белые хризантемы

Как бы ни наскучило это ужасное в их реалии сравнение, Македонский в его квартире — самый настоящий ангел. Впустил свет, раздвинув темные шторы, привел почти все поверхности комнат в порядок, не трогая мастерскую, как дверь за семью печатями. Знает не понаслышке, как творческому человеку важно его пристанище, его мастерская вдохновения и место, где творятся чудеса. С не таких уж и высоких полок исчезла пыль, с холодильника — тоже. Хотя холодильник Эрика радовал: он не был уж очень вместительным, но именно холодильное отделение находилось снизу, морозилка чуть повыше. Вообще, модель выбрали действительно удобную. Продуктов в нем стало в два раза больше — уже не пошутишь про повесившуюся мышь. Дубликат ключей с каким-то смешным брелоком. Ещё одна пара обуви в прихожей. Приятно возвращаться с работы с теплым осознанием, что дом совсем не пустой. Квартира встретит распахнутой дверью, ароматом наваристого супа, от которого тут же урчит живот. Кот, непривычно ласковый, уже бежит тереться о ноги… В коридоре, оперевшись спиной о стену, стоит любимый человек… Эх, мечты-мечты. Хотя, все не так плохо — Эрик всего лишь не возвращался с работы, а делал свои дела в мастерской. С пекарни приходил Македонский. Кот, конечно, к нему не ластился, да и Эрик не умеет таких вкусных супов варить… Но что есть, того не отнять — почти что семейная идиллия. Македонский его к себе привязал. Намертво. Каким-то загадочным морским узлом, известным только ему. И заставил ждать, изнывать от нетерпения. Эрик и раньше варился в этой умопомрачительной смеси отчаяния, тревоги и тоски вместе со скукой. Но ему не было доверено это волшебное знание — Македонский жив. Более того, он в Наружности. Совсем рядом, если так подумать… Теперь же тревога не так велика, как и отчаяние, остаётся только тоска. Но он знает: как только послышится скрежет в дверном замке, появится его Македонский… И вроде бы все хорошо, но всегда есть какое-то «но», усложняющее жизнь. В его случае — неконтролируемое желание потрогать, обнять, прижаться к теплому боку, вдохнуть запах его кондиционера для белья. Македонский пахнет либо свежестью, либо ягодной начинкой вперемешку с ванилином — ничего среднего. Ну, разве что совсем иногда к какому-то из двух запахов примешивается немножко кошачьей шерсти. — Да я бы вообще к тебе переехал — с позволения, разумеется, — если бы не кот, — говорит Македонский как бы между прочим, но Эрику чудится озорной блеск в чужих глазах. На секунду он задумывается над тем, чтобы забрать бесхвостого себе. Возможность видеть Македонского каждый день, в своем доме, в своей кровати… точнее, на своем диване, кажется ему изумительной. — Нет, — возражает Македонский, прочитав его мысли. — Даже не думай, — и Эрик пытается понять, насколько глупо сейчас выглядит его лицо, раз его преследуют подобные мысли… Но Мак продолжает о коте, и он облегчённо выдыхает: — Он твою квартиру превратит в ужас, я уже не заикаюсь о твоих работах. Какая бы у вас там нежная любовь ни была, он свободу любит, черт ее побрал. А мне его кормить нужно, купать… Хотя это страшное зрелище. Он закатывает рукава. Кошачьими царапками язык не поворачивается назвать кровавые полосы на запястьях. Эрик успевает только открыть рот, и рукава уже засучиваются обратно. — Чувствую себя предателем от мыслей о том, чтобы отдать его кому-то, — быстро бормочет Мак и всплескивает руками: — Это же как ребенка в детский дом сдать! При условии, что я вполне могу за ним ухаживать. — С таким же успехом он убежит от тебя, как от прошлого хозяина, — резонно возражает Эрик, пожав плечами. — Так какая разница? — Ну, слушай, я не удивлен, что он сбежал. До меня он жил у нашей вахтерши в главном корпусе. Страшная женщина… Не умаляю ее возможной любви к животным, но, думаю, он просто учуял ее энергетику. — Кошки любят