В тени увядших лилий

      Гейшей невозможно стать случайно. Девочек с малых лет обучают этикету, танцам, игре на инструментах и искусству развлечения гостей. Чаще всего гейшами становятся дети уже известных артисток, а попасть в окию с улицы — равнозначно чуду.       Но моя жизнь — не что иное, как череда чудес.       Когда сёдзи пожелтели от утреннего света, а петух в саду прохрипел свою песню, меня резко дернули, и я тут же проснулась, испуганно глядя на человека, разбудившего меня.       Это была высокая женщина в кимоно, завязанном кое-как, на подобие халата, с растрепанной прической и соскальзывающими с носа очками.       — Пора вставать, моя дорогая, время не ждет, — пропела она, и дернула меня опять.       У меня не сразу получилось понять, где я. В голове до сих пор мелькали картинки дома.       Я подскочила на ноги, когда эта женщина вышла из комнаты. Татами хрустели от каждого прикосновения, и я бросилась вслед за женщиной.       Невероятно хотелось спать. После стольких волнений, нежное забытие сна казалось благодатью. Я не хотела думать ни о чем и не желала начинать новый день. Однако, о моих желаниях более никто не спрашивал.       В комнате со мной были и другие девочки, но они продолжали мирно посапывать на полу, и недобро позавидовала им, еще не до конца выпрыгнув из объятий сна. Я хотела было возразить, завалиться на еще теплый тонкий футон, но щеку обдало огнем. Я хорошо запомнила пощечину, и решила, что будет лучше промолчать и делать, как сказали.       Обида и несправедливость глубоко поселились во мне, но я не подавала виду. Уже тогда хорошо понимала, что жизнь не станет справедливее от капризов маленькой девочки.       После смерти матери во мне что-то навсегда изменилось. Тогда мне было этого не понять, но я прекрасно осознаю это сейчас. Я совсем по-другому стала смотреть на вещи. Вместе с матерью умерло и что-то во мне самой. Я принимала многое, как данность, и если что-то случилось, значит на то была воля судьбы. Я была маленькой, но умом меня мать не обделила. С самого первого дня в окии мне было ясно одно — лучше никому не перечить.       Меня отвели наверх в маленькую, вычищенную до блеска комнату с плотно закрытыми сёдзи. В комнате витала плотная дымка. Из резной кисэру тонкой струйкой шел серый горячий пар. Окаасан, как назвал эту женщину господин Йегер, повернулась на меня, и осмотрела, казалось, еще внимательнее, чем в первый раз. Дым клоками вырвался из ее ноздрей. Теперь она напоминала мне огромного огнедышащего дракона.       — Напомни мне свое имя, — сказала она, и от ее голоса запершило в горле. Я почувствовала, что боюсь этой женщины, но повторила для нее свое имя.       Она молчала какое-то время, прежде чем кивнуть своим мыслям.       — Имя у тебя дурацкое. Мужское. Бамбук совсем тебе не подходит. Бамбук несгибаем. Насчет тебя… сложно сказать. Выдержишь ли ты тяжелое обучение?  Или сбежишь от проблем, как твоя мать? Посмотрим. Сколько ей лет? — окаасан повернулась к женщине, которая привела меня.       — Она года тигра, госпожа.       — Года тигра…       Я заметила, что окаасан очень любит повторять фразы, как будто бы всякий раз пробует слова на вкус. Она облизнула тонкие губы, хищно разглядывая меня.       Я смекнула, что лучше ничего не говорить, только кивать и соглашаться со всем, что мне говорили. Мне не нравились замечания о моей матери, я не понимала, что такого она сделала и почему эта окаасан считала, что она сбежала от чего бы то ни было. Моя мать была прекрасной и сильной женщиной. Я любила ее всем сердцем и только теперь понимаю, насколько тяжелой была ее жизнь, и как многим она пожертвовала ради любви.       Спустя многие годы я узнала, что мать моя опозорила семью, забеременев мной до брака. Тогда отец сбежал вместе с ней в ту захолустную деревушку, из которой меня забрал господин Йегер.       