белые хризантемы

К тому моменту, как они встречаются в следующий раз, хризантемы, так и не переставленные в вазу за ее неимением, засыхают. Как бы Эрик не бился, они прожили не намного дольше положенного. Он и брызгал их прохладной водой, и в ванне, наполненной такой же по температуре водой, держал, и обрезал стебли, но нет. Смерть, даже цветочная, неизбежна и совершенно точно беспощадна. В напоминание о таком прекрасном букете теперь его очертания в руках у смольной портретной красавицы. — Цветы завяли, — заявляет он тоскливым, уставшим голосом в телефон. Вместо проверки связи будничным «Алло» и приветствий. — И тебе доброе утро, — отвечает смешливый голос, смазанный помехами. — Не печалься ты так, я тебе новых куплю, сколько захочешь. — Не в этом дело, — бурчит Эрик, стыдливо прикрыв ладонью рот, словно это как-то спасет его от прилившего смущения, а не смажет все его слова в неясный шум. — Не нужно мне цветов. — Как скажешь, — примирительно закончил Македонский, голос его на следующей фразе: — Не х… Послышался противный скрежет, и Эрик отдернул руку с телефоном от уха, зажмурившись. Спустя долгих секунд пятнадцать молчания и статичного шума знакомый голос вернулся: — Ева! — прикрикнул Мак, заведомо отвернувшись от динамика, но громкий голос все равно немного оглушил Эрика. — Я немного занят, прости, — извинился он, возвращая свое внимание к телефонному разговору. — Не хочешь сегодня увидеться? — Сегодня?.. — глупо переспросил Эрик, чуть не опрокинув чашку с кофе. — Да. У меня пар нет. Ничего страшного, если не получится, — заверил Македонский, параллельно переговариваясь с кем-то. Послышался высокий женский голос, и Эрик снова поморщился. — Или если не хочешь, — добавил он намного понятнее, но тише, почти шепотом. — Хочу! — опередил Эрик, побоявшись, что Македонский передумает. Прокашлялся, испугавшись звонкого голоса, и добавил спокойнее: — Конечно, я хочу. — Но если тебе неудобно, то не нужно… — Мне удобно. — Отлично, — Эрик почти услышал улыбку Македонского. — Как насчет пяти вечера? ** Все это время Эрик безбожно суетился. С появлением старого друга в его жизни, точнее, в ее творческой составляющей, произошли некоторые перемены в лучшую сторону — он писал наброски с небывалой ранее скоростью. Так случалось и раньше, конечно, но не в таких масштабах. Его мозг работал, как на банке энергетика, без его употребления. Работа с цветом казалась куда приятнее, и он обнаружил, что заказы, карандашные наброски которых готовы были некоторое время назад, намного выгоднее смотрелись бы с другой, более яркой палитрой. Раньше он выбирал приглушённые цвета, ставил небольшой акцент тоже особо аккуратно, придерживаясь заданной в начале работы палитре. Собираясь на встречу, он то и дело поглядывал на себя в зеркало. Собственный вид казался ему комичным: весь запыхавшийся, красный, взлохмаченный. Будто не на встречу собирается, а на… — Какой-то ты слишком нервный, — сказал он парню в зеркале, — никто тебя на свидание не приглашал, а вид такой, будто в любви признались, — постарался зачесать волосы поприличнее, но, глянув на прилизанную челку, как у младшеклассника, с измученным стоном разворошил все обратно. Сходство со Сфинксом, любившим побеседовать со своим отражением, не прибавило ему настроения. Вопреки назначенному времени, его встречают почти у дома. Эрик выдыхает, потирая вспотевшие ладони, и останавливается у края тротуара, чтобы закурить. Распущенные волосы Македонского треплет ветер, и они абсолютно точно загораживают ему обзор, попадают в глаза и рот. Но Эрик смотрит на него так внимательно, насколько