хороших людей, — подытожил Эрик. — И дети тоже. В ответ Курильщик кивает: — Конечно, Мишель же тебя оценила. *** Камера в глазах Эрика сбилась со счету похожих моментов, когда в воздухе летали еле различимые пылинки, закатное солнце освещало его комнату, — теперь уже с завязанными темными шторами — а Македонский смотрел прямо на него своими невообразимыми глазами. Да, таких дней было много. Достаточно много, чтобы он запомнил все вариации его причёсок. Но именно в этот день Эрик говорит себе «черт с ним» и тянется поближе. И остаётся почти незамеченным. — На самом деле, я хотел бы, чтобы ты доверял мне больше. — Почему тебе кажется, что я тебе не доверяю? — Потому что! — вскрикивает Эрик, взмахнув руками. — Я же не знаю ничего о тебе!.. о том, что с тобой было. Ты будто скрываешь что-то. — Мне нечего скрывать, — отвечает Македонский, засучив рукава. Губы трогает нервная улыбка. — Зачем мне говорить о чем-то, что уже прошло? Не думаю, что тебе захочется слушать о моих похождениях по Изнанке. А с тем, что было после нее — то есть, уже здесь, не так уж и интересно. К тому же, я уже рассказал тебе, как готовился к поступлению и далее… — Мне интересно, что с тобой было, — бурчит Эрик, потерев переносицу. — Там правда не было ничего захватывающего, Эрик. — Расскажи. — Ты уверен? — Уверен. Македонский кивает, совершенно не удивленный ответом. Он устраивается, подогнув под себя ноги, и делает большой вдох, словно собирается рассказать что-то очень-очень долгое. Комната объята ласковыми сумерками. Эрик задерживает дыхание — ему кажется, что сейчас вдруг откроются все тайны мироздания. Сию секунду Македонский поведает, каков на самом деле смысл жизни. Если в этой жизни у них нет шанса быть рядом друг с другом — Эрик готов перепрыгнуть в другую, чего бы это не стоило. — С чего бы начать?.. После того, как я объяснился перед «своими», — он взял это слово в кавычки пальцами, — людьми, я понять не мог, что нужно делать дальше. Столько раз молил о свободе, но, когда эта свобода наконец дошла до меня — я бездействовал. Натурально бездействовал. Казалось бы, иди на все четыре стороны, хоть в лесу живи, ягоды ешь да крыс всяких, хоть в деревне, хочется — подайся в монастырь. А мне не хотелось ничего. Мог бы, конечно, снова заделаться ангелом. И что с того? Возвращаться к той судьбе, от которой открещивался? Молился, чтобы что-то изменилось, а потом снова с головой в эту ловушку? Риторические вопросы на то и риторические, чтоб не искать на них ответа, верно? Даже если и нужно что-то сказать — Эрик слишком погружен в слова и взбудоражен, чтобы выдавить из себя хоть звук. Мак сидит напротив, он совсем рядом, только протяни руку, но разум его словно за множество километров. Скорее всего, не совсем в этой реальности. Он так близко, но так непозволительно далеко. — Тебе, наверное, нужно объяснить, каково это — быть ангелом?.. — он чуть вскидывает голову, глядит из-под челки. Глаза его глубоки, как бездна. — Это мучительно. Я и раньше шестнадцати понимал, что напрочь заключён в тиски дедовой секты. Я мог дарить чудеса людям, и они этим пользовались. Правда, чудеса! Самые настоящие: устранить боль в суставах, создать призрак погибшего родственника, друга, любви и так далее, мог и сны лечить. Собственно, этим я и занимался уже в Доме. Это меня и погубило… — нервный смешок заставляет Эрика вздрогнуть. — Но об этом позже. Дед мой умер, так получилось. Меня сдала в Дом своя же семья. Грустно особо не было — я их знать не знал, а они меня. Тишина режет пространство надвое. Македонский далеко, его лучше не трогать. Его голос дрожит, непослушные руки сомкнуты в замок. — Ты же помнишь Волка? Вроде бы ты уже был, когда он… — Да, — осипший голос режет слух, из них двоих морщится только Эрик. — Я помню. — Это все из-за меня. Он узнал о том, что я умею, и заставлял