белые хризантемы

Порог квартиры Эрик пересек с набитым доверху рюкзаком и тяжелым сердцем. Какой бы распрекрасной не оказалась хваленая выпечка, сладости не помогли отвлечь его от мыслей. Не таким он представлял их встречу спустя столько лет, а представлялось многое. И то, что никогда больше не увидит крапчатых карих глаз, не будет раз за разом пересчитывать веснушки на лице, сбиваясь при каждом десятке. Из памяти давно вымылся, как пятно, оттенок его волос, и только коса чуть ниже плеч, раскачивающаяся в такт быстрой ходьбы, вернула это воспоминание. На холстах и цветных набросках его волосы принимали всевозможные оттенки, от ярко-рыжих, даже красных, до каштановых. От коротких, в момент перехода в четвертую, до чуть отросших околовыпускных. Но уж точно не по плечи. Этот Македонский курит. Сигарета в его дрожащей руке показалась Эрику какой-то оскорбительной насмешкой, неудачной шуткой — ну не может он курить! Это неправильно, это совсем не его привычка, его пальцы уж точно не сигарету должны держать. И потому Эрик, затягиваясь и пропуская через себя дым вместе со словами старого друга, глядел на чужую сигарету, сфокусировавшись на ее огоньке, как на свете спасательного маяка — просто смотри туда, на это яркое пятнышко. Не смей отворачиваться и заглядывать в глаза, это некультурно и неправильно. Дрожащая рука, пальцы с аккуратной ногтевой пластиной — их относительная целостность не может не радовать — и зажатая между них сигарета, да. А ведь никто не мог гарантировать, в Наружности Македонский или нет. Совершенно никто. Даже Сфинкс — эдакое связующее звено между всеми выпускниками. За эти пять лет Эрик едва ли мог зваться родным именем — к нему припечаталась кличка, отделиться от нее и снова быть Циммерманом значит оторвать от сердца самое дорогое. Эрик писал картины, настоящие картины, признанные многими, давал интервью и в прямом смысле колесил в Наружности, а Курильщик, занимающий его место в основном вечером, в пустой квартире, вспоминал Дом и Четвертую. И изо всех сил старался держать в памяти тепло рук единственного близкого ему человека, запах чистящих средств, въевшийся под кожу. Запас сигарет кончается так, будто Эрик питается только ими, что и от правды не совсем далеко — он просто не способен запихнуть в себя что-то более сизого сигаретного дыма и кофе. У него кружится голова. Параллельно названивают назойливые журналисты. Ну вот почему бум его карьеры пришелся на сейчас? Причем после выставки прошло достаточно времени, Эрику казалось, что про него уже должны забыть. Он только и может, что игнорировать звонки и бездумно пялиться в стену. Слова оправдания не хотят придумываться. И на кой черт ему вообще оправдываться? Не сейчас, так скоро ажиотаж стихнет, и все забудут про калеку-художника, «силе воли которого можно только позавидовать». Забудут и про холсты с нежными веснушчатым ангелами. Только сейчас Эрик понимает, насколько помешанным, должно быть, выглядит. И почему такими чуткими глазами на него глядел Сфинкс в выставочном зале. Сфинкс, сделавшийся детским психологом, периодически вправляет ему мозги. Выходит у него плохо, а может, Эрик просто безнадежен, и вины давнего знакомого в этом нет. Он проводит неделю, решаясь набрать новому контакту. Сначала думается, что ничего плохого не произойдет, это же Македонский, пусть и Наружный. Их крепко-накрепко связывает общее прошлое, события которого тяжело не вспоминать ежедневно. Не так уж давно Эрик отучился от привычки постоянно прокручивать в голове то, что было раньше, и сейчас снова этим заболел — настоящая зависимость делать себе больно, не иначе. Не физически, так морально. Впрочем, его успокаивает одно