Соглашаясь на ужин с незнакомцем…

Пушистая, совсем молодая трава щекочет голые ступни, теплый ветерок наполняет легкие и гладит кожу — Сяо Чжаню уже много столетий не дышалось так легко. Вокруг — бесконечное поле, упирающееся в самый горизонт, а небо не голубое даже, а белое, светящееся само собой, безо всяких звезд. Губы невольно складываются в спокойную улыбку, легкая прохлада мягко обнимает все тело, пока Сяо Чжань, разведя руки в стороны, словно расправив крылья, идет вперед, в никуда, с наслаждением вдыхая свежесть летнего утра. Он давно не ощущал запахи, звуки, даже прикосновение к траве так легко и естественно, без излишеств, словно он снова человек, который свободен от слишком сильно развитых органов чувств. Ему кажется, что он что-то забыл, что-то важное, но тревога остается только в самом уголке сознания, не сильно беспокоя его. Все же он слишком долго не чувствовал себя так хорошо. Не чувствовал себя таким свободным. Сяо Чжань жмурится, запрокидывая голову и подставляя лицо свету — тому самому, что льется со всех сторон. А когда открывает глаза, прямо перед собой видит дуб, огромный и могучий, такой, какой не может вырасти в реальности. Ствол не смогли бы обхватить и десять человек, листва теряется где-то в небесах, перебираемая ласковым ветром, этому дереву наверняка не одна сотня лет. Если даже не целое тысячелетие. Дуба не было здесь всего мгновенье назад, но Сяо Чжань не чувствует удивления. Он словно бы знал в глубине души, что тот должен быть здесь, и просто ожидал, прогуливаясь по бескрайнему полю, пока он появится перед его глазами. Следующее дуновение ветерка приносит с собой аромат благовоний, такой знакомый, но давно забытый, Сяо Чжань все никак не может разобрать, какому цветку он принадлежит. Он моргает, задумываясь, и вот перед ним уже, такая крошечная на фоне необъятного дуба, стоит девушка в традиционном ханьфу. Ее лица Сяо Чжань не видит — то словно бы скрыто дымкой тумана, прячется от его взора, но это не мешает ему в ту же секунду узнать свою Чэнь Синьфу. Словно что-то глубоко внутри говорит: это она. Замерев, Сяо Чжань смотрит на нее, не смеет даже моргнуть, чтобы не согнать это сладостное видение, но Чэнь Синьфу не спешит исчезать. Напротив, она манит его рукой, безмолвно подзывая, и Сяо Чжань, словно зачарованный, подчиняется, подходит ближе, с каждым шагом — все быстрее, пока не срывается на бег, готовый влететь в ее объятия и укутать в своих, закружить вокруг себя, прижимая к самому сердцу, а потом потянуться к ее губам и… Сяо Чжань резко застывает, не добежав всего шаг, не смея коснуться, потому что перед мысленным взором вдруг возникает другой образ: широкая мальчишеская улыбка, чуть пухлые щеки, непослушные светлые волосы, что так красиво рассыпáлись по подушке… По всему телу проходит дрожь. Сяо Чжань замирает в растерянности, не делая последнего шага, но и не уходя, он смотрит беспомощно, как потерянный ребенок, пока мысли мечутся в его голове слишком быстро, чтобы он смог ухватиться хоть за одну. Он так долго не видел свою жену, так много хочет ей сказать, а в итоге с его губ срывается только дрожащее: — Я не могу… Уйти. Остаться. Выбрать. Сяо Чжань по-прежнему не видит ее лица, но почему-то уверен — Чэнь Синьфу улыбается, когда произносит: — Тебе и не надо выбирать между нами, А-Чжань. Тебе не надо даже делить свою любовь: твое сердце достаточно большое, чтобы вместить нас обоих. Только по-разному: о нем ты должен заботиться, ценить