Но в тот день, об этом я не имела ни малейшего понятия, а окаасан все продолжала:       — Тигр — отважное животное, — начала она. — В твоих глазах полно камня, должно быть, у тебя сильный характер. Если ты оправдаешь мои надежды и не будешь делать глупостей, как твоя мать, то, глядишь, из тебя выйдет толк.       Я плохо понимала о каких надеждах и толке идет речь. Я лишь молча стояла, разглядывая свои босые белые ноги. Отчего-то такая чистота удивляла меня больше, чем многое, что происходило в тот день.       — Ты симпатичная, может и выйдет из тебя что-то путное. Иди. С завтрашнего дня начнется твое обучение.       Я поклонилась и выскользнула из комнаты вслед за женщиной, которая меня сюда привела.       — Если будешь стараться, то из тебя выйдет хорошая гейко, — подмигнула мне неряшливая женщина, и я тут же смутилась. Не могла представить себе, чтобы такая как я однажды смогла превратиться в такую женщину, как Акацуки.       Только судьба приготовила для меня испытания гораздо более грандиозные, чем я могла себе вообразить.       Люди думают, что юная гейша — баловень судьбы. Девушка, которую уважают и почитают все. Но на самом деле это совсем не так.       Прежде чем стать настоящей ученицей, приходится пройти огонь и воду. Сначала юная ученица не сильно отличается от служанки. Ей поручают множество самых грязных и тяжелых дел. Она таскает воду, собирает хворост, натирает кастрюли и бегает по поручениям всех, кому только понадобится хоть что-нибудь.       Я часто выбиралась в город, чтобы передать кому-то письмо, купить рыбы, оповестить гостей или раздобыть газет.       Не было ни минуты, чтобы я не была занята. Почти все свободное время было заполнено поручениями от всех, кто жил в окии. Старшие ученицы, другие служанки, неряшливая женщина, оказавшаяся помощницей окаасан — Ханджи — все находили мне сотни маленьких и не самых важных дел, которые, как полагалось, должны были дисциплинировать меня и научить слушать все то, что говорят старшие по статусу.       Я не возражала. Все равно мне было некуда пойти и нечего делать. Со временем я начала понимать, что если бы ни окия, я бы умерла с голоду, или оказалась бы не в самых хороших руках. Юные девочки часто оказывались ценным товаром для нечестных людей.       Жилось непросто. С утра до самого вечера я была занята черной работой. Кроме того, приходилось ходить в школу с остальными ученицами.       Именно это место я невзлюбила больше всего.       В школе я оказалась самой старшей и самой неумелой. Мои руки казались мне слишком длинными, мое тело не слушалось меня на танцах. Учителя строго отчитывали меня и твердили, что из меня ничего не выйдет, что меня притащили слишком поздно.       Казалось, что они были правы. С самых первых дней я понимала, что я не такая, как другие. Все девочки были опрятно одеты, гладко причесаны и сильно напоминали одна другую своими темными, красивыми глазами. Их бледные, не видавшие солнца лица казались фарфоровыми. Эти девочки были для меня дорогими куклами, каких я видала лишь несколько раз за свою короткую жизнь.       Они умело перебирали пальцами струны сямисена, очерчивали изящные линии руками в танце, чудесно пели. Я же ничего из этого не умела, и никто не спешил мне объяснять. Каждая, кто сидела рядом со мной, видела во мне только конкурентку, и чем хуже у меня получалось, тем веселее становились их лица.       Я старалась изо всех сил. Но стараний было недостаточно. Я не раз слышала, как учителя говорили обо мне за спиной. Для них я была неуклюжей неумелой, слишком взрослой, чтобы обучаться, а мои старания как будто только злили всех вокруг. Я же не собиралась сдаваться.       Трудности никогда меня не пугали. Взращенная у каменистых холмов, видавшая штормы, болезни, беды и смерть, я хотела остаться в этом теплом и сухом месте, где всегда есть еда, как можно дольше, лишь бы не оказаться снова в холодном, пропахшем рыбьей требухой доме одной.       Я не собиралась становиться гейшей — даже и не мечтала о таком. Слова окаасан казались мне странной шуткой, очередной издевкой взрослых. Ее наставления перестали быть такими сказочными, когда ее помощница, Ханджи, пришла со мной в школу.       