осознание, которое будоражит все внутри (так что успокоением это сложно назвать) — Македонский тут. Где-то рядом. Он точно не галлюцинация бедного художника, сошедшего с ума в одиночестве. В пятничный вечер от многочасового беспрерывного сеанса живописи его отвлекает стук в дверь. Такой же тихий и робкий, каким обычно приветствует его Анна, усвоившая, что художника отвлекать нельзя, и поэтому Эрик поспешно убирает с колен палитру, кладет все так, чтобы не испачкать пол, и подъезжает к двери. Проворот ключей — еще один оборванный стук. Без задней мысли Эрик отворяет дверь, а посетитель едва ли не отпрыгивает от нее. На него смотрят ясные карие глаза, в свете еле живой подъездной лампочки немного темнее, чем те, которые Курильщик запомнил. — Привет, — тихо здоровается гость, смаргивая дождевую воду с ресниц. Точно, на улице сейчас самый настоящий весенний ливень, с гудящим шумом и падающими с деревьев шишками. — Прости, я тут наследил немного… — поспешно извиняется Македонский, неловко переминаясь с ноги на ногу. Эрик бы заверил его, что все в порядке, все равно полы в подъезде никем не моются, но он слишком поражен тем, какого же неожиданного и одновременно желанного гостя ему преподнесла ленивая пятница. — Привет, — наконец произносит он шелестяще. Собственный голос ему не нравится, очень уж взволнованный и тихий, будто так и заведено — общаться шепотом. — Я тебя не ждал. Никого не ждал, на самом деле… но ты проходи, не мерзни. — Я могу уйти, — Македонский шмыгает носом и смаргивает дождевую воду. Его светлые ресницы кажутся темными из-за влаги и плохого освещения, — все же без предупреждения заявился. — Нет-нет, проходи. Эрик отъехал в коридор, освобождая место для гостя. Македонский осторожно шагнул через порог, опасаясь налить воды, но безнадежно — все равно под его ногами на дверном коврике образовалась чавкающая лужица. — Мне так неудобно, — произнес он смущённо, поджимая губы, и тут Эрик заметил кое-что ещё. В руках гость держал букет белых цветов. Приглядевшись, он понял, что это хризантемы, и чуть не раскрыл рот от удивления. Можно подумать, что после него Македонский зайдет к какой-нибудь своей подруге и вручит цветы ей, но в это верилось слабо, и Эрик не настолько глуп, чтобы в это поверить. — Красивые? — спрашивает Македонский гордо, проворачивая букет в руке. С блестящей голубой обертки льется вода. — Ага, — соглашается Эрик. — Мне никогда ещё не дарили цветов. — С чего ты взял, что они твои? — спросил Македонский так натурально, что Эрик почти поверил. — Прости-прости, шучу! Конечно, твои. Всегда приятно быть первооткрывателем. — Прямо таки всегда, — пробурчал смущенный Эрик в ответ. — Ладно, не всегда. Но сейчас — особенно. Правда, никогда ещё не доводилось получать в подарок цветов. Возможно, из памяти смылось какое-нибудь такое событие, но все же не помнилось держать цветы в руках, подаренные кем-то, а не для кого-то. Вообще, для художника Эрик недостаточно романтичен, потому как не испытывал никогда особой тяги к цветам — ни к прекрасным ароматам, ни к пышности бутонов и красоты оттенков лепестков. По пальцам одной руки можно пересчитать его работы, где зарисованы какие-либо цветы. Но эти хризантемы, мокрые от дождя, почти прозрачные, белоснежные, так чарующе пахнущие, для него показались самыми красивыми на свете, в голову пришла мысль, что теперь он просто обязан хоть как-то отдать дань столь прекрасным цветам. В его квартире не водилось ваз за ненадобностью, поэтому пришлось набрать воды в обычное пластиковое ведро ярко-красного цвета. Для прекрасных хризантем это казалось каким-то кощунством, но лучшего Эрик предложить не мог. Македонский тем временем уже сидел у