Соглашаясь на ужин с незнакомцем…

Тишина в доме почти абсолютная, разговоров нет, если кто и передвигается — то делает это максимально беззвучно. Ван Ибо, смотря в пустоту, считая секунды и постоянно прислушиваясь, сидит рядом с Сяо Чжанем, с ног до головы покрытым специальными повязками с заживляющей мазью, что несколько часов накладывал Сун Цзиян — тот признался, что впервые за все восемьсот лет, что он проводит различного вида операции, у него тряслись руки. Это не успокаивает. Особенно тогда, когда все они знают: повязки едва ли способны хоть чем-то помочь. Стук. Ван Ибо берет в руку карандаш и записывает в блокнот время между этим и предыдущим ударом сердца. Слышен даже скрип грифеля по бумаге. Иероглифы выходят кривыми, а к концу карандаш и вовсе выпадает из ослабших пальцев, с кажущимся оглушающим грохотом прокатываясь по дорогому паркету, так что приходится, не сбиваясь с нового счета, ползать на коленях в его поисках. Между ударами сердца уже проходит больше пяти минут. Каждая секунда для Ван Ибо растягивается в вечность, особенно когда перерыв между едва слышными ударами удлиняется, из-за чего каждое мгновение промедления приносит ужасающую в своей неотвратимости мысль: «А что, если это конец?». Если он слушает не паузу между, а бесконечную тишину после последнего удара сердца? Ван Ибо не думает, что сможет это выдержать. И старается отгонять даже не предположение, а точное знание — эта тишина приближается неотвратимо. Ван Хаосюань вбирает в шприц новую порцию крови из донорского пакета, а потом отсоединяет иглу и тонкой струйкой вливает алую жидкость Сяо Чжаню в рот. От крови вампирский организм обычно исцеляется быстрее, но в данном случае им остается надеяться на то, что он сможет исцелиться в принципе, хотя верится в это с трудом. Сяо Чжань сейчас не выглядит как кто-то, способный выжить. Сун Цзиян не отходит ни на секунду: если ситуация ухудшится, каждое мгновение промедления может оказаться для Сяо Чжаня последним. Но кажется, что становящиеся все реже удары сердца и так могут вот-вот исчезнуть вовсе. Сун Цзиян даже не посылал никого за кардиомонитором: ни один аппарат не будет адекватно считать пульс с частотой один удар в пять минут. Входная дверь приоткрывается, и в зал проходит Сюань Лу, выглядящая не менее измученной, чем все остальные. Заметив сидящего над тетрадкой Ван Ибо, она хмурится несколько мгновений, а потом достает телефон, запуская секундомер, и кладет его рядом с блокнотом. Ван Ибо отупело смотрит на него несколько секунд, а потом устало прикрывает глаза. Он не додумался даже до такой простой вещи. Но, на самом деле, теперь, когда у него нет бесконечного, даже надуманно необходимо дела, он чувствует себя еще более беспомощным. Раньше он мог хотя бы считать секунды. Теперь ему остается лишь слушать тишину и надеяться, что ее прервет короткий удар. Сидеть так, будучи абсолютно бесполезным, — невыносимо. Ван Ибо ведь не может сделать ничего, чтобы помочь Сяо Чжаню. Судя по взгляду Сун Цзияна — никто из них не может. И от того, что теперь ему остается только ждать, когда остановится это прекрасное сердце, снова хочется кричать в голос. Но нельзя. Он не должен перебивать стук. — Хранители отозвали обвинение, — тихо говорит Сюань Лу, не желая ни мешать слушать сердце, ни нарушать тишину приближающейся скорби. — В благодарность за ликвидацию первородной они объявили Сяо Чжаню амнистию и заменили казнь после пыток на просто пытки, через которые он уже прошел. Ван Ибо хмыкает. Прошел, как же. Невиновный. Но это уже неважно — флешка сгорела вместе с Лю Ай, да и не стал бы он теперь отдавать доказательства хранителям, даже если бы видео осталось у него: Се Гуанмин, конечно, сволочь, но он дорог Сяо Чжаню, а Сяо Чжань дорог Ван Ибо. Такая вот простая математика. Сделанного все равно не исправишь и Ван Ибо к человеческой жизни не вернешь — так что пусть живет, падла. Вся семья еще с ним точно побеседует. Даже Ван Чжочэн, который сейчас должен быть в какой-то больнице — на оборотня сила вампира подействовала даже более губительно, чем на людей, и тот навряд ли уже пришел в себя, отчего даже не подозревает о состоянии друга. Наставника. Ван Чжочэн точно будет в ярости, и Ван Ибо в этот раз не будет с ним спорить: напротив, он будет рад объединиться с блохастым, чтобы высказать Се Гуанмину все, что они оба о нем думают. А насчет амнистии… Действительно, почему