меня устранить Слепого. Представляешь — я, дурак, думал, что нашел друзей, что могу им помогать, забирать их боль и кошмары, а в итоге… Я испугался, очень испугался. После — возненавидел его. И буквально за два дня мои чудеса обернулись против него, мое проклятье его просто… проткнуло. Он не проснулся. Я сам во всем виноват: нарушил обещание, которое дал Сфинксу, что не буду творить чудеса. Сам поплатился, ещё и Волка… В общем, мне очень стыдно перед Сфинксом по сей день, в глаза смотреть ему не мог и не могу. — Но ты говорил с ним, чтобы взять мой номер. — Говорил. Но это другое — мне пришлось пересилить себя, зато… все это вознаградилось. Если бы я не узнал твой адрес, то… То?.. — Мак… — слова вертятся на языке. Недосягаемы. — Саша, — настоящее имя кажется совсем чужим, неправильным и неподходящим. Он напротив, живой, теплый, яркий. Знакомое веснушчатое лицо, ласковый изгиб губ, глаза с похороненными планетами внутри обеих радужек. Имя ему — Македонский, но никак не Александр. — Зови как звал раньше, — он сам разделяет это мнение, усмехнувшись. Эрик ловит лукавый взгляд. — Я продолжу? — кивок в ответ. — Надеюсь, тебя ещё не тошнит от этих соплей. Так вот… мне начал являться призрак Волка. Постоянно. Везде. Он не оставлял меня целый день, все кружил рядом, скалился, пытался что-то там сказать. Иногда — когда я был совсем один — говорил. Впрочем, чего уж о нем… Тогда, после Выпуска, я решил вернуться в Дом, чтобы… рассчитаться с долгом, что ли? Не знаю, как это объяснить — его в Наружности быть не могло, но меня туда тянула совесть. — Я попал на Изнанку почти сразу же. Наверное, я Ходок, а точнее, был им. Ты про это место ничего не знаешь, будет сложно это представить, но… Вроде бы обычный мир, разве что чуть-чуть сказочный. Всякие сомнительные личности в странных одеждах, там есть свои преступные группировки, несколько городов, Лес. В Лесу мне было жутко, да и он меня не любил. Но Волк был именно там — не в закусочной, не в других заведениях, он даже по городским квартирам не прятался, хотя я подозревал, что он может там быть. Он прятался, но в том самом Лесу. Не буду говорить, что было там, но… я был с ним очень долго. Наверное, это что-то слишком личное, поэтому я не могу об этом говорить — не потому, что не доверяю тебе, а из-за того, что сам не понял и не хочу возвращаться к этому и переосмысливать, чтобы что-то да понять. Расстались мы на хорошей ноте. Там я не творил никаких чудес — некому было. Видел кое-кого из своих… Но, по сути, жил сам. — А потом я вышел оттуда. Было очень тяжело понять, где я, что я… Тогда у меня начались проблемы со спиной, а сам я ночевал на улице, чем все усугублялось. Шатался по старым общежитиям, наполовину разваленным, в самых стремных районах, подрабатывал в мере возможности, но разве я мог многое, так ещё и с таким здоровьем? Короче говоря, не мог. Несколько раз меня приютили добрые люди, старики, на достаточно долгое время, а я им помогал, чем мог — продукты, хозяйство, впрочем, неважно. У меня был ночлег, я мог подлатать свои раны и не переживать, что меня ночью зарежут или я умру от заражения крови. Наверное, было бы намного легче снова стать Ангелом, но нет. Я уже не мог. Морально. Теперь в моем распоряжении только небольшие чудеса — такие, которые могут сойти за приятную случайность. Я и не жалею совсем, ведь так чувствуется свобода, которую у меня никто больше не отнимет. Кстати, сначала я удивлялся, что все ещё могу творить чудеса, мне казалось, что Дом эту способность забрал. Но он не смог, ведь не он меня одарил, хоть я и убил этим по неосторожности одного из его детей… Ох. Теперь его воротит от любых упоминаний об ангелах, несмотря на контекст. Особенно корежит, когда о нем отзываются, как о человеке с ангельской внешностью — в память снова болезненно врезаются цветные линзы, лимонный