него на кухне и наблюдал за метаниями колясника. Эрик сразу велел присесть и подождать, пока закипит чайник, учтиво предложив переодеться в домашнюю и — главное — сухую одежду, но Македонский отшутился, что все в порядке. Верилось слабо. К тому моменту, когда хризантемы оказались в ведре, электрический чайник вскипел. — Чай или кофе? — спросил Эрик, потирая руки. — Я сам могу, — с нажимом проговорил Македонский. — Нет уж, ты гость. — Позволь снова почувствовать себя, как в старые добрые времена, — легкая улыбка Македонского не внушила доверия. — Не лишай меня такого удовольствия, Курильщик. — Прямо-таки удовольствия, — возразил он, передавая инициативу без особых возражений. — Будто бы тебе нравилось выдраивать комнату каждый день. — С таким дорогим собеседником, да, — Македонский крутится по маленькой кухне в поиске нужной посуды. Смотрится он почему-то очень кстати, будто и не гость совсем. И движется плавно, как в фильме, или это сознание Эрика подводит. — Не сказать, что все было так плохо, но все же… Мои будни ты в любом случае скрасил. Перед Эриком оказались две чашки. — Если твои предпочтения не изменились, то кофе с тремя ложками сахара? — Предпочтения не изменились, — кивок, — изменились обстоятельства. Теперь я пью по две ложки кофе, — делится Эрик, — это просто кошмарно. — Согласен, это печально, — искренне откликнулся мягкий голос. — У тебя есть зелёный чай?.. Неплохо было бы расслабиться. — Пожалуй, — Эрик указывает кивком на нужный ящик. Какой-то детский восторг искрился у него на кончиках пальцев: от запаха хризантем, на которые он постоянно поглядывал, ощущения, как же приятно, когда о нем заботятся, а не сухо выполняют обязанность одеть-покормить-повезти, хотя он в коляске не первый год и привык обслуживать себя практически без чужой помощи, и, самое главное, его грело присутствие некогда близкого человека рядом. Этот человек разливал кипяток по двум чашкам, выглядя совершенно спокойным, хоть с его волос периодически спадали капли. — Спасибо, — поблагодарил Эрик, довольно прищурившись. Пальцы обожглись о горячую чашку, придвинув ее ближе, хотя Македонский и так ее подвинул к нему, и все тело обдало ещё большим жаром. — Тебе точно удобно так?.. Ты же весь мокрый, простынешь. — Уже согрелся. Все хорошо, не волнуйся. Повисла тишина. Дождь накрапывал, разрывая ее, и мерно гудел холодильник за спиной Эрика. Хотелось сказать многое, очень многое, но не находилось нужных слов, хотя ещё прошлой ночью он представлял в деталях, как пройдет их встреча. В кафе, в пекарне, в парке — где угодно, но уж точно не у себя дома. Точнее, не без предупреждения. Но так намного лучше, это стоит признать. Без лишних волнений перед предстоящей встречей, без нервотрёпки. — Так как ты узнал мой адрес? — выдает волнующий вопрос Эрик, рассматривая пузырьки в чашке с чаем. — О, я обратился к Сфинксу, — Македонский поджал губы и легко постучал по чашке. — Надеюсь, не сильно тебя этим оскорбил. — Нет-нет, все в порядке. Я хотел тебе набрать! — Эрик вскинул руки, потерев горящие ладони друг о друга. — Правда хотел… но все не решался. Не то, чтобы было, чего бояться или не хотеть, но… волнительно, знаешь. — Знаю. У меня сейчас руки трясутся, например, и вовсе не из-за холода, — он вытянул ладонь вперёд, растопырив пальцы, и Эрик заметил, как сильно они колеблются. Не так, как при их первой встрече, но все равно заметно. — О Господи, — Эрик закатил глаза, засмеявшись, и комично посерьезнел. — Ты же меня не боишься? — Было бы чего бояться, — со смешком бросает Македонский. — Не подумай, но если и опасаться чего-либо из-за тебя, так это твоего скептицизма и осуждения. — …Которые тебя, вообще-то, никогда