бы ее не дать, если Сяо Чжань все равно умирает: можно не утруждаться, не махать топором. Хотя эта договоренность все равно наверняка стоила Сюань Лу немалого количества нервных клеток. А ведь они не восстанавливаются, вампирам их беречь нужно особенно тщательно. Стук. Секундомер беспощадно отмеряет минуты, человеческая кровь, которую Ван Хаосюань продолжает регулярно вливать Сяо Чжаню в рот, помогает замедлить процесс умирания, но никак не остановить его. Иероглифы пляшут, карандаш с трудом выцарапывает время в семь минут, и Ван Ибо начинает тихо поскуливать сквозь крепко сжатые, давно обгрызенные губы. Капля срывается с ресниц, и на бумаге расползается неровное пятнышко. Сюань Лу подходит ближе, прижимая его голову к своему животу и поглаживая по светлым волосам, понимая, что утешения дать не сможет, но хотя бы показывая, что Ван Ибо здесь не один.  Они борются за жизнь Сяо Чжаня все вместе: от лечебных процедур до простой поддержки друг для друга, потому что останься кто-либо из них наедине лишь с самим с собой и едва дышащим телом — каждый сошел бы с ума, и они все это понимают. Как понимают и то, что беспощадно проигрывают схватку со смертью. А еще — что Сяо Чжань, возможно, и сам не хотел бы бороться. Ван Ибо все думает: смог бы он стать для Чжань-гэ настолько же важным, как была для него Чэнь Синьфу? Сам Чжань-гэ в это верил. А вот Ван Ибо не уверен, что тот будет счастливее здесь, в ненавистной ему вампирской ипостаси, когда мог бы уйти на перерождение и, быть может, через несколько столетий найти свою жену — Ван Ибо, в отличие от самого Чжань-гэ, не верит в то, что тот навсегда остался бы в руках князей Ада. Что бы он ни натворил, — Сяо Чжань был хорошим человеком. И вампиром стал тоже прекрасным. Самым лучшим.  Еще Ван Ибо немного боится ответственности: быть для Сяо Чжаня всем, как была ему жена — это же сложно. Это одновременно маняще и пугающе — ведь вдруг он не справится? Вдруг окажется паршивым смыслом жизни для такого прекрасного существа? Но в то же время Ван Ибо жаден, он не хочет отпускать Сяо Чжаня ни в какие другие жизни, потому что любит его в этой, рядом с собой, а потому и сидит сейчас, пытаясь быть полезным, готовый собой закрыть Сяо Чжаня от рук приближающейся смерти. Стук. Тишина. Разговаривать никто не смеет. И в такой тишине отчетливо слышится рев автомобильного двигателя, что глушится в непосредственной близости от дома, а затем — распахивающиеся двери и спешный перестук каблучков. Вампиры подбираются, когда в гостиную влетает девушка лет восемнадцати на вид, со встрепанными волосами и шальным взглядом, зато в деловой одежде и на шпильках, и тут же хватается за косяк, буквально повисая на нем и выдыхая устало, но радостно: — Фух, успела! Бровь Сун Цзияна вопросительно приподнимается, Ван Хаосюань передает в руки Сюань Лу пакет с кровью и шприц, вставая чуть впереди и всем собой демонстрируя готовность разорвать нежданную гостью в клочья. Ван Ибо слышит еще один удар сердца и с ледяным выражением лица отворачивается, чтобы записать время в блокнот и перезапустить секундомер. Ничто в этом мире не способно отвлечь его от такого важного занятия. Хотя на самом деле он понятия не имеет, зачем это нужно, но Сун Цзиян — врач, и если ему необходимо знать состояние Сяо Чжаня в динамике — Ван Ибо согласен помочь хотя бы так. Он все равно готов сутками сидеть около Сяо Чжаня, слушая биение его сердца и убеждаясь, что оно все еще есть. Что сам Сяо Чжань в их мире все еще есть. — Так, ну где там у нас пациент? — продолжает девушка, выпрямляясь и цокая в направлении Сяо Чжаня. Точнее, она только пытается подойти к нему, ведь перед ней стеной вырастают трое вампиров, лишь Ван Ибо не дергается: ему приходится учиться доверять своей новой семье, да и Сяо Чжаня из поля зрения он выпускать не собирается. Девушка замирает, пошатываясь на шпильках и выглядя действительно напуганной, и выставляет ладони вперед: — Воу-воу, полегче! Я лекарь, а не боевой маг: не надо меня пугать, мне и так страшно. Просто пустите меня к лао Сяо! На лице Ван Хаосюаня легко просматривается желание перегрызть кому-нибудь горло, Сун Цзиян хмурится, принюхиваясь, и несмотря на хрупкое телосложение выглядит самым опасным — из-за тяжелого, пронизывающего насквозь взгляда, а Сюань Лу буквально олицетворяет собой слово «скептицизм». Пришедшая девушка обиженно поджимает губы и упирает руки в