его, защищать, дышать им. А меня… Меня тебе давно надо отпустить. — Н-нет, — с его ресниц срывается капля, оставляя на щеке влажный след. — Я же люблю тебя. И Бо-ди, Бо-ди люблю тоже. Я не смог бы отказаться ни от одного из вас. Ее пальцы невесомо касаются щеки, так, что он совсем не чувствует тепла ее кожи, но влага пропадает, словно Чэнь Синьфу действительно стирает его слезы: — Я знаю. Но меня уже давно нет, слишком давно, а ты все держишь… Я не предлагаю тебе забыть: помни меня, чтобы ценить своего мальчика еще больше, чтобы никому не позволить отнять еще и его. Думай обо мне, как о счастливом воспоминании, а не как об обязательстве, что ярмом висит на твоей шее. Ты сделал все, что мог: спас нашего сына, защищал потомков, отомстил за нашу семью. Пришла твоя очередь быть счастливым. Так хочется поверить. Чэнь Синьфу никогда не лгала ему, и нет никаких причин думать, что стала бы теперь, но вина так сильно давит на его плечи, что он не может перестать сопротивляться: — Но ты?.. И дети?.. — А что дети? — Чэнь Синьфу указывает в сторону. Там, одновременно так далеко и неимоверно близко, словно из воздуха на ветви огромного дуба появляются качели, на которых сидит девочка лет пяти, держа на руках младенца, а сзади ее слегка подталкивает мальчик чуть младше нее, легонько покачивая сестру и брата. Старшие дети тихонько воркуют о чем-то между собой, стараясь не разбудить малыша, и улыбаются — все трое, даже самый младший сквозь сон. В глазах Сяо Чжаня скапливаются слезы, он уже хочет окрикнуть их, но нежное прикосновение жены к его волосам останавливает его: — Я присмотрю за ними, — шепчет она. — А тебе пора идти. Тебя уже заждались. Сяо Чжань зажмуривается до боли, надеясь сохранить это воспоминание, именно его сделать тем, что он будет всю свою вечность обозначать их последней встречей — вместо горящего дома и крови на полу. А потом кивает, улыбаясь тепло и несмотря на всю боль — искренне: — Спасибо. Я… я отпускаю вас.

***

Правую руку что-то щекочет, перемещаясь вдоль приятным теплом. Это что-то — мягкое и пушистое, но при этом тяжелое — Сяо Чжань отчетливо ощущает, как прогибается матрас когда оно останавливается, укладываясь махровой грелкой около плеча. Еще двое похожих лежат в ногах. Над ухом что-то пищит: громко, ритмично, отсчитывая равные промежутки времени длиною примерно в секунду, вокруг достаточно темно, по крайней мере — свет не бьет по глазам сквозь веки, а еще — неприятно, но как-то по-родному пахнет. Этот запах насыщенный, перебивает все остальные, но Сяо Чжань все равно улавливает еще один аромат, источник которого находится чуть ближе, но все равно не вызывает аппетита. Не человек. Вампир? Опасности Сяо Чжань не чувствует, но глаза все-таки открывает. На всякий случай. Приятной новостью оказывается то, что он дома: стены, которые он сам декорировал лет сорок назад, он узнаёт даже несмотря на появившиеся вокруг трубки, кардиомонитор и шкафчики с препаратами. За окном определенно ночь, но в углу приглушенно светит настольная лампа, поэтому не приходится даже напрягать отвыкшие видеть хоть что-то глаза. Взгляд падает влево, натыкаясь на все такое же милое лицо с пухлыми губами и плавными чертами, но в этот раз вместо ореола длинных светлых волос его обрамляют чуть короче и синие — что Ван Ибо ничуть не портит, даже наоборот. Он лежит рядом, сжимая ладонь Сяо Чжаня в руках, и недовольно хмурит брови во сне — так, что хочется пальцем разгладить складочку на лбу, но Сяо Чжань