белые хризантемы

В воскресный вечер удается побыть вместе. Македонский уставший, смена выдалась довольно людная, но он не жалуется. Он никогда не жалуется. К этому тяжело привыкнуть. Курильщик предлагает ему в качестве альтернативы рассказать о рабочем дне, что да как. Оказывается действительно скучно — придумывать композицию новой картины не настолько нудно. За чашкой горячего кофе беседа становится чуть веселее. Недавно названный Хвост трется остатком хвоста о щиколотку Македонского и мурчит, как трактор. Семейная идиллия вдруг прерывается трелью звонка — Эрик чуть ли не заливает стол кофе, Македонский вот-вот и прожёг бы в себе дыру сигаретой. Переглядываются, немой вопрос. — Какие у нас гости сегодня? — повеселевшим голосом интересуется Македонский. Ему хочется хлеба и зрелищ после такой-то нудятины за прилавком. — Никаких, — коротко отвечает Эрик, поджав губы. Шумно выдохнув, он выезжает из-за стола прямиком к двери. Хочется завернуть обратно, но не можется. Хвост недовольно топает следом — он тоже не особо рад непрошеным гостям. Эрик не утруждается спрашивать кто за дверью, а сразу открывает. — Сынок! Привет! — Циммерман старший, громкий, с улыбкой во все двадцать восемь, перешагивает порог и сгребает сына в медвежьи объятия. Эрик мычит в знак протеста, пока руки отца сдавливают его грудную клетку. Сопротивление бесполезно. — Здравствуй… — останавливается он, когда наконец разглядывать в тусклом подъездном свете ещё одну фигуру. Ему даже не нужно гадать, кто это. — …те. — Привет-привет, — здоровается лысая голова, гипнотизируя ярко-зелеными глазами. — Мы пройдем? — Какими судьбами? — интересуется Эрик вяло, выпутывается из рук отца, и потихоньку отъезжает вглубь коридора. — Да так, захотелось сына родного повидать, — отвечает мужчина. — Эрик, ну ты чего? Соскучился я, соскучился! Мы вот собираемся на рыбалку, как раз не будем видеться, решил, вот, нужно в гости зайти, — выпаливает он на одном дыхании. Шмыгает носом. — Ты что, в доме куришь? Ой, а откуда у тебя кот?! — вопрошает, наконец заметив мурчащее существо под ногами. — Его зовут Хвост, — коротко и ясно отвечает Курильщик лишь на последний вопрос. К тому времени Македонский выходит в коридор к семейству, спасая Эрика от необходимости справляться с гостями в одиночку. — Добрый вечер, — скромно здоровается он. — Здравствуйте, — отзывается отец, поправляя очки и чуть раскрыв рот от удивления. — Какие люди, — бросает Сфинкс, все ещё стоящий на пороге. — Сто лет, сто зим… Не думал, что вы так быстро… — Неужели ты хоть о чем-то не думал, — раздражённо обрывает Эрик. Гости не идут на пользу его нервам. Македонский выглядит немного скованно, и это его состояние возвращает Курильщика во времена, когда он им ещё был. — Меня Саша зовут, — представляется Мак. — Я был раньше с Эриком в… — В Доме, да? — перебивает отец, Македонский лишь кивает с мягкой улыбкой на губах. — Я так и понял. Вас, ребят, только без обид, издалека видно, я уж научился различать. А как тебя звать по-вашему? — Македонский. Отец одобрительно хмыкнул. — Чего в коридоре толпиться, давайте пройдем куда-нибудь, — перенял на себя внимание Курильщик. Внезапные гости не оказываются такой уж катастрофой, как Эрик изначально думал. Уже спустя минут двадцать они все сидели на разложенном диване (надо было видеть глаза Сфинкса, когда он понял, что другой плоскости, пригодной для сна в квартире взяться неоткуда) с чашками травяного чая. Один только Сфинкс, отошедший от шока, грубым протезом гладил Хвоста так нежно, как только мог. Кот не был в явном восторге, но при любом дискомфорте уже давно сбежал бы под кухонный стол, так что его все вполне устраивало. — Эрик, я тебя, конечно, давненько не видел, но не думал, что ты настолько изменился, — со смешком заметил Циммерман