только позволяет зрение, и не может не заметить улыбки почти во все тридцать два. Его свободную руку сгребают обеими в знак приветствия. От Македонского пахнет ванилью. — Подкуришь? — и через несколько мгновений из пачки высвобождается сигарета. Эрик приставляет ее к своей зажженной, выдыхая дым через едва разомкнутые губы. — И все равно ты пришел на полчаса раньше, — с шуточной придиркой замечает Эрик. — Ты тоже, между прочим, — говорит Македонский с зажатой губами сигаретой. — Мне добираться целую вечность. — Эй, не обвиняй меня. Разве я не говорил, что люблю заглядывать по чужим окнам? — Говорил, — соглашается Эрик. — Поверить не могу, что это правда. Как неприлично. — Ничего не могу поделать, — Македонский развел руками, — душа жаждет хлеба и зрелищ. Сами виноваты, что не вешают шторы. — То есть, в мое окно ты бы тоже смотрел? — Если бы оно выходило сюда, возможно. Но я не собираюсь топтать чужие клумбы на заднем дворе, чтобы высмотреть тебя. Я не настолько сумасшедший. — Ах, вот как. — За кого ты вообще принимаешь меня, Курильщик? Я тебя, кстати, готовлю познакомить с очень важным гостем, а ты обвиняешь меня в том, чего сам не знаешь. Веселье сразу улетучивается из организма, будто подобное сигаретному дыму. Почему-то единственный гость, о котором Эрик способен подумать, это Ева, косвенно познакомившая их снова. Если бы не она, ни за что бы Курильщик не пытал судьбу на том кошмарном пандусе. — Ты не предупреждал меня о том, что мы будем не вдвоем, — упрекает Эрик. — Не думаю, что это такая уж беда. Что-то мне подсказывает, что вы будете рады компании друг друга. Эрик лишь хмыкает, совершенно расстроенный. Добираются они где-то через полчаса, с учётом возможностей обоих. Первую половину пути особо не болтают — не о чем. Македонский пытается обсудить нередких прохожих, глазеющих на них: то игрушку у девчонки, которая волочится по грязному тротуару, то букет в чьих-то руках (Эрик старался смотреть под колеса своей коляски, когда до него дошла речь о каком-то букете — этого человека уже и след простыл), сверкающие в лучах закатного солнца украшения на проходящей прямо мимо них девушки. Эрик приходит к выводу, что творческий кризис миновал его какое-то время назад, и разглядывать прохожих в поиске новых идей ему кажется бредовой затеей. Впрочем, никогда не поздно заняться чем-то новым. Сам он смотрел попеременно то под коляску, то на Македонского, миролюбиво улыбающегося, в интересном свитере крупной вязки (как ему не жарко?), а потом на дорогу. Он сдается, пораженно разминая уставшие руки, и принимает ненавязчивую помощь Македонского. Македонский осторожно катит его и, кажется, ещё сильнее веселеет. Эрик внимает его приятному голосу и чувствует знакомый ванильный аромат, исходящий то ли от его рук, взявшихся за коляску, то ли от одежды или волос. — В нашем подъезде ужасный пандус, — прискорбно сообщает Мак, словно извиняясь, когда они уже видят зеленый козырек над подъездной дверью. — Да и не только в нашем, — тут он уже ловко расправляется с домофоном, открывает тяжеленную дверь и проталкивает коляску внутрь. — Хорошо, что вообще есть. Обычный подъезд с обычной чуть слезающей со стен краской, ряды почтовых ящиков, грязная лестница и ободранные поручни. Два лифта — грузовой, будто старше, чем весь дом, и стандартный, чистенький и с новой кнопкой вызова. Чтобы добраться до какого-нибудь из них — кому Эрик врёт, к грузовому, конечно, — для начала требуется преодолеть ступеньки… Пять чертовых ступенек. Вроде бы и не совсем высокие. Будь его ноги ходячими и лёгкими, а не мертвым грузом, которым они ощущаются