не решается. Ван Ибо спит слишком мило, чтобы тревожить его сон. Улыбаясь уголками губ, Сяо Чжань переводит взгляд вправо, к тому пушистому теплу, и с удивлением находит у своего плеча свернувшегося в клубок волчонка. Брови взлетают вверх, Сяо Чжань на всякий случай моргает пару раз, но волчонок не исчезает, а стоит посмотреть вниз, — и в ногах обнаруживаются еще двое. Все одинаково серенькие, прячущие носы-кнопки в мягких хвостах и радостно посапывающие в обе дырки, прижавшись боками к главному врагу своего вида. Удивительная беспечность. И откуда вообще в его доме оборотни? Объяснение находится быстро: оно, точнее, он, Ван Чжочэн, посапывает в кресле у окна, в человеческой форме, но тоже скрючившись в подобие клубка — такой хорошенький и забавный, словно тоже все еще щенок. И Сяо Чжань с удовольствием бы полюбовался всеми пятерыми милашками в этой комнате, но есть хочется ужасно, а еще — смочить чем-то пересохшее горло. Кашель подкрадывается незаметно, и как бы сильно Сяо Чжань ни пытался сдержаться, тот все равно вырывается сквозь сжатые губы. И будь проклят идеальный слух нечеловеческих видов — от разорвавшего тишину звука подрываются все пятеро прежде спящих. Волчата с писком срываются с места, с разбегу запрыгивая на Ван Чжочэна, что с перепугу едва не падает с кресла, запутавшись в конечностях. Ван Ибо под боком подскакивает на месте, испуганно вцепляясь в Сяо Чжаня, словно тот собирается исчезнуть, и промаргивается, не сразу понимая, что именно он видит. А когда до него доходит — замирает, уставившись глазами-блюдцами, а потом сдавленно шепчет, словно не может поверить: — Чжань-гэ? Сяо Чжань улыбается шире, устало, но счастливо, той самой своей солнечной улыбкой, и Ван Ибо со всхлипом кидается на него, оплетая всеми конечностями, но стараясь не придавливать слишком сильно. Когда нос, ощутимо холодный даже через ткань, утыкается ему в ключицы, Сяо Чжань вплетает пальцы в волосы Ван Ибо, чувствуя, как намокает на плече пижамная футболка, и начинает мягко, утешающе поглаживать его по голове, не переставая улыбаться, как сумасшедший. — Тихо, тихо, Бо-ди, все хорошо, — шепчет он, стараясь хрипеть не слишком сильно, чтобы его любимый мальчик не волновался и полежал так еще немного. — Ну же, хороший мой, я рядом, я больше никуда не уйду, обещаю… Он все-таки закашливается, и Ван Ибо тут же отрывается от него, с заполошным «Прости, прости, сейчас!» спрыгивая с кровати и распахивая дверцу одного из шкафов. Внутри оказывается маленький холодильник, похожий на гостиничный мини-бар, и Ван Ибо, стараясь стирать слезы с щек как можно более незаметно, вытаскивает пакет с донорской кровью, вручая его Сяо Чжаню. Тот благодарно кивает, тут же впиваясь клыками в отходящую от пакета трубочку, и собирается, допив, расспросить Ван Ибо о произошедшем за время его «отсутствия», но тот почему-то старательно прячет глаза и, не дожидаясь, пока Сяо Чжань начнет задавать неудобные вопросы, бубнит: — Пойду, остальных обрадую. А затем сбегает из комнаты. Сяо Чжань непонимающе хлопает глазами, допивая кровь, но бежать следом не спешит: во-первых — боится банально растянуться на полу из-за прошивающей все тело слабости, а во-вторых, если Ван Ибо нужно время — пускай придет в себя. Им в любом случае надо поговорить: после того, как вся его семья узнала об обстоятельствах его инициации, им всем наверняка было непросто, но Бо-ди — особенно. Все-таки тот факт, что у него были жена и дети, навряд ли легко