сок на лице, странная одежда и руки, трогающие его повсюду в надежде урвать хоть крошку чудес. Эрику хочется его утешить, и он только может, что прижать его поближе к себе, гладя по спине. Мак чуть подпрыгивает на месте, словно это действие доставило ему боль, и Эрик настороженно отдаляется, чтобы заглянуть ему в глаза. — Привычка, не волнуйся. Должно быть, взгляд снизу вверх, как у щенка, его разжалобил: — Проблемы со спиной в прошлом, но рефлексы остались. Черт с ним, — повторяет Эрик во второй раз, притягивая Македонского обратно. Еще ближе, ещё теснее, ещё нежнее — он не мастер объясняться словами, не оратор, не писатель, но ему жизненно необходимо донести, что все будет хорошо. За время, что Македонский говорил, его сердце беспокойно рвалось из груди. Слова не вяжутся, зато руки сжимаются все сильнее и сильнее, обхватывая чужую грудь, и попеременно разглаживают складки на футболке лёгкими касаниями. — Спасибо, что поделился со мной. Мне очень жаль, что с тобой столько всего произошло… Мак, ты очень сильный человек. — Не думаю, — промычал он ему в плечо, — что я сильный. — Очень жаль. Ты даже не подозреваешь, насколько. Объятия не теплые — жаркие, сердце бьётся где-то в горле. В дополнение к его быстрому сердцебиению чувствуется, как бьётся сердце Македонского — дрожит, трепыхается. — Давай этот день сделается днём признаний? Я тоже хочу с тобой кое-чем посекретничать. — Чем же? Надеюсь, это что-то хорошее. — Ну, — тянет Эрик. — Смотря с какой стороны. Давай, скажи это. Ты сейчас держишь свое счастье в руках. Упустит его еще один раз только дурак. Хочется свернуться клубком и замотаться в одеяло так, чтобы даже макушка не выглядывала, но Эрик пересиливает себя, отлипая от Македонского. Смотрит в его глаза, внезапно жалостливые, грустные, будто боится, что Эрик уйдет. Эрик ни за что его не покинет после того, как обрёл снова. И ещё один шаг к этому обретению случится сейчас. — Ты мне нравишься. — Это не секрет, — по-детски обидчивым голосом тянет Македонский. — А что тебе ещё нужно?! — Теперь уже ничего — я услышал почти все, что хотел. — Скажи сам, — устало протянул Эрик. — Ты не просто мне нравишься, а очень-очень сильно. Я люблю тебя. Я хочу быть с тобой… — Уверен, что хочешь быть со мной? — смешок тянет губы в саркастичной улыбке. Эрик выгибает бровь. Проводит руками по телу, словно смахивая пыль, и останавливается на бедрах. — Со мной. — Абсолютно уверен, какие могут быть сомнения? — Ну, знаешь… мне всё ещё не ясно: ты говоришь, что хотел бы быть со мной. Но мы встретились через пять лет, — в голос просочилась обида. — И не по твоей инициативе. — Прости. Я понимаю, как странно это выглядит… прошу, не держи на меня большого зла. Мне хотелось стать достойным человеком. — Что за глупости?! Ты когда-нибудь был недостойным? Да и я уж точно не тот, кому на это не наплевать. В любом случае, ты и так самый достойный из всех, — Эрик мягко поцеловал его костяшки. — Из всех, кого я встречал. Македонский расплывается в улыбке, но по его лицу мгновенно начинают стекать слезы. Горячие, крупные слезы облегчения. Эрик не особо жаловал свои слезы, не говоря о чужих — он впадал в ступор, когда их видел. Видел не то, чтобы много… И если раньше он мог расчувствоваться до такого состояния, чтобы потом минут двадцать шмыгать носом и стирать слезы, то этой возможности лишился достаточно давно и определенно неясно — так, что почти не заметил. Парень, что сейчас утирал слезы перед ним, вернул эту возможность чувствовать сверх меры, и сейчас Эрик ощущал слишком многое, даже то, что и сам сейчас вот-вот расплачется. И это не показалось ему чем-то плохим. — Мак, — тихо позвал он, трогая чуть дрожащие руки, — не плачь, пожалуйста. То есть, плачь, если хочешь… Если тебе грустно, — последнюю фразу Эрик проронил так, что она больше смахивала на вопрос, чем