Глава 1
12 августа 2023 г., 11:00
Ночь. На улице крупного города до странного тихо: не слышно людей, дворовые собаки стыдливо прячутся по кустам, не смея поскуливать, даже ветер не шумит в кронах деревьев. Круглый лик луны бездушно взирает на притаившиеся улочки, безмолвным свидетелем наблюдая за человеческим грехопадением. Одинокий фонарь у сквера неуверенно моргает пару раз и гаснет окончательно, погружая аллею в непроглядную тьму. Для многих непроглядную, но больше не для него.
Молодой парень с трудом выходит из сквера, едва держась на дрожащих ногах и иногда хватаясь за стволы деревьев, чтобы не обвалиться безвольным телом на асфальт. Перед глазами плывет, картинка смазывается, но мешает вовсе не темнота, нет: сквозь нее он смотрит непривычно четко, словно отсутствие света не мешает ему ни капли. Но голова кружится и болит беспощадно, а оттого идти невероятно трудно. Ноги подкашиваются то ли от усталости, то ли от нестерпимого, животного голода, что скручивает внутренности в тугой комок, как никогда не было прежде, пробуждает в нем хищника, охотника, лишая всего человеческого. Это странно, это дико, парень не понимает, что с ним происходит, а потому просто идет вперед. Надо домой. Стоит только дойти, и сразу станет легче, или, хотя бы, можно будет упасть лицом в подушку и забыться беспокойным сном. Так ему кажется. Он ошибается.
Длинные светлые волосы еще недавно были красиво уложены, а сейчас в них запутались листья и ветки, потому что он полз по земле, пытаясь отбиться, и все равно проиграл. Макияж смазан, на модных джинсах видны пятна грязи, а воздушная полупрозрачная рубашка, что нравилась ему так сильно, теперь порвана в нескольких местах. Он правда старался дать отпор. Он всегда был силен, но противник неожиданно оказался в сотню раз сильнее.
Руки трясутся, когда он хватается за перила, спускаясь по лестнице в подземный переход. Тот длинный, яркий свет немного режет глаза, но лампы будто в приветствии подмигивают ему и приглушают собственный свет. Парень, покачиваясь, бредет по переходу, когда тишину вдруг разрезает неприятный, слишком громкий смех позади. Два мужика, переговариваясь о чем-то во весь голос, спускаются в переход, и их хохот словно ударяет по голове железной трубой, заставляя сбиться с и так неровного шага, на пару мгновений теряя ориентацию в пространстве. А еще запах. Отчего-то отчетливо ощущаемый запах горячих тел, который вдруг кажется самым приятным на свете. Желанным. Влекущим. Нет, надо домой, надо срочно…
— О-па, пиончик! — раздается позади, но парень стискивает зубы и продолжает идти вперед, держась рукой за стену.
— Да, зачетный мальчик, фигурка ладная… Только потрепанный слегка, его, походу, уже до нас кто-то оприходовал.
— Ну, дык, значит, с него не убудет.
Ржание за спиной мерзкое, но запах, черт, запах! Во рту скапливается слюна и что-то больно колется, упираясь в нижнюю губу. Шаги за спиной становятся ближе, а сам парень останавливается, не в силах совладать с дрожью, что расходится уже на все его тело.
— Он че, обдолбанный? — слышится уже почти у самого уха. — Эй, детка, смотри, че дядя покажет!
Схватив за плечо, один из мужиков разворачивает парня к себе лицом, и его сальная улыбка мгновенно исчезает, когда он отшатывается с задушенным:
— Что за нахер?!
В следующую секунду ночную тишину в клочья рвет истошный вопль, наполненный дикой болью и леденящим ужасом, какой не может вызвать простой человек. Крик смешивается со вторым таким же и разливается по безлюдным улицам, вплетаясь в тишину словно вымершего города и растворяясь затем в непроглядном, беззвездном небе, с которого все так же равнодушно взирает полная луна.