старший. — Изменился? — переспросил Курильщик, мысленно перебирая, что же такого успело с ним произойти. Кроме Македонского — ничего; напрашивается вполне логичное умозаключение, что само присутствие Македонского способно привести к серьезным последствиям. — Ещё как! — отец всплеснул руками, отчего Хвост дернулся и зашипел. Сфинкс почесал его за ушком. Отец стушевался. — Спокойнее стал, вон, синяки под глазами чуть прошли, даже щеки появились… Столько лет тебя откормить пытался, а нужно было просто новых друзей найти, — миролюбиво заключил мужчина, ласково улыбнувшись. — Новый друг здесь только один, — со смешком заметил Эрик, пытаясь скрыть смущение, — спит у Сфинкса на коленях. — Ревнуешь что ли? — отозвался тот. — Не-а. — Правильно, — Сфинкс удовлетворённо кивнул, — животные любят хороших людей. — Тогда почему он с тобой?.. — начал Эрик с ехидной улыбкой, но его остановила рука Македонского, осторожно сжавшая плечо. — Македонский, — обратился отец к новому знакомому, — а чем вы по жизни занимаетесь? — Со мной можно на ты, — предупредил Мак. — Я учусь в институте на четвертом курсе филфака и подрабатываю в пекарне. — Филолог-пекарь, как интересно! — беззлобно заметил Циммерман старший, удовлетворённо закивав. — Возможно, в будущем буду писателем, но пока это лишь в планах. — Писатель и художник… — прошептал Сфинкс. — Ну прям анекдот. — Ну, пап, — начал быстро Эрик, с прищуром глядя на Сфинкса, — раз говоришь, что я щеки наел, то теперь знаешь, на чьих булках. — Давно пора, давно пора! Когда Эрик уже расслабился и перестал комкать край футболки, отец решил добить его: — И вы что же, живёте вместе?.. Глаза Сфинкса полезли на лоб, Македонский чуть не прокусил губу, а Эрик захлебнулся чаем. Мак поспешил забрать чашку из его рук и приобнять, отец хлопал по спине. Под звуки отчаянного откашливания чая Сфинкс снял с себя кота, аккуратно переложив теплый комок на диван, и обратился к Македонскому: — Выйдем покурить, — и это больше утверждение, чем просьба. Последний раз погладив Эрика по плечу, Мак кивнул и последовал за Сфинксом. — Эрик, осторожней надо быть… — запричитал отец. — Чего это ты такой рассеянный? — Ага, осторожней! — сиплым голосом прикрикнул Курильщик. — С вами никакие травяные чаи не спасают, о боже!.. — сокрушенно промычал он. — Нет, а что я такого сказал? — отец поправил указательным пальцем очки и принял грозную позу, положив руку на руку. — Пришел, значит, к сыну, вижу какого-то незнакомого парня, так ещё и кота вдобавок, о которых я слыхать не слыхивал! Я не против, конечно, твой Македонский славный парень, по нему видно. Но все же неожиданно. Хорошо, что для тебя это неожиданно, — подумал Эрик. — Если бы ты знал обо всем изнутри, то с ума бы сошел, честное слово. Я, кажется, уже. — Это не мой Македонский, — смог выдавить он из себя, тоже сложив руки. Куда там запропастились Мак со Сфинксом? В соседний двор ушли, что ли? — Подожди, — говорит отец, — разве это не тот твой забытый друг? — Чего? — Ты когда-то говорил, что у тебя был друг. Там, в Доме. Проговорился, а потом я у тебя не мог ничего больше выпытать, даже у Сфинкса спрашивал, но тот, представляешь, отказался мне что-то говорить. Хотя, правильно сделал, — твой друг, это твой друг и твое дело. — Ну да, — только и может согласиться Курильщик, — это он… — Нужно было вам раньше встретиться, он так хорошо на тебя влияет… хотя, ты и сейчас какой-то нервный. — Ничего я не нервный, — пробурчал в ладонь Эрик. В ладонь, чтобы отец не видел глупой улыбки. Они замолчали, пока не вернулись Сфинкс и Мак. Посидели ещё немного, отец горячно распрощался с Эриком, словно уезжает на крайний север, и обнял Македонского. — До встречи, сынок! — похлопал он его по спине, на что Мак дрогнул. — Да-да, пап… — проворчал Эрик. — Тш-ш, — шикнул