Выученные действия

Лето отдавалось липким зноем, скрежещущим слух монотонным стрекотанием цикад. Время, казалось, вовсе стояло на месте, хотя во внутреннем календаре лишь вчера наступил февраль. Думать было невыносимо тяжело, при этом в голове что-то гудело; быть может, то — поток мыслей, роящихся и однотипных; быть может, то — последствия бессонных ночей, последствия введения синтетики в кровь, последствия физического и психического необратимого истощения. Сил хватало на бросание равнодушного взгляда в окно, а затем — обратное погружения в тревожную полудрёму, требующую сил больше, чем бодрствование. Эфемерный, смутный дискомфорт по всему телу заставлял раздраженно, но вяло ворочаться на кровати. Дрема настигла незаметно, но все же утянула в долгожданную бессознательность. Ничего, за исключением освещения за окном, не поменялось нисколько. Сил все ещё не было — уже хотя бы сознание в относительной ясности. Скука, неизбежно настигающая людей в периоды безделия, нравственного разложения, служила путеводителем по давно знакомым маршрутам, некогда приносившим хоть толику отличных от безразличия эмоций; скука заставляла повторять эти выученные мозгом действия едва ли осознанно — по привычке. По привычке рука тянулась к Чуе рядом, дабы лениво приобнять за плечо. Никаких мыслей при том не возникало. Монотонные ненавязчивые действия зачастую и впрямь занимали пустоту ожидания: пусть суть этого ожидания и цель его непонятны или несуществующи. Чуя не спал: молча глядел в окно, не удосужившись до конца открыть веки, но все же метнул взгляд сначала на чужую руку на своём плече, затем — на спокойные тёмные глаза чуть дальше. Наверно, именно по привычке так же безмолвно, взглядом, попросил придвинуться Осаму, чтобы тихо и умиротворенно приникнуть к его губам, зная: ни один из них не возражает против поцелуя. Жаль, не действовал выверенный механизм, как желалось бы; жаль, ни трепета души, ни расплывающейся в нежности улыбки не было. Но, может, даже это не вызывало ярых огорчений: мозг попросту понимал некоторое упущение на уровне сознательном, видение в том на словах печали и сожаления — обыкновенный шаблон. Так просто принято говорить, так приятно думать. Осаму опирался на локоть своей правой руки, нависнув над Чуей, оторвавшись от губ, чтобы пройти выученный маршрут лёгкими поцелуями, которые все же вызывали тихие вздохи, выражающие чувства положительные. Накахара так же эфемерно гладил шею Дазая, переходя затем к плечам, груди, торсу, ласково прикасаясь к телу прохладными пальцами. На душе по-пустому безмятежно обоим. Незамысловатая ласка Дазая приносила тонкое тепло, совсем не то, что дарует жаркое солнце, — едва ощутимое, тусклое, нисколько не назойливое или докучающее. Скромные поцелуи щекотали кожу рёбер, заставляя в это время лениво пригладить тёмные волосы Осаму, пропуская их меж пальцев. Чуя томно улыбнулся почувствовав руки на своих тазовых косточках: эти руки должны скоро спуститься к члену, принеся разумеющееся удовольствие. Пусть оно тоже было выученным, лишенным высоких одухотворенных порывов любви или же напыщенной, но игривой и яркой страсти. Страсть не подходила им вовсе. Не подходили ни бездумные, но заставляющие дрожать и судорожно, сладко вздыхать слова, ни быстрые и смелые прикосновения в чувствительных зонах, ни липкие от вяжущей слюны и истекающие ею по подбородкам поцелуи, ни вызывающие развратное хлюпанье энергичные фрикции. Сама идея разврата не привлекала: больно много сил занимает столь напыщенное, искусственное нечто. Наверно, подходило оно людям, торопящимся всегда и везде. Чуе и Осаму спешить некуда было, несмотря на неисполнение сотен планов и неосуществление тысяч мечт, которые, впрочем, вряд ли воплотятся в жизнь хоть когда-то, а также вопреки оседающему и вполне разумному осознанию скорой погибели — не сбежать от этого, да и не хотелось. Наркотическая безмятежность сочетала и жизнь, и смерть, превращая бытие в подобие сна, пусть тоже гнетущее, но все же более предпочтительное, чем обыкновенное