***
В небольшой кофейне довольно людно, но большинство просто берет стаканы с собой, спеша по делам или желая насладиться бесподобным кофе на свежем воздухе: все же погода стоит прекрасная, жара немного спала и теперь не хочется утопиться в ближайшей луже, чтобы хоть немного остудиться. Ван Чжочэн нервно помешивает остывающий кофе, вскидывая голову каждый раз, когда колокольчики над дверью оповещают о чьем-то приходе. Он предполагал, что ему придется ждать: тот, кого он попросил о встрече, привык не торопиться, все же у него есть все время этого мира, но… Сам Ван Чжочэн не мог прийти позже: мало ли, когда подойдет его знакомый. У них неплохие отношения, но таких людей не заставляют ждать. Таких не-людей, если быть точнее. А вот на самого Ван Чжочэна в участке теперь посмотрят косо: старший следователь, только что взявший в работу громкое дело, а не приходит к началу рабочего дня. Черт, как же все сложно, особенно с учетом того, что это дело, видимо, придется замять. Он не сможет посадить в тюрьму убийцу, если за решеткой тот сожрет своих сокамерников. Да и у нечистых свои законы, гораздо менее гуманные, чем у людей и даже всех прочих существ. Ван Чжочэн не посмеет вмешиваться в их кровавое правосудие. Как бы он ни ждал своего знакомого, как бы ни всматривался в двери, все равно вздрагивает, когда в кресло напротив него плавно опускается мужчина. Не заметил. Не слышал ни колокольчика над дверью, ни шагов, не видел приближения, не почувствовал взгляда. Так было всегда: Сяо Чжань не просто не-человек, он неуловимая тень, он то, на что шестое чувство приказывает людям не обращать внимания, просто чтобы не сойти с ума от ужаса. Ван Чжочэн сглатывает, смотря в бездонные карие глаза, которые, кажется, заглядывают ему в самую душу, и уже собирается подорваться, чтобы поклониться, но его останавливает ленивый взмах руки: — Не надо, Чжочэн, к чему эти церемонии? Они мне еще в семнадцатом веке надоели. Тем более тебя я знаю еще с того времени, как ты пешком под стол ходил, мы же почти родные. Ван Чжочэн кивает, немного расслабляясь. Да, в присутствии Сяо Чжаня все инстинкты вопят об опасности, но Ван Чжочэн знает, что его не тронут. Они действительно почти родственники: Сяо Чжань как-то обмолвился, что был бы счастлив, имей он возможность сделать его частью своей семьи. Это льстит и немного пугает — Ван Чжочэн сам не уверен, что хотел бы стать похожим на Сяо Чжаня. Не таким же, нет, чтобы стать таким, как он, ему следовало бы родиться раньше. Намного, намного раньше. — Прости, Сяо лаоши, никак не могу приучить себя, ты все же… Он заминается, не зная, как сказать тактичнее, и Сяо Чжань смотрит на него с возмущением: — Ты хотел сказать «старый»?! Я, между прочим, прекрасно выгляжу для своих лет! Посмотрю я на тебя хотя бы через пару-тройку столетий! Здесь Сяо Чжань не врет: он действительно красив, по-неземному даже как-то, словно сошедшее с небес божество (вот только на деле он вышел с противоположного от рая направления). Он не подходит ни под какие стереотипы: одет в рубашку и брюки, а не в старинный камзол, не сверкает клыками и не царапает когтями фарфор, когда берет свою чашку кофе. Ту подает официантка, которая сначала заигрывающе улыбается прекрасному посетителю, но лишь встретившись с ним взглядом — тут же неуютно поводит плечами и сбегает на кухню. Да, Сяо Чжаня не отличить от остальных людей, но что-то глубоко внутри, древнее, как сама жизнь, кричит об опасности и требует убраться подальше. — Не посмотришь, ты не захочешь выкапывать могилу, только чтобы доказать уродство моего потрепанного временем трупа, — усмехается Ван Чжочэн. — И вообще я собирался сказать, что ты обладаешь очень высоким статусом. — Спасибо, — Сяо Чжань вздыхает, задумчиво глядя в окно. — Как-то все время забываю, что твое время так скоротечно… Предлагаю тогда не терять его попусту. Что ты хотел? Навряд ли просто соскучился по доброму наставнику. Улыбнувшись с какой-то сыновьей нежностью, как постаревшему родителю, что ласково бурчит на глупость своего великовозрастного уже ребенка, Ван Чжочэн качает головой и вытаскивает из лежащего рядом портфеля документы. Он знает, что на