Сфинкс, лукаво улыбнувшись, — он не тебе это говорит. — До свидания, — отчеканил Эрик, закрывая за ними дверь. Мысленно окрестил ее. Мак, прищурив глаза, думал о чем-то своем. Почему-то сейчас его улыбка выводила Эрика на не совсем желанные эмоции. — Тебе что-то Сфинкс сказал, что ты весь светишься? — Ага, сказал. Не мне, а нам обоим — сказал, что он за нас рад. — Ну что за Санта-Барбара… — Финита ля комедия, — усмехнулся Македонский, приобняв Курильщика за плечи. *** Они съезжаются окончательно. Первым делом переезжают пожитки кота, это само собой. Эрик ищет в интернете, как сделать кошачью жизнь максимально комфортной и беззаботной на новом месте. Желательно — максимально бюджетно, но на таком шикарном питомце нельзя экономить. Македонский бурчит, что Хвост любит Эрика больше, чем его. Кот спит на половине Эрика и давно обшерстил всю его одежду, даже зимнюю, убранную глубоко в шкаф. Анна в прошлый свой визит заметила неожиданное пополнение вещей в соседской квартире и заметно стихла. Никаких тебе посиделок с Мишель, сама тоже как испарилась. Приходит только поделиться выпечкой в двойном размере. Приближается летняя сессия, Македонский становится заметно более нервным и дерганным, чем обычно. Эрик старается облегчить его участь массажем плечей, невесомыми поцелуями в шею, длительными сессиями объятий и копошением в его волосах — Мак едва не мурчит от удовольствия, подобно коту. Да, жарко, да, кот игнорирует свое новое спальное место и ночует исключительно у Эрика в ногах. Втроем пусть и до смерти душно, но так приятно и уютно, что Эрик готов потерпеть. Эрик почти сразу перестал стесняться своего полуголого тела в такой-то зной. Но Македонский был упорнее — он не снимал футболку до последнего. Когда они принимали душ вместе — хотя по большей части Мак просто мыл волосы и тер мочалкой спину Эрику — в ужасно тесной кабинке, он даже тогда был в футболке. Эрик считал это вершиной тупости и ворчал безумолку: ну почему нельзя просто взять и раздеться по-нормальному в чертовом душе?! Если даже он перестал стесняться своих неживых ног, костей, обтянутых кожей, с небольшой прожилкой мышц. Атрофированные ноги — зрелище не для слабонервных, особенно собственные, но Эрик привык и не показывал отвращения даже при Македонском. Он просто не мог представить, что может быть хуже этого. Обычные комплексы? Да весь силуэт Македонского кричит о его худобе. Здоровой, а не той, что была в Четвертой. Если дело не в весе, то Эрик умывает руки. Он немного раздражён такой излишней стеснительностью, но гораздо больше ему жаль, что этот комплекс, какой бы он ни был, настолько глубоко засел в его дорогом человеке. Вдруг ему просто противно раздеваться перед Эриком? Ну, мало ли какие тараканы в его голове. Циммерман сам ещё не может осознать своего счастья в полной мере — то прижимается как можно ближе, животом к спине, щекой к шее, то просыпается среди ночи и шарахается от чего-то присутствия рядом. Благо, хоть лягнуть не может. Один из немногих плюсов неходячих ног. Правда оказывается намного хуже, чем Эрик представлял. Он просто устает ждать и решает взять все в свои руки, конфронтируя ничего не подозревающего Мака. — Я надеюсь, что ты просто отсидел несколько лет в тюрьме. Фраза без контекста — по крайней мере, так кажется сонному Македонскому. Он издает нервный смешок, с поднятыми бровями и прищуренными глазами поворачивается к Курильщику. Тот сидит с совершенно серьезным лицом, сложив руки на груди, в общем, выглядит абсолютно не так, будто бы выдал сейчас самую уморительную шутку в мире. Он настроен решительно. На немой вопрос в глазах Эрик продолжает с театральным вздохом: — И по всяким тюремным, воровским и я-не-хочу-знать-каким-еще законам тебе, в полной антисанитарии, дрожащими руками, набили