В тот день отношение учителей ко мне немного изменилось. Они стали спокойнее, не так много кричали и правда помогали мне понять, что я делаю не так. Казалось, что у меня стало получаться лучше, потому что смешки и перешептывания прекратились.       Ханджи мне нравилась. Она походила на курицу-наседку, со своими торчащими во все стороны пушистыми волосами и звонким, хоть и слишком низким для женщины голосом. Она любила выпить по вечерам, и часто рассказывала забавные истории. Например о том, как однажды служанка чуть не спалила кимоно Акацуки, высекая искры на удачу, и окаасан плеснула на него свой чай.       Кимоно все же было испорчено, но нечестной служанке не пришлось за него платить.       Ханджи могла приободрить, но была так же строга ко мне, как и все другие. Но даже несмотря на это, она присматривала за мной, и по-своему заботилась, чего другие девочки в чайном доме не заслужили. Может, ей было просто жалко меня, а может, она правда верила в то, что из меня получится гейша.       Верила ли в это я, не имело значения. Учеба в школе и домашние дела превратились для меня в обычную рутину. Заниматься стало проще, теперь учителя не махали на меня рукой и объясняли, что нужно делать.       Я была усердной. Учеба стала для меня тем, что заполняло мысли. Пока я следила за движениями рук, в голове было совершенно пусто.       Оказалось, что все это было не так трудно. Тело хорошо меня слушалось, и постепенно движения становились все более плавными и точными. Надо мной больше не смеялись.       Однако время было безвозвратно упущено. Я была старше других девочек на пару лет, и это было заметно не только по моему росту, но и по умениям. Я слишком мало могла, но день, когда я должна была начать настоящую учебу будущей гейши, стремительно приближался. Уже тогда я понимала, что от меня ждут невозможного, но все вокруг твердили, что я должна стараться, и я старалась.       По вечерам, когда в окии гасили лампы, я поднималась с футона и вспоминала движения танца. Я пыталась изображать руками крылья, воду, потоки ветра, но вместо изящного журавля получался лишь нахохлившийся петух, а вместо реки грязный отхожий ручей.       Я ни за что не смогла бы делать все это, если бы все еще оставалась в общей комнате. Но, на мое счастье, как только я начала подавать хоть какую-то надежду, меня поселили в отдельную комнату вместе с Саюри. Она спала крепко, как хорек, и никогда не просыпалась от моих попыток научиться танцевать.       Саюри была такой же ученицей, как и я. Только положение ее было позавиднее моего. Саюри была из богатой семьи артистов, и с самого раннего детства она знала, что станет гейшей.       Саюри была сильно лучше меня во всем, кроме одного — она была до невозможности ленивой. Она ненавидела причесывать волосы, спала до упора и часто теряла важные вещи по глупости. Саюри должна была быть для меня примером, но она не понимала, что жизнь в таком месте — привилегия. Казалось, что ее нисколько бы не озаботило, если бы ее выгнали из окии. Конечно. Ей ведь было куда вернуться.       Не подумайте, что юные гейко живут в изобилии и без забот. Окия — место, где интриги плетутся похлеще, чем в императорском дворце, и будущие гейко вынуждены бороться за свое право находиться здесь. И неважно, к каким способам ты будешь прибегать. Результат важнее всего.       Однажды я увидела, как выгоняют одну девушку — простоволосую, в хлопковом платье, не лучше нынешнего моего, и с одним только мешком вещей.       Тогда я запомнила раз и навсегда, что нужно стараться, лишь бы только не попасть на улицу.       В окии мне нравилось. Здесь было лучше, чем в опустевшем доме, где мне грозила только смерть. С Ханджи рядом, моя жизнь здесь казалась вполне сносной. Я начинала привязываться к этому месту.       