самом деле Сяо Чжань не обижается на него за редкость их встреч: они оба заняты работой и делами своих семей, которые обе не слишком одобряют их дружбу. К совсем уж разным видам те принадлежат и справедливо не доверяют друг другу. Но сам Ван Чжочэн всегда с нетерпением ждет их редкие встречи, ведь за страхом от первого взгляда на Сяо Чжаня всегда следуют покой и умиротворение, как бывает, когда возвращаешься домой или спустя долгое время встречаешь родителя. Сяо Чжань и вправду словно бы дал ему новую жизнь: если бы не он, Ван Чжочэн уже давно превратился бы в разлагающийся в земле труп; и то лишь в случае, если бы его тело нашли после той ночи и соблаговолили по-человечески похоронить. Документы ложатся на стол под вздох и пропавшие улыбки у обоих: работа Ван Чжочэна редко сталкивает его с чем-то приятным, но если ему приходится просить помощи у давнего наставника, значит дело приняло совсем дурной оборот. Ван Чжочэн раскрывает материалы на странице с фотографиями места преступления, что показывать гражданским нельзя ни в коем случае, но пока об этом никто не знает — все-таки немного можно. Потому что Сяо Чжань уж точно невиновен, зато может перечислить тех, кто является потенциальными подозреваемыми, но кого Ван Чжочэн все равно никогда не станет ловить: будет сложно объяснить властям, почему за сорок лет заключения преступник не постарел ни на день и откуда в тюрьме столько новых трупов. На первом фото — длинный подземный переход, светлый не только от ламп, но и от вливающихся с концов лучей солнца. Он не слишком чистый, но и без валяющегося горами мусора, стены не заляпаны неумелыми граффити, но зато их украшают подсохшие брызги крови. Посреди перехода лежат две невнятные кучи, рядом с которым стоят желтые таблички с цифрами. Другое фото показывает одну из кучек поближе, и теперь в ней угадывается человек, мужчина лет сорока с бледным до синевы, искаженным от ужаса лицом и главное — разодранным в мясо горлом, так сильно, что голова едва держится приделанной к телу. Не самое приятное зрелище, но у Сяо Чжаня не дергается ни одна мышца на лице: привык ли он сдерживать собственное отвращение, или подобные картины наоборот вызывают у него повышенный аппетит, Ван Чжочэн не хочет знать. На третьем фото — другой мужчина, в точно таком же состоянии, как и первый, разве что лежит на пару шагов дальше и в такой позе, будто упал прямо посреди бега. Спастись пытался, наивный. — Два тела, мужчины сорока трех и сорока пяти лет, погибли почти одновременно где-то в районе часа в ночь с пятницы на субботу. Следов борьбы не обнаружено, значит, убийца либо действовал очень быстро, либо был им хорошо знаком, но в таком случае они бы навряд ли так испугались, так что скорее всего верно первое, — перечисляет Ван Чжочэн, пока Сяо Чжань, поджав губы, рассматривает снимки. — Судмедэксперты выдвинули теорию, что их задрал дикий зверь, но сами в нее не верят: у нас такого отродясь не водилось, да и брызги крови на стенах слишком высоко. Животное скорее сбило бы сначала с ног, а потом загрызло, а здесь вцепились, прямо пока те стояли. Ну или бежали, тут уж от реакции зависит. И да, крови в обоих телах — дай бог пару капель для лаборатории откопать. — Я понял твой намек, — кивает Сяо Чжань. — И да, очень похоже на работу наших. Жертвы как-то связаны с союзом? Ван Чжочэн качает головой: — По данным, которые отрыл я — нет. Они местные маргиналы, перебивались короткими подработками, пару раз попадали в участок, ничего особенного. — Хмм, — Сяо Чжань задумчиво стучит ногтем по зубам, сейчас ничем не отличающихся от человеческих. — Они дошли до середины перехода, значит навряд ли их поджидали там специально. Я бы поставил на то, что они пристали к кому-то, кто там уже был, но не ожидали подобного отпора. Взяв карандаш, Ван Чжочэн начинает черкать заметки на чистом листе. Вкладывать ли догадки в дело он подумает потом. — Значит, мы ищем кого-то молодого и симпатичного? — Думаю, так, — кивает Сяо Чжань. — Я бы сказал, еще и только что инициированного. Слишком грязно для тех, кто уже питался, да и про договор и наказание за его нарушение все старожилы знают. — А если это бунт