принять. Поэтому Сяо Чжань поворачивается к Ван Чжочэну, что теперь неловко стоит посреди комнаты, пока за его ногами, сверкая любопытными желтыми глазами, прячутся все три волчонка. — Привет? — получается вопросительно, потому что Сяо Чжань понятия не имеет, как начать разговор и в какой момент будет уместно задать все свои вопросы. Ван Чжочэн отмирает, а затем в два больших шага оказывается рядом, сжимая Сяо Чжаня в настоящих волчьих объятиях — почти до хруста. — Ты нас всех так напугал, лаоши… — шепчет он, а потом вдруг отстраняется и переходит почти на рык. — Не смей больше так делать! Неловко посмеиваясь, Сяо Чжань отводит взгляд, потому что фраза «Конечно, я больше не буду поджигать себя» даже в мыслях звучит бредово. Но да. Он не будет. Перед глазами снова появляются волчата, и Сяо Чжань, ласково улыбаясь им, решает перевести тему, к тому же, ему и вправду интересно: — А что это за прекрасные создания? Настает очередь Ван Чжочэна фальшиво посмеиваться и избегать прямого взгляда, но он довольно быстро преодолевает эту слабость, подхватывая одного из волчат на руки: — Это тройняшки: Ван Бао, Ван Сяо и Ван Гохуа, — он указывает на каждого поочередно, а потом заминается на мгновение, прежде чем сказать. — Это мои… мои дети. Улыбка застывает на лице Сяо Чжаня, а потом начинает медленно исчезать, пока к нему приходит осознание. Так вот почему всем здесь так неловко. Понятно, почему Ван Ибо не знает, как себя с ним вести, почему оборотней пустили в особняк, почему его семья не спускается так долго, наверняка придумывая, как именно начать диалог. — Сколько?.. — в горле внезапно першит, и Сяо Чжань кашляет, прежде чем продолжить. — Сколько времени я спал? Ван Чжочэн отводит взгляд и тихо признается: — Чуть больше трех лет. Кардиомонитор на мгновение сбивается с ритма, тревожным писком выдавая его состояние, и Сяо Чжань раздраженно выдергивает из себя все проводки и трубки. Плевать на боль, только бы отвлечься. Три года, черт побери, как такое вообще могло произойти?! У Ван Чжочэна родились дети, а он не смог ни порадоваться вместе с ним, ни поддержать во времена переживаний. Вся его семья на протяжении трех лет самостоятельно справлялась с хранителями, советами и заработком, даже смогла принять оборотня в своем доме; его Бо-ди, о котором он обещал заботиться, сам учился контролировать себя, питаться, в целом жить — и все без помощи Сяо Чжаня. И у всех все получилось и без него. Может, даже лучше, чем получилось бы с ним.  Он рад за свою семью, честно, но, выходит, он для них теперь совершенно… бесполезен? И даже уже не слишком с ними знаком: за это время каждый из них, особенно совсем молодой Ван Ибо — мог измениться до неузнаваемости. Он вернулся в этот мир, потому что не хотел оставлять своего мальчика одного, но прошло уже целых три года. Для самого Сяо Чжаня это несущественный отрезок, но для Бо-ди это огромный пласт времени, можно сказать, бóльшая часть его взрослой самостоятельной жизни. Они были вместе так мало — и то, условно, без каких-либо обещаний — а теперь Бо-ди живет своей жизнью. Что если для Сяо Чжаня в ней уже не осталось места? — Я не понимаю… — шепчет Сяо Чжань. — Вампиры не впадают в кому: они либо регенерируют, либо умирают — третьего не дано. Так почему… — Ты должен был умереть, — отрешенно произносит Ван Чжочэн, крепче прижимая к себе волчонка, словно боится, что смерть все еще ходит где-то рядом. — Тебя спасла какая-то ведьма — так мне сказали члены твоей семьи. А