существование. Может, эти мысли толковала зависимость. Осаму обхватил основание члена рукой, чуть сжав и облизнув сухие губы, чтобы затем пройтись расслабленным языком по головке, закономерно почувствовав сжимающие его волосы пальцы в волосах и услышав краткий тихий стон. Без излишней спешки Дазай погрузил в рот головку полностью, влажно обойдя уздечку, лаская остальное рукой, плавно ею двигая вверх-вниз. Накахара лишь в мнимом блаженстве поглаживал голову, шею Осаму, одобряя совершаемые им действия. Вскоре кончик носа Дазая упирался в лобок, впалые же щеки его плотно обвивали член, делая выверенные движения языка, губ и горла ещё более чудесными, вызывающими тонкий строй мурашек по спине. Безмятежные взгляды временами пересекались — ничего не читалось в них, не было в них немого диалога, но присутствовала в них наблюдательность и заинтересованность: приятно смотреть в глаза близким людям, приятно читать во взглядах близких удовольствие, приятно всецело разделять умиротворение с близкими. Вскоре движения головы Осаму стали более энергичными, отдающими тихим хлюпаньем, когда глубоко брал в рот после того, как губы обхватывали лишь одну головку. Почти беззвучно сам попутно ласкал себя, как и привык при таких действиях, доверяясь созданному некогда шаблоном. Шаблон же способствовал выучиванию реакций друг друга: когда стоны Накахары, чуть ерзающем в предвкушении оргазма, стали протяжнее, движение бёдрами навстречу ласковому рту стали чаще, а движение его рук на голове Осаму — сбивчивыми и более хаотичными, надо было ускориться, помогая себе ладонью, а затем, аккурат перед пиком, когда оргазм проник Чую томной негой, отстраниться, продолжив пару мгновений приносить удовольствие лишь рукой. Веки Накахары прикрылись полностью, светлые его ресницы даже не дрожали, тело проникалось толикой мнимого блаженства. Исходя из выученной последовательности действий, Чуя через несколько секунд потянулся к члену Осаму, даря ответные приятные ощущения, слыша глубокое и быстрое дыхание, и желая получить новый тёплый поцелуй в губы, который и последовал спустя секунду после мысли о нем, совсем легком, неглубоком, но умиротворенно нежном. Достигнув разрядки, Дазай ненадолго замер, продолжая нависать над Чуей; затем же он лег рядом, жарким воздухом усталости опаляя ухо Накахары, накрыв свои глаза ладонью, по шаблону проявляя усталость. Удручало, что выверенный механизм не подсказывал дальнейшие действия, на давал почву для попыток найти новый, способный дать эмоции шаблон. Удручало и сожаление о следовании этим осевшим в голове конструкциям: близость отдавалась по окончании полового акта чем-то ненужным, излишнем, ведь удовольствия космического не приносило, но после него надо бы помыться, иначе липкие капли спермы будут неимоверно мешать, вызывая раздражение при попутном ленном нежелании принять душ, — больно существенная плата силами за чуть ощутимое удовлетворение. Но все же нескольких минут обыденного молчаливого нахождения друг с другом следовало пересечься взглядами и направиться в ванную, пусть с привычным равнодушием и лёгким перманентным недовольством, поступающим от безразличия, ко все у происходящему на периферии. Возможно, следовало пытаться исправить происходящее вокруг, попытаться ощутить обыкновенный ритм жизни людей, которому присуще ощущение порою ярких вспышек эмоций, да и у людей, как правило, и обыденность просто спокойна, но все же не лишена каких бы то ни было чувств — они лишь не ярки, но ведь вполне ощутимы. Хотелось бы наполнить свою совместную жизнь эмоциями, пусть и негативными, если иначе нельзя: жаль, нет даже поводов для разногласий; так ли выглядело то самое единство душ, о котором пишут в книгах и которое подсознательно жаждут иметь? Единство постепенного увядания. Исправить, несомненно, было что, но, увы, существующие шаблоны предполагали лишь эти бесплодные размышления и такие же бессмысленные сожаления, создающие лишь иллюзию — зато какую уверенную — борьбы с происходящим. Нет шаблона на исполнения этих желаний, намерений.