддался бы искушению, чтобы изменить, исправить наши переплетённые дорожки, связывающие нас до сих пор?       В твоих глазах отражался свет тысяч сверкающих фонарей в небе. Даже если бы я сумел, ни за что на свете не променял возможность лицезреть тебя в естестве сияния – потому что я слаб, я так низок в своих желаниях, – мгновения, проведённые в тиши твоих губ, дороже любых самых изысканных и выточенных роскошью драгоценностей, талисманов, мечей и бессмертий.       Но то лишь секундное помешательство – мой разум трепещет, и старые трещины бредят напомниться.       Я не стал бы ничего менять, сознательно подвергая себя пытке вонзаемых в меня миллионов стрел, обрушиваемых с жестокой силой на моё болезное тело.       Снова, и снова, и снова, и снова.       Когда мы прятались меж деревянных полок старой комнаты книг, и ты снова брал меня за руку, милостивые Небеса лишали меня воздуха, и я, воздвигший в своём сердце лишь один храм, молился тогда всем богам, не скупясь на преданность, чтобы они – такого грешного и нечестивого меня – пощадили. Ты убирал волосы за ухо, а я грезил лишь о гуляющем ветре, чтобы он – нелепый и смелый – вновь растрепал твои волосы, чтобы я – такой скупой, жадный – вновь расчесал их.       Иными словами, в те редкие моменты уединения, мои пальцы холодели сами, чтобы ты грел их в своих ладонях, растирая кожу до цвета персика, а после я касался бы твоих бархатных щек и шёлковых волос.       Ты читал мне выученные уже наизусть стихотворения из засохших временем книг, рассыпающихся прямо на пол, а я, убаюканный твоим голосом, лишь дул губы и сжимал кулаки, желая оказаться страницами исписанных иероглифов и впиться в твою кожу чернилами.       Ваше Высочество, помнишь, как учил меня фехтовать? А я, ничего не смыслящий в брезжащих железках, сам рвался на тренировки ранним утром, лишь уличить момент твоей сонности, растрёпанности, впопыхах спрыгивающего с кровати босиком и наскоро накидывающего только лёгкий халат поверх нижних одеяний.       И мы снова сбегали, оставляя томные и душные комнаты строгих правил и клеток позади, держась за руки, навстречу свежему ветру и влажному запаху пыльцы от цветущих в саду деревьев. А потом я жалел – так происходило из раза в раз, но я не мог не поддаться искушению смотреть на тебя, такого воодушевлённого, и таял, – ведь ты загонял меня до упадка, и я в желании передышки отыскивал скрытую под ивой резную беседку, с уже остывшим в нефритовых чашах напитком на столиках.       Когда мы крали ключи от мастерской, я проклинал себя. Мои руки дрожали, и я, не в силах удержать в ладонях простую кисть, не мог запечатлеть невинный образ представшей передо мной уязвлённости. Твои наряды застревали в моих пальцах, и ткань трескалась: я так крепко держался за тебя – ты был единственным, чьё существование имело значение. Подобно рассветной звезде, пробуждающей цветы ото сна и возвращающей их к трепещущей жизни.       Я тянулся к сотканным из чистоты полотнам, но единственным, на что я мог полагаться, становились мои глаза, отпечатывающие в моей памяти словно каллиграфический почерк картинки.       Денно и нощно мы бродили по королевству, не разжимая рук, пока однажды ты не нашёл умиротворённое и спрятанное ото всех – даже лодочников не коснулось знание этой журчащей обители – озеро. Мы вкушали, всё ещё держась за руки с переплетёнными пальцами – точно судьбами, сладкие семена лотоса, пока солнце припекало, а прибрежный ветер остужал разгоряченные тела. Протянутый сквозь пальцы свет слепил меня, но я помнил лишь твой озорной смех, пробирающий до рыхлящих землю ногтей и мурашек, и свои волосы у тебя на груди, раскинутые одними только прикосновениями, пока вокруг для меня не существовало ничего.       Тогдашними днями мы пообещали, натянув на запястья шёлковые нити, сбежать из здешних земель, и я, преисполненный веры, посадил в своих мыслях неистовство свершения. Я зарёкся. Я ждал.       А потом… Потом всё окрасилось в чёрный. Ваше Высочество… помнишь?       Все звёзды в мгновение ока превратились в яркие вспышки, взорвавшиеся осколками. Кто-то лишился глаз. Кого-то погребло ветхим и затхлым бревном. Повсюду хрустело, и я, признаться, до сих не разобрал: то были кости – сломанные и обрубленные, или низвергнутая лестница, верзившая путь к источнику божества?       И я кричал, кричал истошнее и безумнее всех надорванных голосов истерзанных тел; я кричал, и меня разрывало, разрывало сильнее, чем тех, кто терял сыновей в том накрывшем нас всех кошмаре. Я кричал, и что-то во мне ломалось – с хрустом, по крошке впиваясь в кровь, закипавшей от неможения, – потому что кричал я не горлом: кричало моё сердце. И я хотел, я мечтал, я рвался на край – только вырвать его и похоронить, а самому захлебнуться в алой жидкости или оглохнуть от звона в ушах; сделаться безвольным и ослабевшим, неистовым телом, разверзанным по воздуху.       Я искал тебя в смердящей, кровавой бездне. Я увидел тебя истерзанного, израненного, испытанного – и твоё лицо обрамляли шрамы. В тот день мои волосы побелели, и я, сожённый лавой холодящего ужаса, подобно траурным одеяниям, похоронил себя, забрав с собой твои горько-нежные, сожалеющие руки.       И я бежал от тебя так далеко, как только мог. Я бежал от тебя, как сумасшедший, задыхаясь, прячась в слезах, омытый скорбью, – совсем противоположное нашим благоговейным вылазкам. Я бежал от тебя, как некогда мы убегали вместе: я решил, что наше обещание сбежать должно быть выполнено хоть наполовину. И я, некогда клявшийся в слепой вере, в утраченной, незамеченной, не выбрал тебя, как всегда выбирал меня ты; я лишь унёс в свой злополучный плен, как чахнущий стражник над жемчугами и яшмами, страх потерять твои руки. И я сбежал, проделав дыру в твоём теле, напоследок поковырявшись в ней сухой веткой ивы – её обожгло, на ней ещё тлели угольки.       Конечно, ты не помнишь. Всё это – лишь моя прошлая жизнь, и тебе, моё дорогое Высочество, оно никогда не становилось известным: я хранил её подле себя в рассветы, хранил и после, в закаты. Я никогда не сообщал тебе о том, что держало моё сердце в заложниках, пленённое карой Небес, застигнутое врасплох, перерезанное тысячью золотых нитей.       Закат никогда не повстречает рассвет.       И мне жаль, жаль, жаль, так жаль, что я – премерзкий и мелочный – никогда того не исправлю, и правда осыпется могильной землёй, не смея боле никогда раскрыться и поддаться перерождению.       Мы не встретимся с тобой на Мосте Переправ – я не достоин. Я помню, Ваше Высочество. И я отпускаю. Отдыхай.

Навечно в закатных лучах твоего солнца, я скучаю по тебе