потом ты восстанавливался. Долго, сложно, едва ли не хуже простого человека: сам знаешь, ожоги для вампиров — самая страшная рана, даже несмотря на то, что шрамы от них рано или поздно исчезают с ваших тел. А три месяца назад Сун Цзиян подтвердил, что ты полностью восстановился — физически, но все равно не просыпался. Тогда мы стали по очереди дежурить у твоей постели, как в самом начале твоего лечения, только не страшась твоей гибели, а ожидая пробуждения. И вот… не зря. Вот как. То есть он не только пропустил три года жизни — он заставил всю свою семью волноваться о нем и лечить его все это время, хотя по идее именно он был главой семьи, он должен был решать чужие проблемы, а не наоборот. Когда он бросал в бензин зажигалку, он точно знал: Лю Ай должна исчезнуть из этого мира, чтобы никто больше не пострадал от ее руки, и если цена за это — жизнь самого Сяо Чжаня, то он готов заплатить. Он должен был либо выжить, либо умереть, но ни в коем случае не обременять свою семью. Вот только судьбе, как всегда, плевать на его планы. И как теперь смотреть им в глаза? Сяо Чжань всегда старался быть сильным, быть надеждой и опорой своей семьи, обеих своих семей, но в итоге всегда приносит только проблемы и разочарования. Наверное, ему стоит уйти, прекратить мешаться под ногами у давно уже взрослых людей, которым на самом деле уже много лет не нужна ни его помощь, ни он сам… Мысленный поток самобичевания прерывают вваливающаяся в комнату троица вампиров, за чьими плечами маячит Ван Ибо. Сюань Лу замирает на мгновение, а потом со счастливым визгом бросается к Сяо Чжаню, звонко чмокая в щеку и как всегда пачкая его красной помадой. Ван Хаосюань мощно хлопает его по плечу, сжимая, пожалуй, чуть сильнее необходимого, и явно сдерживает слезы, а Сун Цзиян просто приветственно кивает, не привыкший ярко выражать эмоции, но в его глазах светится столько облегчения и настоящей радости, что Сяо Чжаню и в голову не смогло бы прийти, что тот не счастлив видеть его снова. И раздрай в мыслях и душе постепенно утихает, пока его заваливают приветствиями, утешениями и новостями. В груди разливается тепло, ведь его здесь, кажется, все-таки ждут и даже… любят? Вне зависимости от того, полезен ли он, богат ли и насколько силен. Ночь грозится перерасти в утро, и Сун Цзиян буквально насильно разгоняет всех по кроватям: Сяо Чжаню все еще нужен покой, а присмотреть за ним может и один Ван Ибо, что словно бы прикипел к нему взглядом, но старательно пытается сделать вид, что это не так. Вампиры отправляются обратно спать, обещая прийти по первому зову, каждый волчонок получает от Сяо Чжаня по чмоку в нос под его радостное заявление о том, что он постарается быть хорошим дедушкой, а Ван Чжочэн, согласившись и зевнув, говорит, что поедет с ними домой: его теперь-уже-жена Мэн Цзыи наверняка будет рада проснуться в объятиях мужа и детей. Когда Сяо Чжань и Ван Ибо остаются наедине, на несколько мгновений повисает неловкая тишина. Эйфория от встречи успела притупиться, оставляя после себя приятный флер, но уже не давая забыть о проблемах и недосказанности, два сердца стучат пока не в унисон, но одинаково взволнованно. Говорить сложно, но определенно необходимо, поэтому Сяо Чжань, чувствуя себя ответственным за застывшую между ними неопределенность, заговаривает первым, стараясь начать хоть с чего-то, потому что продолжить потом должно быть легче: — Как у тебя дела? Как ты жил все это время? Ван Ибо облегченно выдыхает, с