сейчас, то эти ступеньки он бы пролетел за секунду. Македонский справляется с подъемом легко и быстро. Эрик бы не смог. С тихим выдохом облегчения Эрик следит за закрывающимися дверьми лифта. Пахнет не очень, но ваниль от рук — или волос — Македонского перебивает другие ароматы. Вспоминает о ком-то за дверью квартиры, чьей компании он должен быть рад, и как-то совсем скверно. Почему его настроение так быстро меняется, как по щелчку пальцев, Эрик не знает. Македонский говорит подождать и заходит первый, быстро разувается и проходит внутрь. Его нет где-то секунд пятнадцать, Эрик успевает успокоиться и разволноваться опять. Непонятные звуки доносятся из квартиры, и тогда Македонский появляется перед ним и с загадочной улыбкой разрешает войти. В квартире по-странному пусто, но одновременно она выглядит обжитой. Эрик уже знает, что это — обычная однокомнатка. Он разувается. В момент, когда разгибается, окинув взглядом улыбчивого Македонского еще раз, возле него появляется кот. Эрик смотрит на его разорванное ушко, невидящий глаз и обрубок хвоста, и сердце обливается кровью. Он ещё никогда так не жалел животное, несмотря на то, что предпочитал их людям. Удовлетворенный вид Македонского подбадривает его, и Эрик чуть наклоняется, выставив руки перед котом в доверительном жесте. Бесхвостый осторожно обнюхивает их, крутится у коляски и, в конечном итоге, ловко запрыгивает на колени. Невидящий глаз блеклый, будто покрытый пленкой. Напоминает что-то из прошлой жизни, которых, по сути, у Эрика было две. — Не смотри на него так, — наставляет его Мак, — он все понимает. И ему это не нравится. — Ладно. — Он, между прочим, может дать фору любому дворовому коту, — продолжает Македонский о своем коте, точно на каких-то специальных конкурсах — Эрик представляет, как он крутит полосатое тельце туда-сюда, рекламируя зрителям, — так что жалеть его точно не надо. — Это дворовые коты его так? — Не исключено, у него всегда был свободолюбивый нрав, — уверенно комментирует Македонский, словно знает все о жизни этого бедного кота. — Территорию свою защищать любил. — И хвост ему обрубили тоже коты, — невесело хмыкнул Эрик. — Это — нет. А знаешь, почему я удивился? Он ни-ког-да не даётся в руки так сразу. Когда я говорил, что вы друг другу понравитесь, я точно о таком не подозревал. Он к тебе даже на колени залез! — Мак всплеснул руками. — Это несправедливо! Знаешь, ты просто обязан появляться здесь почаще. Благотворно на него влияешь. Может, убегать будет реже. — Глупый, как можно убежать оттуда, где его любят и балуют? — спросил Эрик таким голосом словно ответ ожидался от кота, а не от его хозяина, и почесал полосатое чудо за поврежденным ушком. Мягкое и теплое тельце замурчало. — А вдруг, он как птица в клетке? Ему лишь бы с чужими кошками погулять да по деревьям полазать. Разговор о свободолюбивом коте постепенно перетекает в шутки, размышления о том, кем все же лучше быть — домашним котом или бездомным. К этому моменту Эрик уже слез с коляски на диван и гладил мурчащего кота. Курильщик может поклясться, что тема кошачьей жизни ему отчего-то жизненно важна, и неприятное, зудящее чувство охватывает его. Словно он когда-то был котом и размышлял о все том же. От странного ощущения его отвлекает Македонский, пришедший из кухни с двумя чашками и шуршащим пакетом под мышкой. Он объясняет, что принес с работы особенно удавшуюся выпечку. Только в момент, когда мягкая слоеная булочка оказывается в его руках, Эрик понимает, что он очень голоден. — С лимоном, — комментирует Мак. — А ты почему не ешь? — Не люблю цитрусовые… особенно