на всю спину очень устрашающую наколку. Ну, купола, например, это единственное, что я знаю из подобного. И не надо смотреть на меня такими глазами! Другого объяснения твоей излишней скрытности я не могу дать, Мак. Почему ты в квартире — в июле! — ходишь в футболке? Может, у тебя там третий глаз между ребер или что-то такое. Я просто надеюсь, что ты не настолько меня стесняешься, — тише заканчивает Эрик, делая голос как можно нежнее. — Хотя было бы, чего стесняться. — Черт, Курильщик, — Македонский отнимает руку от сердца и облегчённо выдыхает, — ты меня перепугал. — Ты меня тоже много чем настораживаешь, знаешь ли, — продолжает конфронтацию Эрик, — но я сейчас серьезно: что за фигня? Я терпел, конечно, я терпел. Почти целый месяц. Все, чаша переполнена, выкладывай давай. — Раз уж ты так просишь, — Македонский вскидывает безоружно руки. Веселье остаётся при нем недолго — несколько секунд спустя, потеряв всю драматичность эффекта, его лицо теряет всю спесь. — Видел Бог, я хотел отложить этот разговор на как можно дольше. Эрик молчит, дом и все его жильцы будто замолкают вместе с ним. Даже Хвост куда-то запропостился. Эрик непреклонен — это выдает его складка меж бровями. Его взгляд уже не настолько острый, как раньше, но все же чувствуется некое давление. С ним Македонский точно безоружен, никаких «но». Закатное солнце, заливающее их комнату оранжево-розовым, донельзя делает обстановку такой притягательной, что Эрик с силой сжимает зубы, лишь бы не ляпнуть чего-то и не потребовать поторопиться. Подобно какому-то ритуалу, Македонский медленно, искусно и со знанием дела, начинает стягивать футболку. Настолько неторопливо, что кажется, что это действие никогда не закончится, скорее вселенная схлопнется. Курильщик не понимает, что за ящик Пандоры сейчас откроется, насколько губительно его содержимое, он понятия не имеет, что за магический обряд сейчас проводится — может, Мак в последний момент быстро стянет с себя футболку, накинет ему на голову, и через мгновение исчезнет? Но вот несчастная ткань перестает скрывать тело, поцелованное солнцем сотнями веснушек. Македонский вскидывает голову, словно предлагает оценить вид — молодое стройное тело, разве может быть что-то прекраснее? Если бы мог, Эрик подскочил бы с дивана от нетерпения. Промелькнула мысль, что Маку теперь точно не отвертеться — пусть попозирует часок-другой в качестве бесплатного натурщика, уж точно в своей красоте он не уступит Аполлону. Курильщик хмыкает — получив от него реакцию, Македонский легко кивает и отворачивается всем телом. И вот, должны звенеть колокола — сбылось, наконец господин Македонский обнажил свой торс, скрываемый, как мировая тайна за семью печатями! Эрик выдыхает вовсе не облегчённо. Ему хочется зажмуриться, отметить этот момент в сознании, мол, все, точка поставлена, а все тайны можно раскрыть потом. Но он смотрит вперёд не моргая. Прямо на два уродливых шрама по обе стороны от позвоночника, там, где прорезают кожу лопатки. Уродливы они не из-за того, что омрачают божественный вид какого-то там героя десятка легенд своим существованием на его гладкой коже без единого изъяна. А из-за того, что спина это не чья-то, а слишком дорогого человека, чтобы смотреть на это безучастно. Да и напоровшись на обычную картинку в дальних разделах интернета тоже не останешься равнодушным. Но все это не то. Потому что это — Македонский, его тело, а значит эту боль он прочувствовал «от» и «до». Случилось что-то поистине страшное, после чего могли остаться такие шрамы: в длину сантиметров пятнадцать, а сколько в ширину, Эрик уже не разберёт, его глаза застлали слезы, горячо брызнув по щекам. Должно быть, Македонский слышит еле уловимый всхлип, потому поворачивается и тут же бросается к Эрику. Он же первым подаёт