радостью принимая эту тему, и мысленно благодарит Сяо Чжаня за небольшую отсрочку перед сложным разговором. — Снова преподаю танцы, — улыбается он, выглядывая из-под челки. — Пока Хаосюань за мной присматривает, чтобы если кто-то из учеников вдруг поцарапается обо что-то, никаких… неловкостей не произошло, но вообще я с самоконтролем хорошо справляюсь. А, еще я на права сдал. На мотоцикл. Ты же говорил, что не против… — Я рад за тебя, — тепло улыбается Сяо Чжань, а потом уголки его губ чуть дергаются, даже несмотря на то что он изо всех сил пытается удержать на лице спокойно-доброжелательное выражение. — Ты… нашел себе кого-нибудь? Ван Ибо наконец поднимает голову, чтобы смотреть ровно в глаза, и произносит уверенно, так, словно не один раз перебирал эту мысль в своей голове: — Ты почти признался мне в любви, прежде чем… — его голос, сначала твердый, срывается на последних словах, не давая закончить, но Ван Ибо быстро берет себя в руки. — Но я о своих чувствах сказать тебе не успел. Было бы глупо и лицемерно искать себе кого-то, когда единственный, о ком я мог думать все эти три года — это ты. Потрепанное сердце в груди Сяо Чжаня начинает стучать быстрее. — Прости, — шепчет он. — Прости, что заставил тебя пройти через все это, смотреть на то, как горит мое тело, слушать эти слова, прежде чем лишиться меня на годы, я… — Так ты жалеешь? — резко спрашивает Ван Ибо, и его взгляд тяжелеет. — Жалеешь, что сказал мне те слова? — Нет! Совсем нет, я был искренен и мои чувства до сих пор остались неизменны! — А как же жена? — вдруг отводит взгляд Ван Ибо, словно не желая видеть в его глазах обожание, направленное не на него. Его голос тише, словно он не уверен, что хочет, чтобы его услышали. — Ты все еще любишь ее? В глазах Сяо Чжаня появляется печаль. — Чэнь Синьфу?.. Если бы у меня спросили: «Что такое любовь?» — я бы не задумываясь ответил, что это то, что я испытывал к своей жене, — он опускает взгляд, а Ван Ибо порывается встать, чтобы немедленно уйти из этой комнаты, но Сяо Чжань хватает его за запястье, встречаюсь с ним взглядом. — И то, что я сейчас испытываю к тебе, — добавляет он, и Ван Ибо замирает, а его глаза загораются от этих слов. Сяо Чжань отпускает его, грустно усмехаясь. — Знаешь, а я ведь даже не помню ее лица. Столько лет прошло... Я уже не помню улыбки, смеха, голоса — ничего, кроме того, что любил ее больше жизни. И кроме размытого силуэта растерзанного тела, лежащего на полу. Ладонь Ван Ибо накрывает его руку в успокаивающим жесте, и Сяо Чжань благодарно улыбается ему, продолжая: — Я не думаю, что смогу когда-либо забыть ее. Но любить — это же значит желать счастья человеку, и я бы… я бы хотел, чтобы Чэнь Синьфу обрела счастье в другом перерождении, без этих вампирских ужасов, а значит, и без меня. Ради этого я готов ее отпустить. И она, я уверен, всегда готова была отпустить меня ради моего счастья. Так что, если ты сможешь принять меня такого — несовершенного и потрепанного жизнью, то я бы хотел… очень хотел попробовать стать счастливым вместе с тобой. Вместо ответа Ван Ибо вдруг подается вперед, накрывая его губы своими. Все мысли вылетают из головы, остается только нежное тепло в груди и желание навсегда остаться в этом мгновении. Ван Ибо вплетает пальцы в его волосы, сминая губы со всей нежностью, что копил в себе целых три года разлуки, и отрывается, только чтобы заглянуть в глаза, а кажется — в самую душу, — и прошептать: — Я тоже хочу попробовать. И целует снова.