Играть на сямисене оказалось не проще. Пальцы никак не желали скользить по струнам. Хоть я и помогала матери плести сети, чистить рыбу и полоть в огороде сорняки, все же детские пальцы не успели загрубеть, и трогать струны приходилось сквозь боль.       Натертые мозоли мешали и работе в окии. Оттирать полы и прибираться хворостинами в комнате с пульсирующими от боли пальцами было тем еще испытанием. Саюри вечно хныкала, и ее наказывали все теми же хворостинами. Я же не хотела, чтобы на меня обращали хоть какое-то внимание, поэтому так и продолжала беспрекословно делать все, что нужно.       Единственное, что давалось мне легко — пение. Каким-то чудом мой голос лился спокойно и ровно, и учитель всегда хвалила меня перед другими ученицами. На других же занятиях я часто получала хворостиной за неправильное движение или криво написанный знак.       Однажды, ближе к вечеру, когда я вернулась из школы и выполнила все поручения, окаасан отправила меня помочь собрать гейшу на чайную церемонию. Юные ученицы не шибко-то полезны, но их с ранних лет приучают ко всему, что пригодится в будущем, даже если единственная помощь от них — это принести гейше баночки с макияжем или подать воды.       В тот вечер я второй раз в жизни увидела Акацуки — прекрасную, миниатюрную женщину с лицом нежнее, чем лепестки лотоса. Ее крошечные ноги в белоснежных чулках казались кукольными, ее светлые руки белели на фоне темного, расшитого золотом кимоно, и я стояла, открыв рот, не смея и вздохнуть.       Чтобы я не мешалась под ногами, мне вручили тяжелый, богато украшенный пояс, и я во все глаза глядела на женщину передо мной.       Акацуки была похожа на мираж. В сумраке комнаты ее выбеленное лицо загадочно сияло, глаза блестели озорным огнем, яркая краска подчеркивала чувственные линии губ.       — Микаса, верно? — спросила она нежным и тихим голосом, и по телу пробежали мурашки от ее вкрадчивого, но доброго тона. Я кивнула.       — Знаешь, сколько стоит то кимоно, которое надевают на меня?       Я покачала головой, и Акацуки засмеялась.       — Ты, наверное, и не слышала таких цифр!       Я сразу поняла, что это кимоно стоит очень и очень дорого.       — Наверное побольше, чем мое платье, — сказала я.       — Конечно больше, глупышка! Оно дороже и самой тебя, — проговорила Акацуки, и я зарделась. Было стыдно казаться такой глупой перед этой прекрасной женщиной, но таковой я и была — маленькой глупой деревенской девчонкой. И мое простое хлопковое платье не могло и сравниться с тем произведением искусства, которым окутывали Акацуки.       — Поэтому так важно не испортить кимоно. Будь то во время танца, или игры, или когда наливаешь чай. Ты должна помнить, что кимоно легко испачкать или порвать. И тогда ты никогда не сможешь вернуть окии долг.       Я впитывала каждое новое слово, хоть и не понимала тогда, о каком долге может идти речь. Однако то, что с кимоно нужно обращаться очень и очень аккуратно, я уяснила.       — Я видела, как ты тренируешься. Завтра перед школой приходи в мою комнату, я покажу, что ты делаешь не так, — сказала она, и мое лицо просияло.       После того, как Ханжи пришла в школу, ко мне стали относиться снисходительнее, но даже с упражнениями дома, многое получалось не так изящно, как у других девочек. Учителя же только хлопали по рукам, в надежде, что я, наконец, запомню, как правильно. Но никто не объяснял мне ошибок, руки болели от синяков, и от радости я едва не расплакалась. Акацуки была первой, кто по-настоящему проявил ко мне сочувствие.       Я низко поклонилась, повторяя слова благодарности, и Акацуки только улыбнулась мне.       Ее улыбка показалась мне нервной. Вся окия как будто бы замерла в тот вечер, и поговаривали, что настроение гейши совсем неважное, но я этого не замечала за собственными радостными мыслями.       Поговаривали, что сегодня Акацуки встречает важного гостя, но ее волнения мне было не понять. Как не суждено было и узнать, что за человек заставлял руки Акацуки мелко подрагивать от напряжения.       В тот день за ее спиной высекли две искры.