голос. — Я так и знал, что тебе не понравится. — При каком раскладе хотя бы кому-то это должно понравиться?! — через слезы чеканит Курильщик. — Все настолько плохо? — с невинной улыбкой интересуется Македонский. Ей богу, если бы Эрик его не любил, то точно бы звонко залепил по губам ладонью. — Все ужасно, и не надо сейчас меня жалеть. Просто… просто подвинься ближе, и все. Македонский слушается — и Эрик отчаянно сжимает его в руках, не заботясь ни о чем другом на свете. Он все еще не может связать двух слов, некогда ясная голова не выдает ни одной разумной мысли. Щекой Курильщик прижимается к груди, к заполошно бьющемуся сердцу. Этот жест отзывается крупной дрожью в теле Македонского. Глубоко вздохнув, он поясняет: — Я сам без понятия, как это получилось. Что-то случилось на Изнанке, а что — на этом мои знания ограничиваются. — Как?.. Как эта чертова Изнанка может такое вытворить? Я не понимаю. Ладно, я слышал от Черного, что случилось со Сфинксом, это ещё можно хоть как-то принять за истину, но ты? Такие шрамы? Уму непостижимо. — За истину можно принять все, что угодно — вот она и есть. Я совершил глупость, за эту глупость ответил. — Не говори ерунды… Ты ведь не хотел этого, так? Мак выпутывается из рук и замирает настороженной статуей. — А если я хотел? — спрашивает он тихо-тихо. — Хотел или не хотел, какая теперь разница, — выдыхает Эрик, приподнимаясь на одной руке, и притягивает второй Македонского обратно к себе. — Это все не имеет значения. Уже не имеет. Ты не тот, кто захотел бы убить, даже за то, что с тобой сделали. — Ты совсем меня не знаешь, Курильщик. — В этом и проблема! Думаешь, я не переживаю по этому поводу? Ты весь июнь жарился в футболке, ты в ду́ше был в одежде, чтоб я не увидел твоих этих шрамов. Что бы я сделал? Выставил тебя из квартиры, что ли? Нет уж. Лучше воспользуйся этим моментом — расскажи действительно все. Мак, тебе незачем скрывать что-то от меня. — Да без понятия я, что тебе ещё сказать. У тебя лучше получается задавать вопросы, чем у меня на них отвечать, — мычит Македонский ему в грудь. Спустя несколько минут созерцания потолка Эрик все же сумел собрать слова, крутящиеся на языке, в предложение. Его уже не сильно заботил ответ, ведь сейчас он имеел почти все, чего желал — самое главное, Македонский, его неповторимый и любимый Македонский, рядом. Потрёпанный жизнью, со шрамами на спине, со страшными воспоминаниями из волшебной Изнанки, но все такой же яркий, способный затмить самое красивое зенитное солнце. — Почему ты раньше не признался, например? Знал же, как сильно я скучал по тебе. — Ждал, пока это сделаешь ты, — с минуту молчит Мак, чтобы ответить, — и что ты будешь честен со мной и с самим собой, чтоб ты отпустил свои переживания, сомнения и обиды на один момент и озвучил это. Я думал, что ты перешагнешь это препятствие в виде своих тараканов и позволишь мне быть рядом с тобой так, как хочется. Не как надо, не как правильно, а так, как хочется именно тебе. Ответ Эрика более чем удовлетворил. Он лишь сжал Македонского крепче, получив звонкий поцелуй куда-то выше ключицы. *** Девушка, которую Курильщик написал, оказывается не просто силуэтом из головы. Они выясняют это, проводя своеобразную ревизию в мастерской. Глядя на портрет, Македонский заливается искренним, громким смехом, и, утирая слезы, высоким голосом заявляет: — Это же Ева! Ах, вот кого незнакомка с холста так ему напоминала… Эрик чувствует, как горят его щеки, и устало сжимает переносицу, пряча в ладони губы, расплывшиеся в улыбке. — Ты просто обязан ей это показать! — продолжает Мак с небывалым энтузиазмом. — Вот увидишь, она так обрадуется, как ребенок. Не переживай: она легко к себе располагает всех, даже самых привередливых покупателей, так что с тобой в два счета разберётся. Курильщик