лимоны. Дежавю заставляет Эрика усомниться в своей адекватности уже который раз за день. Цитрусовые, лимоны… Наверное, он это знал, но успел позабыть. — Многое теряешь, — отвечает он сконфуженно. — Возможно. Если раньше Македонский казался акварельно трогательным, с красивыми кляксами розовых щек в точках капелек-веснушек, копной волнистых волос, то теперь он стал гуашевый. Не прозрачный, созданный лессировкой, аккуратными мазками тоненьких кисточек, а более… простой, что ли. В однотонных целых джинсах, без прорехов на коленях и бахромы вокруг щиколоток, в такой же совершенно чистой кофте безо всяких принтов, узоров, нашивок. Кто-то из прошлой жизни сказал бы: скукота. Возможно, Курильщик бы согласился, хотя и сам никогда не отличался изысканным вкусом в одежде, не считая красных кроссовок, конечно. Эрик не может наглядеться на его волосы, непривычно длинные. Теперь они распущены, и все равно напоминают его в Доме — почти что так же лицо завешано прядями. Помеха ясному зрению его явно не беспокоит. Только теперь эти пряди не подскакивают у бровей, закрывая глаза, а гладко спускаются вниз, будто стекая водой, как у одного старого знакомого. — Никогда бы не подумал, что ты захочешь отрастить волосы. Нет, ты ими закрывал лицо, конечно, но чтобы настолько… — Тебе не нравится? — с небольшой досадой вопросил собеседник, накрутив прядь на палец. — Я такого не говорил. Это… — Эрик щёлкнул пальцами, пытаясь подобрать слово, — интересно. — Знаешь, — Македонский обхватил колено обеими руками, притянув к груди, и положил на колено подбородок, — говорят, что волосы хранят воспоминания, — он глянул на Эрика, словно в ожидании чего-то. — В моем случае, это так. — Было что хранить? — Было, — соглашается он легком кивком. — И есть. Хотя теперь можно и постричься, спустя столько-то лет. Эрик недоуменно пялится ему в лицо, не скрывая того, насколько, должно быть, глупо отражается на нем мыслительный процесс. Почти слышимо заскрежетали шестерёнки в голове. Давно он так усердно не пытался сложить два плюс два, но все равно сомнения покрыли его кожу мурашками. — И причина тому?.. — Причина — это ты. Как бы мне объяснить это получше?.. На заботу о своем внешнем виде у меня не было ни времени, ни денег. Конечно, я выглядел опрятно, не в этом дело, но пропустил тот момент, когда волосы заметно отросли, и с ними нужно было что-то делать. Начал убирать в короткий хвост. После подумал, что и так неплохо. Сентиментальности мне хватает по горло, так что я тешил себя мыслью, что… Карие глаза, цвета черного чая, смотрят почти исподлобья. Македонский переводит дыхание и собирается с мыслями, и Эрик не может отделаться от зуда под ребрами. Ему тепло и хорошо, по-домашнему волнительно, и он не может понять, что ожидает услышать. Ему кажется, что глаза напротив — целая вселенная, расчерченная звёздами и планетами, и другими космическими телами. — Ты не подумай ничего плохого, но я успокаивался от того, что когда-то меня по этим волосам гладили. Гладил, — поспешно исправляется Мак, крутнув кольцо. — И этим я пытался себя оправдать, придать себе сил, что хоть какая-то частичка тебя есть рядом со мной. Я знаю, как глупо это звучит! Как помешанный, зациклился на волосах, которые хранят чьи-то там касания. Но ведь это не чьи-то там, а твои… Все, что может сейчас Эрик — пытаться выровнять дыхание и не улыбаться, как сумасшедший, но он чувствует себя так легко, таким живым! С плеч упал груз многолетних переживаний. Как минимум, он понял, что не один помешался на прошлом, более того — этот самый человек оказывается таким же. Эрик позволяет себе