• ────── ❀❁❀ ────── •

      Окия процветала. Это время было одним из лучших для чайного дома. Акацуки была знаменитой гейшей и приносила много денег, подарков и хороших гостей.       Окаасан любила ее, как собственную дочь, и позволяла ей почти все, что угодно.       Акацуки жила в своей личной комнате. Валялась на футоне до самого обеда, курила прямо из окна и разгуливала по улицам, когда вздумается. Я часто видела, как она лениво раскинулась в тени сада, никогда и ничего не делая по дому.       Окаасан и не позволила бы ей работать. Она говорила, что удел гейши — красиво выглядеть и развлекать гостей. И уж конечно, мытье вечно черных от гари кастрюлей не входило в ее обязанности.       Я думала, что Акацуки навсегда останется в окии, пока не состарится и не умрет, как моя мать, но я очень скоро узнала, как скоротечен век гейши.       Крупица за крупицей, я собирала обрывки знаний о том, какой будет моя жизнь, если я буду делать все правильно и тоже стану гейшей. Для многих в окии все это было само собой разумеющимися вещами, и никто даже не думал рассказывать мне обо всех тонкостях.       Я и не спрашивала.       Несмотря на искренний интерес, я выбирала оставаться в тени, не обращать на себя внимания лишний раз.       Словно скала, я молчаливо принимала все, что бросали на меня волны новой жизни, впитывала, в надежде когда-нибудь понять, почему я здесь.       Заходить в комнату Акацуки просто так никому не позволялось, но я была усердной и старательной, и прибираться к ней, порой, отправляли и меня.       На блестящем от лака темном столе всегда было разбросано множество баночек и кисточек. Я тщательно мыла каждую, сушила и складывала в коробку у резного зеркала.       Акацуки благодарила меня за это, и от ее благодарности у меня краснели даже уши. Никто не проявлял ко мне такой доброты, как она. Никто не считал нужным меня благодарить, и я привыкла к роли прислужницы. Но Акацуки уже тогда видела во мне девушку, что будет равной ей. Проницательность в ремесле гейши была важна не меньше, чем умение хорошо танцевать и увеселять гостей.       И когда Акацуки позвала меня, чтобы обучить танцу, я не могла упустить этой возможности, и рано утром, в назначенный час, я стояла в ее комнате. Даже крепкие объятия сна и теплый футон не смогли убедить меня пропустить урок.       Акацуки сонно поднималась с футона, лениво потягиваясь. Она вернулась только под утро, и было видно, что обо мне она совершенно забыла, и предпочла бы, чтобы я испарилась в тот же миг.       Мне было ужасно неловко тревожить Акацуки, но она не прогоняла меня, а я не смела уйти сама.       Несмотря на бессонную ночь, Акацуки выглядела очаровательно. Даже пролегшие под глазами тени придавали лицу загадочности, и в тот миг она напомнила мне мою мать, чей образ навсегда отпечатался внутри меня ярким и вечно прекрасным. Даже после самых трудных дней моя мать казалась красавицей в глазах маленькой девочки, и в Акацуки я находила ту же прелесть.       Ее медные волосы были убраны в высокую замысловатую прическу, и я мысленно вопрошала — как же с такой можно спать?       Долго думать мне не пришлось. Акацуки подняла с пола кисэру, и изящно, как могла только красивая женщина, развалилась на футоне. При каждом выдохе с ее губ срывалась тонкая струйка белого дыма.       — Ну, покажи мне, как ты танцуешь, — сказала она, и я, доселе оцепеневшая, вздрогнула, не зная, куда деть свое показавшееся вдруг угловатым и непослушным тело.       Акацуки выжидательно смотрела на меня, и я, наконец, подняла руки, вспоминая одну из историй, которую мы разучивали в школе.       Это была история о женщине, потерявшей своего возлюбленного. Трагическая сценка, где звучала медленная и размеренная музыка, а движения должны были быть плавными, как широкая река.       Я вырисовывала руками линии, стараясь изо всех сил, когда Акацуки остановила меня.       — Ты машешь руками, как курица. Если будешь так дергаться, то рукава кимоно отхлестают гостей по лицам. Или чего хуже — заденешь чай и испортишь кимоно.       Я встала посреди комнаты, потупившись, ожидая ругани или ударов, но Акацуки подошла ближе ко мне, подняла мои руки и поставила их, как нужно.       — Держи вот так и повторяй за мной, — сказала она.       Акацуки зевнула, поднимая руки вверх. Она небрежно повторила движение, но тут же сбросила руки вниз. Ее лицо нахмурилось, будто бы ей самой не нравилось, что она делает. Тогда она выложила кисэру, сделала глубокий вдох, вся вдруг подобралась, выпрямилась, и снова повторила движение.       Я замерла от восторга.       Плавные линии совсем не походили на то, что пыталась сделать я. Ее руки и пели, и плакали, и страдали. Невозможно было отвести глаз от точных, изящных и волнующих движений. Акацуки словно плыла по воде, скользя по татами, и ее юката сонно развевалась от каждого движения.       — Во время танца нужно слушать музыку, пропускать ее через себя, чувствовать, что ты делаешь. Нельзя бездумно повторять движения. Это только выглядит легко. На самом деле, работает каждый палец.       Я кивала и пыталась повторять за Акацуки. Это оказалось сложнее, чем я думала, и уже не в первый раз я решила, что должна стараться усерднее, чтобы никто не выгнал меня из окии и я не оказалась на улице.       Играть было некому, но я представила себе уже наизусть вызубренную музыку и звуки сямисена, рассказывающие трагическую историю любви.       — Что бы ты чувствовала на месте этой девушки? — спросила Акацуки, но я не ответила. Откуда мне было знать? Я ведь никогда не разлучалась с мужчиной, никогда не любила, и мое сердце было еще целым. Но Акацуки все смотрела на меня, и я подумала о доме.       Внутри заныло. Я почувствовала, как искажается мое лицо, и в просящем движении я молилась о доме, о том, чтобы вернуться к матери, чтобы снова почувствовать соленый запах волн и чистить рыбу вместе с отцом.       Изображая плач, моя душа плыла по бескрайней водной глади и той жизни, к которой я больше никогда не вернусь.       Мои ноги вдруг заскользили, словно по зимнему льду, тело двигалось само собой, а руки неожиданно стали слушаться моих приказов.       В комнате стало неожиданно тихо, и только тогда я остановилась, замерла, как и была, с руками наверху.       Щеки жгло. Я плакала, не замечая, как слезы капают на татами.       Я взглянула на Акацуки. Она уставилась на меня, и ее глаза цвета меда заблестели в рассветном солнце.       Комнату заливало теплым светом, и Акацуки потянулась к комоду, вытаскивая из вороха вещей сямисэн.       Мелкие частички пыли засверкали на солнце, когда Акацуки бросила мешочек из-под инструмента на татами.       — Продолжай, — сказала она и мягко ударила по струнам.       Знакомая мелодия разнеслась по комнате, и я послушно сделала новый шаг.       В каждом моем движении была тоска. Тело вдруг словно налилось свинцом, но чудом оставалось подвижным и гибким. Я внезапно научилась им управлять, словно кто-то подтянул внутри меня расхлябанные струны.       Я двигалась вместе с песней сямисэна, в моих руках появилась тягучесть и плавность, я внезапно все поняла, и танец, наконец, стал похожим на то, чему учили нас в школе.       Музыка оборвалась, и Акацуки отбросила сямисэн в сторону. Она смотрела на меня горящими глазами, а я лишь шмыгала носом, утирая глаза рукавами простого платья.       — И что, что личиком ты не вышла. Зато танцуешь отлично. А ведь всего лишь надо было показать тебе, как надо!       Акацуки всплеснула руками, и подозвала меня к себе. Я присела на колени, не смея даже вздохнуть.       — Только слезы не лей. Уж не знаю, что ты придумала, но если будешь перед гостями реветь — и макияж испортишь, и распугаешь всех. А теперь иди, и не забывай тренироваться!       Я поднялась с места, отрывисто поклонилась, выдавливая из себя слова благодарности.       Лучезарная улыбка Акацуки в утренней дымке казалась мне недосягаемо прекрасной.