против системы? — предполагает Ван Чжочэн. — Восстание, так сказать, против правил, попытка вернуть господство вашего вида или ммм… всей нечисти в целом? Прости, я знаю, тебе не нравится это обобщение, но я не могу придумать, как еще обозначить всех членов союза. Прищурившись, словно и не имеет идеального зрения, Сяо Чжань наклоняет голову, снова всматриваясь в фотографии. — Нет, не думаю, — выносит вердикт он. — Для такого не хватает показушности, пафоса, размаха… Если бы лично я захотел начать подобную революцию, я бы отужинал каким-нибудь министром и повесил бы его обескровленный труп на здание мэрии, а не убивал каких-то отбросов общества в никому неизвестном районе. Теоретически, — уточняет он, заметив, как побледнел Ван Чжочэн. Тот встряхивается, как мокрая собака, отгоняя сомнительные картинки перед глазами, и снова смотрит сосредоточено: — Тогда я закрываю дело? С отбившимся от рук молодняком сами разберетесь? — Не-ет, подожди, — тянет Сяо Чжань. — Во-первых, давай сначала к нашему недоохотнику поближе подберемся: с услугами полиции это будет сделать чуть проще. Потом я помогу тебе дело замять, если что, у меня связей за столько лет немало скопилось. А во-вторых, тебе в любом случае придется его как серийника рассматривать: пока мы его не поймаем, убийства будут продолжаться, кушать-то хочется, особенно сразу после инициации. Какой там сегодня день недели? — Понедельник, семь утра, — пожимает плечами Ван Чжочэн, давно привыкший к тому, что Сяо Чжань за временем совсем не следит. — Так, а убийство было с пятницы на субботу… Тогда сегодня ждите трупов. Максимум — завтра, но это если молодняк с совсем уж дичайшей выдержкой, а я таких за свою долгую жизнь еще не встречал. Сяо Чжань откидывается в кресле, задумчиво глядя в окно, а Ван Чжочэн тяжело вздыхает. Серийные убийства замять будет сложнее. Видимо, опять придется сваливать все на диких животных и для порядка отловить какую-нибудь зубастую зверушку, чтобы показать репортерам с отчетом о закрытии дела. А зверушек Ван Чжочэну всегда очень жаль. — Но проблема даже не в этом, — вдруг продолжает Сяо Чжань, и Ван Чжочэн снова сосредоточивает на нем свое внимание. — Проблема в том, кто этого нашего неудачливого мальца инициировал. В моей семье новеньких нет, в других, насколько я слышал, они тоже не планировались, да и вообще после обряда их всегда тщательно обучают и еще долго не выпускают на вольный выпас. А тут его явно бросили одного. И вот здесь уже вопрос: неудачный ли это ужин, которого случайно прибили и решили воскресить, чтобы под трибунал не пойти, или, как ты сказал, бунт против системы, только через создание неконтролируемых машин для убийств. По спине Ван Чжочэна разбегаются мурашки, стоит ему представить второй вариант. Это же… война. Такая кровавая и безжалостная, каких не видело еще человечество. — Будем надеяться, что это все-таки первый вариант, — сглатывает Ван Чжочэн. — Будем… — меланхолично кивает Сяо Чжань, снова оборачиваясь к окну. Бегающие туда-сюда люди всегда забавляли его, как забавляют человека муравьи: носятся все по своим крошечным делам, которые кажутся им неизмеримо важными, но стоит захотеть, и каждого из них можно раздавить двумя пальцами. Забавные и уморительные, не ведающие о собственной хрупкости. Образовавшуюся тишину вдруг прерывает мелодия звонка, от которой Сяо Чжань вздрагивает, с некой опаской косясь на достающего из кармана телефон Ван Чжочэна. Тот безуспешно прячет улыбку в уголках губ: древняя хтонь, от упоминания которого у знающих людей поджилки трясутся, а боится мобильников: «Ну Чжочэн, им двадцать лет отроду, я за свою жизнь на моргание больше времени потратил!». Вот только улыбка сразу же пропадает с его лица, стоит ему приложить телефон к уху. Он смотрит в глаза Сяо Чжаню, поджав губы, пока ему сообщают место нового преступления, а тот вздыхает, отодвигая от себя кофе, так и не сделав ни глотка. — Видимо, я и сейчас новообращенного с удивительной выдержкой не встречу, — вздыхает Сяо Чжань, следом за Ван Чжочэном поднимаясь из-за стола и направляясь к выходу. Поверх скатерти остаются лежать купюры, но официантка не сразу решается их забрать.