взглянуть на лицо, теперь закрытое спадающими золотистыми в жёлтом свете волосами, и от вида сомкнутых губ на душе становится тоскливо. Настроение улетучивается. Ни в коем случае нельзя позволить Македонскому разочароваться в сказанном. — Я тебя понимаю, — все, что он может сказать. И поспешно накрывает его ладонь своей. Македонский слегка дёргается и свободной рукой убирает с лица волосы, зачесывая назад. Шелковые пряди непослушно расползаются в стороны. — Спасибо. — И не только я тебя в этом пойму, — осторожно продолжает Эрик, сжимая чужую ладонь. — Скучать по прошлому у наших — нормально. Если бы ты побывал у Сфинкса, то по ощущениям снова попал бы в Четвертую. — Он последний человек, в гостях у которого я хотел бы побывать, правда… — Почему? — одного только взгляда хватило, чтобы Эрик больше не поднимал этой темы. — Хорошо, я не стану допытываться. Но если вернуться к тому, что ты сказал, то теперь я уверен в твоём выборе профессии. — Это было настолько кошмарно? — спрашивает он со смущенной улыбкой. — Нет-нет, я бы сказал, что… романтично. Только сейчас Эрик понимает, что держал его за руку все это время. Македонский легко смеётся — комплимент приходится ему по душе. — Раз уж мы заговорили о моих писательских способностях, подожди-ка тут. Эрик ненадолго оказывается в комнате со спящим в ногах котом. — Я не стал ничего замазывать, но, — с этими словами Македонский возвращается в комнату, в руках у него какие-то бумаги, — как ты думаешь, насколько справедливо нам дали клички? — Не думаю, что хотя бы что-то в Доме можно назвать справедливым… — Подумай только, — все не унимался он, — меня могли бы назвать Веснушкой, Золушкой… — Слишком позитивный окрас, так не пойдет. — Тряпка, Дохляк… — Так, — прервал Эрик, выставив руку вперёд. — Хватит. Я уже понял, что ты не особо любишь своего крестного, — добавил он, посмеиваясь. — К чему это? — К тому, что… Нет, я совершенно не думаю, что я хотя бы в чем-то схож с настоящим Македонским, так сказать, подарившим мне имя… Назвали меня столь громко в честь полководца, причем выдающегося! Взмахнув руками широким жестом, он таинственно улыбнулся. — Короче, меня зовут Александр. Не знаю, зачем тебе эта информация. — Ты серьезно? — Я абсолютно серьезен. Ты думаешь, зачем я вообще это все вспомнил, мы же про писательство говорили, так? Это моя работа учебная. И на ней мое имя. Эрик забрал бумаги, соприкоснувшись пальцами с… Александром — именно так гласил титульник в углу работы! — Саша, значит. — Для тебя — хоть Алекс. Потом прочитаешь, ты нужен мне во всеоружии, а не уткнувшийся носом в буквы. Они заговорились допоздна. Вообще, Эрик про себя подмечал, что на город давно опустились сумерки, но не говорил вслух — его замечание о времени убило бы весь настрой. Да и не хотелось, честно говоря. Он все не мог нарадоваться тому, что рядом с ним сидел некогда его Македонский. Его Македонским он не был официально, для других был «Македонский принеси-подай-унеси». Да и сейчас он совсем не Македонский — несмотря на то, что теперь он Александр. С робким мальчиком на побегушках его связывают разве что веснушки и привычка себя мучить. Они засыпают в одной комнате, потому что больше негде. Эрик уж успел подумать, что Македонский разложит диван, на котором они сидели, и скажет ложиться вдвоем, но нет — невесть откуда он вытянул матрас. После ушел куда-то, вроде бы хлопнула дверь на балкон, и вернулся с насосом. Маленькая мечта не сбылась — они спали в разных местах. Около девяти Мак окончательно будит его своим тихим «с добрым утром», заметив, что гость слишком долго копошится в одеяле, и