на утверждение. — Мне не грустно, — надтреснутым, странным голосом ответил ему Македонский и утер с лица слезы рукой, свободной от захвата Курильщика. — Мне очень-очень хорошо. Я даже рад. — Ну, тогда я рад, что ты рад. В таком случае, лучше улыбнись, а не плачь. Клыкастая улыбка стала ему лучшей наградой, приятнейшей отдушиной. Растрогавшись, Эрик не смог не прижать ладони к чужому лицу, ещё раз растерев слезы по веснушчатым щекам, и скромно поцеловал правую щеку. Какое-то время они лежали в обнимку и мысленно проклинали то, насколько жарко прижиматься друг к другу. Эрик слушал, как успокаивается сердцебиение Македонского, лёжа на его груди, как выравнивается его дыхание и постепенно высыхают слезы, стягивая кожу лица. Проверял. Приподнялся на локтях — взглянул на светлые ресницы, склеенные от влаги трогательными треугольниками. Такой красивый, но печальный вид. — Что нам теперь делать? — спрашивает художник, глядя на своего будущего натурщика, и переплетает с ним дрожащие пальцы. — А что нужно? Разве что-то изменилось? — Изменилось. Теперь я могу сделать так. Игривое настроение захлестнуло Эрика волной, и он, почти не беспокоясь, потянулся к чужим губам. Покусанные нескольким ранее, они пылали и привлекали внимание. Мак не дернулся, будто того и ожидал, и лишь обвил его спину горячими нежными руками. Нередко Эрик представлял себя в подобной ситуации и никогда не думал, что возьмёт на себя инициативу — это просто было не по его. Эрик Циммерман и понятие «инициатива» — это почти что две полярности, не иначе. Но в этот момент ему казалось, что по-другому быть не может, что он должен выразить любовь так, как выражают ее миллиарды людей в фильмах, книгах, на картинах, в жизни — своими губами к другим губам. Он не целовался ни с кем за свои двадцать два года и, возможно, это немного постыдно. Но если учесть то, что пять лет он хранил влюбленность где-то на подкорках сознания, в черепной коробке, в самом дальнем ее уголке, то это вполне романтично. Романтика не волновала его в данный момент. Его волновало то, насколько притягательные и нежные у Македонского губы, несмотря на то что спустя столько лет он продолжает их терзать. Несколько осторожных прикосновений, не более того, но Эрика повело — он начал касаться губами края губ любимого человека, его подбородка, мокрых щек, носа, светлых бровей и мокрых век. Ему казалось, что Македонский вот-вот растворится, такой нежный, тихий, любимый, излучающий тепло и умиротворение, со сбившимся вновь дыханием, но он расслаблен и податлив в его беспокойных руках. Запах от его тела и одежды не смогут воссоздать самые искусные парфюмеры, и не одни духи не передадут то, как приятно от него пахнет. Если бы мог, Эрик замурчал от удовольствия, которое приносят ему совершенно обычные поцелуи в любимое веснушчатое улыбчивое лицо. Он ловит улыбку Македонского губами. Он ощущает себя самым довольным человеком на всей огромной планете. — А если серьезно? — спрашивает Македонский, притянув его к груди, спустя пару минут нежностей. — Ты не готов быть моим парнем? — Ну, это так смущающе звучит… — Моим любимым человеком, — продолжил он. — Моим возлюбленным, моим избранным, моим ненаглядным, моим сердечным другом… — Какой кошмар! — воскликнул Эрик, шутливо уворачиваясь от горячих руб. — Только не другом, умоляю! Я и так натерпелся, будучи твоим другом. — Надо было раньше устраивать этот день признаний. — Кто бы говорил. Я все это время совсем ничего о тебе не знал. — Не надо прибедняться, ты знал все, что тебе нужно. Не вижу смысла рассказывать слезную историю о том, что было раньше. Для меня важно то, что я имею сейчас, — с этими словами Македонский вжал Эрика в грудь, суматошно гладя его затылок с давно отросшими волосами. — Чушь собачья, — только и смог промычать довольный Курильщик. Спустя долгое время они