не горит желанием признаваться в беспричинной ревности и связываться с объектом, который её вызывал, напрямую. Тем не менее, он чувствует некую обязанность перед девушкой за то, что она свела его с Македонским снова. Обязанность не такая уж острая, чтобы что-то предпринимать, но Эрик провел достаточно времени за обдумыванием всего насущного… Он медленно, но верно переучивается цепляться за какие-то свои убеждения. Со стороны иногда все же бывает виднее на ту или иную ситуацию. Да, не всегда все так однозначно, но жизнь сама по себе штука довольно тяжёлая и запутанная. Он благодарен судьбе, что она вот так комично столкнула его и Македонского лбами средь бела дня. Кого, как ни сердобольную Еву, в этом благодарить? Идея с подарком для нее Эрику нравится: несмотря на то, что он потратил достаточно много времени на холст, сама работа чересчур выходит за рамки его привычных картин. По сути, девушка с хризантемами — целиком и полностью впечатление от того самого дня, когда Македонский заявился к нему с букетом, поэтому и сие творение посвящено ему, но… Эрик все же собирает мысли воедино и решает, что его руки способны на многое, этот портрет — не верх его возможностей. Македонскому он посвятит ещё не один холст. А незнакомка с портрета действительно похожа на Еву. Пока Эрик размышляет обо всем, Македонский успевает подумать, что ляпнул лишнего. — Я не настаиваю, — предупреждает он. — Вам не нужно знакомиться лишь из-за того, что мне так захотелось, тем более картину показывать… — Расслабься, — выдохнул Эрик, бросив на него шутливый взгляд. — Я придумал кое-что получше. — Что же? — Неплохо подарить ей портрет — раз уж мы заговорили о том, как сильно она похожа на натурщицу. Ну, натурщицу, которая была у меня в голове на тот момент. — Да ты сама доброта, Эрик, — усмехнулся Мак. — Я серьёзно. Не ожидал такого решения от тебя. Курильщику эта фраза показалась двусмысленной. Она могла бы действительно быть такой, если бы ее сказал кто-то другой, а не Македонский. Тот сообразил, что сказал, и поспешил исправить ситуацию: — Язык мой — враг мой! Я не про то, что ты на такое не способен или ещё чего… — Ещё раз говорю, расслабься, я все понял, — смеётся Эрик. — Ты просто мастер делать комплименты, я аж весь свечусь от счастья. — И правда — светишься… — сказал Мак и провел по распущенным волосам Эрика, сверкающим на солнце. На том и порешили: на солнце светится не только Македонский, но и сам Эрик. И Курильщик остановился на том, что станет лицом добродетели — Еву действительно нужно порадовать портретом с хризантемами. Что-то ему подсказывает, что она будет в восторге. Македонский не теряет времени и зовёт с собой в пекарню, утверждая, что там просто замечательно заниматься своими делами: принеси ноутбук, закажи булочку с автоматным кофе и возрадуйся ближайшие часа три. Курильщик не загорелся особым энтузиазмом от слова совсем, но разговор опять зашёл за Еву. Зря Эрик ее ревновал, совсем зря: как оказалось, за все время дружбы с Македонским она не проявляла никаких знаков внимания, кроме дружеских. Именно ей Мак доверял секреты — не Домовские, но связанные с Домом. Про давнего друга тоже рассказал почти сразу то ли чтоб душу излить и двигаться дальше, то ли чтоб не давать ложных надежд на какое-то там будущее вместе. Впрочем, особо сильного укола совести Курильщик не почувствовал, но уважением к столь отзывчивому человеку проникся ещё больше. И в качестве благодарности за организацию их встречи спустя пять лет — пусть и косвенную, случайную, совершенно невообразимую, но организацию — решил подарить тот самый портрет. Сегодня, очевидно, не ее смена, и только поэтому он согласился выбраться в пекарню, не без усилий со стороны Македонского. Пришлось немного поворчать ради приличия. Все же неловко