бока: — Слушайте, у нас не так много времени! — когда на ее реплику никто не реагирует, она закатывает глаза и вздыхает. — Ладно, давайте по порядку. Мое имя Ху Сяотин, и я ведьма, лекарка, промышляю в основном отварами и травками, иногда балуюсь гаданиями и приворотами — только на удачу, никаких любовных интриг! Так вот, лао Сяо спас мою бабку от четырнадцатого, если я не ошибаюсь, колена, и с тех пор мы, то есть моя семья, ему должны. Я пришла вернуть долг: спасти ему жизнь. Так что пропустите меня, пока я еще могу это сделать. Вампиры не двигаются с места, смотря на нее одновременно со снисходительностью и подозрением. Первой отмирает Сюань Лу: — Ведьма? — она усмехается. — А я тогда Санта-Клаус. Ху Сяотин поджимает губы: — Очень креативно. Но не смешно: я сорвалась с работы, как только узнала о состоянии лао Сяо, успела приготовить отвар, потратив редчайшие ингредиенты, прибежала сюда и хочу вылечить его, не взяв ни юаня, а вы устраиваете тут цирк. Чего вы боитесь? По вашему, возможно сделать ему хуже, чем уже есть? Все взгляды обращаются к Сяо Чжаню, задерживаясь на обгорелом теле на пару секунд, прежде чем Ху Сяотин и трое вампиров снова сталкиваются взглядами. А глаза Ван Ибо стекленеют, не отрываясь от любимого, изуродованного до неузнаваемости сейчас лица. Потому что Ху Сяотин права: хуже для Сяо Чжаня — только смерть, а она и так уже дышит ему в затылок. Тем более, Чжань-гэ упоминал какую-то ведьму, с которой иногда общается и чью дальнюю родственницу спас еще в Кёльне, а значит Ху Сяотин может говорить правду. — Ведьмы давно вымерли… — начинает было Ван Хаосюань, но Ван Ибо перебивает, не отрывая взгляда от тела: — Цзиян, какова вероятность того, что Чжань-гэ поправится, если мы будем действовать своими силами? Единственный врач в их компании и единственный же вампир, не попытавшийся спорить с Ху Сяотин, отвечает не сразу. Слегка покрасневшими глазами он долго смотрит на Сяо Чжаня, бывшего ему единственным другом на протяжении нескольких столетий, прежде чем выдохнуть хрипло, не смея смотреть на свою семью, чтобы не видеть их реакции: — При такой динамике Сяо Чжань умрет в лучшем случае часа через полтора. Глаза Сюань Лу широко распахиваются, а рука подлетает ко рту, пряча приоткрывшиеся в ужасе губы. Ван Хаосюань скрипит зубами, а Ху Сяотин вздергивает подбородок, недовольная промедлением тогда, когда, теперь это более, чем очевидно, следовало бы поспешить. А Ван Ибо медленно выдыхает, пытаясь успокоить рвущееся из груди сердце, паникующее слишком явно для большинства находящихся в зале. Ему требуется несколько секунд, прежде чем он может посмотреть на своих сородичей без мольбы во взгляде и прошептать: — Тогда пускай Ху Сяотин делает все, что хочет. В самом худшем случае, если она не та, за кого себя выдает, и пришла, чтобы навредить — мы потеряем лишь два часа жизни Чжань-гэ, в которые он все равно не смог бы увидеть или услышать наши прощания, а вместо заботы чувствовал бы одну лишь боль, если чувствовал хоть что-то. Дайте Ху Сяотин шанс. Дайте шанс Сяо Чжаню. Пару мгновений ничего не происходит, а затем вампиры расступаются. Потому что тогда, когда не остается ничего, кроме надежды, поверить можно даже в чудо. Или не поверить — но знать, что хуже уже просто некуда. Что если не попробовать — проиграешь точно, без вариантов, а значит не остается ничего, кроме как направить все свои силы и всю свою веру в последний рывок. Шаг, еще шаг — Ху Сяотин подходит к обгоревшему телу ближе, вытаскивая из маленькой сумочки бутылек из мутного стекла и откупоривая крышку, пока Ван Ибо смотрит на тело стеклянным взглядом и все думает: будет ли Чжань-гэ рад снова очнуться в этом мире, что забрал у него так много? Будет ли их маленькой, не кровной семьи достаточно, чтобы тот захотел остаться? Будет ли достаточно самого Ван Ибо? Остановившись над телом, Ху Сяотин шепчет несколько слов на неизвестном языке, из-за чего ее глаза вдруг вспыхивают голубым, а в обычном человеческом запахе отчетливо пробивается аромат весеннего леса после дождя, и, прежде чем влить снадобье в горло Сяо Чжаню, касается кончиками пальцев руки Ван Ибо: — Я говорила, что промышляю еще и гаданием… Так вот, поверь Сяо Чжаню. И в него поверь тоже. Вы сможете сделать друг друга счастливыми, если разрешите себе попытаться. Бутылек касается обгорелых губ, а Ван Ибо заторможенно кивает, обещая себе: он попытается.