отлипли друг от друга, чтобы Македонский смог разложить и застелить диван — решено спать вместе. Смущающее решение, но интригующее… Скрепя сердце, Эрик выпустил из рук Македонского и пересел в коляску. Подсказал, где что лежит, хотя для Македонского, хозяйничавшего до этого множество раз в его квартире, это не стало открытием. Малейшие догадки о том, когда же он в последний раз спал с кем-то, улетучиваются — да ни с кем. Не было даже таких ситуаций, может, когда-то в детстве, но это не считается. А сейчас перед ним любимый человек… Определенно осознающий свое место в его жизни. И сердцебиение у Македонского такое же ускоренное, как и у Эрика, и это льстит. Благо, ноги Эрика непривередливы — в них устроился мирно сопящий кот. Приготовление завтрака чуть не заканчивается катастрофой, потому что в момент, когда Мак разливает кипяток по кружкам, Эрик спрашивает: — Когда переедешь? — А когда нужно? Разве это срочно? — Я вот думаю: что нам делать, когда мы поссоримся? Я, понятное дело, никуда из квартиры не денусь, разве что в мастерской запрусь. Мак терпеливо дожидается конца его рассуждений. — Но ты? На кухне сидеть будешь? Или в ванной. Это же как-то… Ну, не знаю, одна квартира, тем более такая маленькая — просто ужас. Ладно, можешь убежать на улицу, посидеть на лавке у подъезда и грозно скурить пачку. Но это не то. — Я совсем не понимаю, на что ты мне намекаешь. Наверное, я не до конца проснулся… — Может, не стоит пока переезжать? — Солнце, только не говори, что ты думал об этом всю ночь. Конечно же я не переберусь к тебе, если тебе не нравится. Но если нас обоих все устраивает, то в чем проблема? И с чего ты решил, что мы будем ссориться так, чтобы сбегать друг от друга? Не спорю, все может быть. — Да нет уж, мне кажется, что я наоборот спрячу все ключи и заставлю тебя сидеть дома насильно. Мне хватит тех пяти лет, что я тебя не видел. Вдруг сбежишь. — Золото мое, не забивай свою светлую голову… Ты же видел состояние моей квартиры, грех из такой не съехать при первой же возможности. Но и теснить я тебя не буду, ты же все это время жил один? — Ну, три года как от отца съехал. — Ешь, а то остынет. Все свои претензии и пожелания лучше занеси в список жалоб и предложений, мало ли. Может, надумаешь что, пока я в пекарне. — Не я же из нас писатель, — буркнул Эрик, кусая хлеб. — Не я же не сплю полночи из-за таких важных размышлений. Правда важных, но ты и так спишь не супер, а тут… В общем, приятного аппетита. Македонский предупреждает: — Но если ты когда-нибудь скажешь «глаза мои видеть тебя не хотят», то я соберу свои пожитки и уберусь из твоей жизни, обещаю. Не переживай об этом. — Я так не скажу. Не знаю, что должно между нами случиться, чтобы я так подумал и тем более сказал. — В жизни все бывает… в любом случае, я буду уважать любое твое решение. — Теперь мне нужно говорить тебе успокоиться, а не наоборот… Потом Мак надевает то, в чем был вчера, и выбегает из квартиры, предварительно поцеловав Эрика в щеку. Через полчаса возвращается с пожитками, но уже кошачьими. Недовольный кот сидит в переноске. На шее Македонского красуется свежая розовая царапина. Они все еще не придумали бесхвостому кличку. — Как же я всё-таки тебя люблю, — протягивает он невыносимо отчаянным голосом, и целует Эрика в губы. Кот выползает из переноски и грациозной походкой, качая обрубленным хвостом, запрыгивает в коляску. — И я тебя… люблю. Пекарня забирает Македонского на работу. Эрик оглушен непривычной после его приятного голоса тишиной. Лишь кот мурчит в ногах, пока он набрасывает фигуры в альбоме. Не в мастерской, — рано ещё к ней приучать — а за кухонным столом. Ожидание все ещё кажется мучительным, Эрик ругает себя за то, как сильно привязался — не отвязать. Но ему нравится скучать за Македонским. По крайней мере, не одному — кот следует за ним везде.