дарить картину вот так сразу, толком не познакомившись, хоть Ева и настаивала подружиться. — Я же просто буду место занимать, это как-то… неприлично, — Курильщик продолжает высказывать свои опасения. Больше из вредности, чем из-за нежелания быть там. — Кто тебе такое сказал? Пусть кто-нибудь только попробует проявить к тебе хоть капельку неуважения — будет иметь дело со мной, — Македонский закатил рукава, состроив серьезную гримасу. Этот жест показался по-детски наивным, смешным и милым, что Эрик улыбнулся, прикрыв глаза. — Я не шучу. Он и не сомневался, что Македонский не шутит. Холст, тщательно замотанный всем, чем можно, спрятали в подсобном закоулке. Все прошло намного лучше, чем Курильщик предполагал, и вот уже пятая страница его скетчбука заполнилась силуэтами. По большинству это были витрины, столики и Македонский за прилавком, без этого некуда: влюбленный художник, что уж жаловаться. Кофе из автомата неплохой, но домашний получше. Зато слоеные булки — просто объедение. Внимание Эрика то и дело привлекают две девчонки за столиком напротив, по внешнему виду — ученицы средней школы. Раз уж день настолько хороший, то можно и поднять настроение кому-то ещё, и Курильщик, особо не скрываясь, начал набрасывать и их силуэты. Та девочка, что разговаривала больше подруги, начала поглядывать на него активнее, чем до этого, и через минут десять, когда уже полностью запечатлелась в его альбоме, встала из-за стола. Только сейчас до Эрика дошло, как странно и неприлично, он, должно быть, выглядел, пялясь на двух девочек… Но его тревоги напрасны. Девочка, подойдя прямиком к нему, начала осторожно: — Простите, вы… — и набрала воздуха в лёгкие, быстро глянув на альбом. Ее настроение переменилось. — Ого! Вау! Вот за столиком их оказалось уже трое. Подружки переместились к Эрику, забрасывая его десятками вопросов, и он, вопреки своей нелюдимости, почувствовал себя так уютно, так к месту, что едва ли от счастья не светился, отвечая на каждый их возглас. Ему стоило сначала предупредить девочек, что он собирается их нарисовать, чтобы избежать недопонимания и не подвергать их стрессу… Что ж, в следующий раз Эрик будет умнее. — Вижу, ты очень популярен, — заявил Македонский, подошедший к ним. Девочки совсем зарделись, стоило с ними оказаться ещё одному красивому парню. — И не говори, — довольно соглашается Эрик. — Вы дружите? — спрашивает девочка, что подошла первой. Получив кивок, она восторженно продолжает: — Представляете, а он нас нарисовал! — Это он может, — улыбается пекарь. — Покажешь? — не дождавшись согласия, которое не особо и требуется, Македонский аккуратно взялся за край листа, придвигая альбом к себе. — О да, очень похоже, — оценил он, рассматривая набросок, сверил его с лицами девочек. — Мастер своего дела, что уж сказать. И он перевернул страницу, тихо ахнув. Их взору предстал с десяток карандашных Македонских, неотличимых от оригинала. Девочки захихикали, посмотрели друг на друга, на альбом, на Эрика. Эрик закрыл лицо руками, измученно простонав. — Похоже, художник нашел свою музу, — негромко сказала самая смелая из них. — Какая муза, такой и художник, — поддержала ее подруга, блестящими глазами глядя на обоих парней. — Прекрасный художник, — заметил Мак, от нечего делать ещё сильнее закатав рукава. Эрик посмотрел на него через щель в пальцах, выдохнул. Ощущая на себе взгляд трёх пар глаз, но глядя только в одни, он, сглотнув вязкую слюну, сказал: — И прекрасная муза. Совсем скоро у Эрика будет вторая выставка. Неимоверно успешная. И тогда он уж точно сможет называться известным художником, хотя бы при знакомых. Македонский, утягивая его в крепкие и теплые объятия, любит шептать на ухо: «Мой любимый художник». Эрик отвечает ему таким же ласковым: «Мой любимый писатель, моя муза».