не задевали. И не задевают. И не заденут. — Славно. Рад слышать. Даже не представляешь, как, — выдохнул он горячно, едва не захлебнувшись, будто легким не хватало воздуха, а также сил, чтобы сдержать поток слов. И он заговорил. Не так много, как хотелось бы, словно какая-то часть его рассказа должна остаться тайной, но Эрику было очень приятно слушать его голос — все такой же знакомый, но уже не тихий и робкий, к которому нужно было прислушиваться, чтобы хоть что-то понять в привычном шуме Четвертой. Хотя, временами состайники замолкали, удивлённо глядя на то, что Македонский открывает рот не только для того, чтобы выдохнуть дежурное «не за что». В такие моменты он тушевался, прикусывал язык и не желал больше говорить. На что Курильщик очень злился и едва ли не проклинал их любопытные глаза и уши. Теперь Македонский чувствовал себя немного комфортнее в своем теле, что ли. Это чувствовалось, виделось, почти ощущалось физически. По тому, насколько он расслаблен, что он уже не так часто кусает губы, раздирая их, хоть и облизывает, зацепившись за какую-то увлекательную тему. На его руках кольца. Они вызывают странную ассоциацию в памяти, сродную дежавю, словно Эрик уже видел что-то подобное, но точно не на Македонском. Возможно, даже в Доме, но на ум ничего не пришло. Парочка колец на одной руке, парочка на другой, и поочередно они крутятся беспокойными пальцами. Эрик слушает, не перебивая, занимает рот, отхлебывая чай, лишь бы не взболтнуть особо крепкой фразы, — частые рабочие звонки его хорошему явно не учат — и следит за тем, как Македонский крутит серебристое (не знает, серебряное ли; отмечает про себя, что обязан разузнать) колечко на пальце. Довольно здравая альтернатива вечному раздиранию кожи на руках, погрыженным ногтям и отрыванию заусенцев ужаснейшим способом. За десять минут долгожданный гость рассыпается в извинениях, объясняет, что убежал в тот день, потому что нужно было забрать кота из ветеринарной клиники, поэтому пришлось позвонить Еве — девушке, без которой их повторное знакомство не состоялось бы ни за что. Эрика ещё раз бросает в жар от понимания на своей шкуре, что значит эффект бабочки, и на сколько это разрушительно страшное и чудесное одновременно явление. Длинные рыжеватые волосы, темные от дождевой воды, гипнотизируют его. Временно Македонский выпускал из рук чашку с кофе, переставал крутить кольца, и его руки оказались не занятыми ничем. Он чесал переносицу, щеки, раскрасневшуюся шею, выглядывающую из-под серой кофты, застегнутой на молнию почти полностью. Когда отнимал руки от лица и шеи, они оказывались висящими в воздухе на недолгие моменты, прежде чем снова за что-то взяться, и тогда Эрик замечал, что они все-таки трясутся. Довольно сильно. Не хуже, чем в старые времена, но знание того, что тремор с ним до сих пор, удручало. Курильщик думал, что это пройдет. Точнее, мечтал. Мечтал о беззаботной жизни своего друга — настолько беззаботной, насколько она может быть. Что он должен пойти в модели и очаровывать всех своей неземной красотой. А потом догадался, что моделей вовсе не так уж и жалуют и ему совершенно не хочется, чтобы Мак голодал, а визажисты перекрывали слоями тонального крема и пудры, едва ли не театральным гримом, его чудесные веснушки. После шел круговорот мыслей о том, что он наверняка поладил бы с детьми, но они бы его нервировали. Вполне хорошо бы следил за растениями, но садовником бы ни за что не заделался — хватит и так измученных рук. Лучше уж флорист, довольно романтичный образ которого существует в интернете. Да! Точно! Красивый парень, дарящий всем цветы и на языке цветов общающийся. Уж они-то точно не обидят и не предадут. Красный (почему-то именно красный, а не, например, зелёный) фартук, руки в перчатках (обязательно смазанные жирным кремом, чтобы восстанавливались), робкая улыбка на лице и вежливо-искреннее «надеюсь, ваш близкий человек будет очень рад». Эти мысли доводили его. Они сводили его с ума. Конечно же, никаким флористом Македонский бы не сделался, будто бы жалкой зарплаты хватит на жизнь. И учиться на знатока цветов тоже надо. И сколько бы раз ещё в четвертой Курильщик не говорил, что у Мака всё-таки есть чувство прекрасного, и ему нужно лишь дать себе волю, а не задурманивать разум химозной вонью чистящего средства и не занимать все время одной уборкой, все это — попытки успокоить себя. Но он ни за что бы не подумал, какими точными окажутся его комплименты. Чувство прекрасного, чтоб его. Македонский сидит перед ним и говорит: — Я замечтался стать писателем, — и заламывает руки, хрустя суставами. — Поступил на вечернее, филфак. Чудом меня взяли. Он замялся. — Скоро доучусь. Меня не хотели брать, на самом деле, оно и понятно: где-то потерял два года без образования совсем, за спиной совершенно ничего нет, знаний особых на вступительных не показал… Последовала осторожная просьба выйти и покурить, на что Эрик запротестовал. Он и сам забыл о желании выкурить сигаретку-другую, слишком заслушался, пытаясь внимать каждому слову. Потянулся к пепельнице на подоконнике и придвинул ее поближе к гостю. Открыл окно. Македонский тихо поблагодарил его, мягко улыбнувшись, и предложил сигарету — пришло время улыбаться в ответ. Щелкнула зажигалка — из теплых рук Македонского сигарета передалась Эрику, и он невольно дотронулся до его дрожащих пальцев. Курить и молчать оказывается приятно. Тишина приятная, и она убаюкивает. Попеременно они стряхивают пепел в самодельную пепельницу, — бывшую банку из-под кофе — словно соревнуясь. Отблески огня сигареты видятся в глазах Македонского красным светом, и его лицо выглядит приятно уставшим, томным. Спустя минуту рассказ продолжается: — …А я день и ночь работал. А потом день и ночь учился. Буквы уже расплывались, а я все читал и перечитывал, пытаясь докопаться до сути, разобрать, проанализировать, запомнить… — он неловко смеётся, сжимая сигарету губами. Первым докуривает Македонский. — Не сомневаюсь в твоей преданности делу, — подмечает Эрик. — Но… серьезно, писательство? — Абсолютно серьезно. Ты ведь говорил тогда, что… что во мне есть потенциал к чему-то, который нужно раскрыть. Вот я и раскрыл. Раскрываю до сих пор. — Ничего не понимаю. — Нечего понимать. Я и сам не до конца понял, почему все так, как есть. Но я рад, что все обернулось так. — Обернулось, — повторил Эрик. — То есть, ты не специально скрывался ото всех? Так, чтобы никто о тебе не знал. Даже Сфинкс! — Ему обо мне нужно знать в последнюю очередь, уж поверь. Не скрывался я особо, просто не искал никого. От этого «не искал никого» Эрик чувствует, что вот-вот начнет задыхаться. Из-за возмущения или отчаяния, не известно. На душе скребут кошки, и ощущается острая необходимость выкурить половину пачки, чтобы дискомфорт в глотке стал оправданным. — Куда ты ушел в ночь перед Выпуском? — К тем, кто мне верил, — произносит он, глядя в глаза, что становится даже жутко. Ветер дует в окно, и Эрик замерзает. — Сказал, что их Ангела больше нет, искать меня не нужно. Он всё ещё не понимает, что за Ангел этот, которым Македонский был. За что его так прозвали и почему так ищут его, не страшась ставить палатки у детского интерната. — Впрочем, тебе это необязательно знать, — он отвел взгляд в сторону. — Главное, что мы снова встретились. — Но я хочу знать, — возражает Эрик, пытаясь взглянуть ему в глаза снова, словно