уходит шуршать чем-то на кухне. Эрику думается, что утро было бы намного лучше, останься Македонский возле него. — С добрым, — выкатывает Эрик на кухню. Кухоньку, если быть точнее. Коляска едва проезжает в проход. — Как спалось? — Просто замечательно. Я не помню, когда в последний раз спал больше пяти часов. Все задаюсь вопросом, не наколдовал ли ты вчера? — Нет, — произносит неожиданно серьезным голосом Македонский, глядя перед собой. — Я отказался ото всяких чудес ещё давно. — …С чаем, я имею в виду. Впрочем, ладно… — А, чай! Да обычный, на травах. Ты так сладко спал, что у меня рука не поднялась тебя разбудить, но у меня новость: сейчас зайдет Ева. День провозглашается плохим, ещё не начавшись. Ещё вчера Эрик так же расстроился, подумав, что Македонский привел подругу в гости и хочет насильно столкнуть их лбами, обрадовался, что это не так, а теперь… опять. Почему эта девушка так ему неприятно, Эрик не понимает до конца и разбираться не хочет — что-то ему подсказывает, истина будет ого-го какой плачевной. — Мне очень неудобно, поверь, — начал Македонский, заметив потухший взгляд Эрика. — Я не в восторге от того, что вот так ставлю тебя перед фактом, но мне нужно всего лишь отдать ей флешку. Хотя, она всегда не против остаться на чай… — Я лучше домой, — прерывает его Эрик, разглаживая футболку, — дел много. — Она очень добрая, — продолжает Македонский с виноватой улыбкой. — Вы друг другу понравитесь, я уверен! Ещё она спрашивала о тебе. — Тогда у меня особенно много дел, — обрубает Эрик с нервным смешком и проводит пальцем под кадыком, — прям по горло. — Хорошо, я тебя не держу. И прости ещё раз… но поешь чего-нибудь для начала. Эрик подъезжает к столу, и Македонский ставит перед ним какао с круассанами. Внимательный взгляд жжет заднюю сторону шеи, всем нутром чувствуется чужое негодование. — Знаешь что, я лучше позже сам к ней зайду и отдам. А ты оставайся. Стыд покрывает шею красными пятнами, какао кажется неимоверно горячим, а начинка — ужасно приторной. — Бред, — бросает Курильщик, проглатывая кусок, едва не вставший поперек горла. Он хлопает себя по карманам брюк, удостоверившись, что взял телефон, и разворачивается в коридор. — Не выдумывай, я уже ухожу. — Эрик, — зовёт его Македонский, придерживая коляску. — Это ты не гони пургу. Куда ты собрался? Осторожней, — деликатно припоминает он об особенности подъезда — крутом пандусе. — Отпусти. Сам справлюсь. Хватка слабеет, и Эрик почти бьёт по шинам, проворачивая их. Он не понимает, почему так ведёт себя, но знает: если сейчас не окажется на свежем воздухе, то задохнется. От самого себя, от выворачивающего кости странного чувства. Македонский материализуется рядом, когда Эрик заканчивает обувать безжизненные ноги, согнувшись пополам. Он уже сложил ту вчерашнюю работу в пакет, передает в руки. Проворачивает замок в двери, высвобождает, но вид у него печальный, как у побитой собаки. — До встречи, — говорит он таким же грустным голосом, и Эрику стало бы совестно, но шум в ушах смазывает его бесконечно печальную интонацию. — До встречи. Только через два квартала Эрик съезжает с тротуара, чтобы закурить. Не помнит, как пролетел ступеньки, не ведает, почему некогда сильные руки еле-еле прокручивают колёсико зажигалки. Она тоже на последнем издыхании выплёвывает слабенький огонек. Скурив две сигареты подряд, Эрик обнаруживает, что всученный на выходе пакет слишком тяжёлый для парочки листов офисной бумаги. Одной рукой он разворачивает его. Какая-то трава — очевидно, вчерашний чай, — и липовый мёд. На душе так погано, что он выуживает третью сигарету.