этим сможет достучаться до него. — Мне интересно, что с тобой было… — Ты все равно не поверишь, — рубит с плеча Македонский. — Меньше знаешь — крепче спишь. В какой-то мере он прав — Эрик не поверит. Не поверит, но из кожи вылезет, настолько попытается понять то, что ему неподвластно. Если б Македонский сказал: «ты левша», то Эрик отныне писал бы только левой рукой. Но он почувствовал себя идиотом, которого вернули в страшный Дом. О да, снова ему говорят, что он не поверит, что он глупец, что не знает всей правды. А может, эту правду нужно для начала поведать? Ладно, если бы так говорил Сфинкс. Но Македонский?! В груди неприятно кольнуло от обиды. Хорошее настроение улетучилось. — Уж спасибо, — обиженно бросает Эрик. — За то, что решаешь все за меня. — Эрик, я не хотел тебя оскорбить. Расскажи лучше о себе, что все обо мне-то, — он ковыряет заусенец. — Так я никогда и не скрывался, в отличие от кое-кого. Македонский устало улыбается, уголки его потрескавшихся губ едва-едва приподнимаются. — Как обстоят дела с вдохновением? Они схлестываются в знакомой обоим теме. Серый Дом уже не маячит призраком в каждом слове. Македонский делится тем, что ему нравится заглядывать в чужие окна и высматривать там сюжеты для своих зарисовок. Курильщик все ещё поражен выбором его занятия, профессии даже, и просит прочитать какую-нибудь историю. Ему обещают, что подарят, — и не одну — и Македонскому, приятно освещенному жёлтым светом кухонной лампочки, хочется верить. Он понимает, что до жути расстроится, если не прочитает хотя бы одной его строчки. Приходится показать свою мастерскую. Эрик не особо рад перспективе открывать душу, грубо говоря, перед кем-то, но этот кто-то настолько дорог, что он думает: «Черт с ним». И открывает перед ним дверь, словно ведущую в другой мир. Это и есть другой мир — тот, где его задумки претворяются в реальность. Холсты опираются на стены, два мольберта — настольный и обычный, в человеческий рост. За одним, напольным, совсем недавно велась работа, и Эрик оглядывается на гостя, намереваясь разглядеть его лицо. Прищуренные глаза, блестящие то ли от включенного света, то ли от восторга, и искренняя улыбка, обнажающая заостренные клыки, кажется ему самым приятным подарком, честнейшим подтверждением качества своих работ. Он выслушивает комплименты, от которых безбожно краснеют уши и такие же красные пятна ползут по шее, и расплывается в неловкой, смущенной улыбке. В правом углу комнаты стоит холст с портретом человека, до жути похожего на того, кто заставляет его сейчас улыбаться, и от этого становится ещё стыднее. Взволнованный чужой реакцией, вспотевший от переживаний, спустя минут десять он закрывает за Македонским входную дверь. Тот сказал, что ему пора идти, и не хотелось бы отвлекать художника от его дела. Попросил номер телефона, хотя Эрик уверен, что Сфинкс уже поделился с ним его контактом. Приятное впечатление от встречи тлеет на его пальцах, встревоженный, он решает ещё покурить. Кажется, сигарета способна зажечься от его рук и горящих щек. После возвращается в мастерскую, переставляет холст с мольберта, заменяя на новый, чистый. Спустя час с холста на него смотрит милая и румяная девушка, держащая в руках срезанные хризантемы, на ее видимом плече, не заслоненном цветами, ключицах, смольных волосах сидят бабочки. Румяная она пока только в представлении художника, самое интересное — работа с цветом — начнется совсем скоро. Взбудораженный невесть чем, Эрик выдавливает на палитру, с которой уже убрал остатки красок от прошлой работы, белила, ультрамарин, кадмий красный и сажу газовую. В предвкушении он потирает друг о друга ладони с уже зажившими ранками и мозолями.