Равнодушие

Апрель. Две тысячи двадцать третий год.

Девушка сидела в темной маленькой комнате, которая слабо освещалась тусклым лунным светом из окна. Небольшие сияющие полосы от фар передвигались по трещинам на стенах, создавая незамысловатый узор. Мебели в помещении было мало: дешевый кухонный гарнитур с двухкомфорочной газовой плитой, пара навесных шкафчиков из темного дерева, золотистая краска на ручках которых уже безнадежно облезала, крохотный холодильник, маленький квадратный стеклянный стол, на котором гордо покоилась черная керамическая пепельница и пара хлипких табуреток. В общем, убранство комнаты оставляло желать лучшего. Хрупкая девушка, сидящая на одной из табуреток, прижимала колени к груди и смотрела на тлеющую в руке сигарету. Тонкая струйка дыма вздымалась к потолку, словно бабочка, закруживаясь в самые разнообразные волны и спирали. Эта картина успокаивала ее душу, не давая тоске и сожалению полностью захватить ее разум. Сожаление. В ее жизни не осталось ничего кроме сожаления и навязчивых мыслей о прошлом. Воспоминания душили ее, смыкали свои цепкие ледяные лапы на девичьей шее и сдавливали до характерного влажного хруста. Хотелось кричать, биться об стены, царапать кожу ногтями, лишь бы снова не погружаться в эти воспоминания. Не думать о тех моментах жизни, когда еще все было хорошо, когда она была по-настоящему счастлива и наполнена любовью. Сожалеть об утраченном — худшая участь. Больше ничего не вернуть, время золотистым песком рассыпалось сковзь ее пальцы, забирая все положительные эмоции без остатка. Слез уже не осталось, на душе было погано и пусто. Она не знала, что ей делать дальше. Все амбиции и стремления будто бы наглым образом испарились из ее жизни, словно их никогда и не было, словно девушка никогда не была живым человеком, полным эмоций и надежд, словно она всегда была этой пустой оболочкой, наивно выдающей себя за человека. Девушка, сделав последнюю затяжку горького дыма, затушила окурок об бортик пепельницы и встала с табуретки. Она начала вглядываться в окно, взглядом перемещаясь от одной машины к другой. В тусклом освещении ее волосы выглядели даже не рыжими, а блекло медными. Да, она уже давно перестала использовать ярко-красный оттенок краски для волос — это было еще одним болезненным напоминанием о далеком прошлом. И стоила ли ее гордость всего того, что она потеряла?

***

Март. Две тысячи семнадцатый год.

В школьном коридоре во время перемены всегда было многолюдно и шумно. Люди вокруг разговаривали о разном: о надоедливых учителях, школьных драмах или планах на вечер. В этих разговорах всегда присутствовал свой шарм. Выпускники переживали за экзамены и проведение выпускного, обсуждали любовные похождения знакомых, а младшие классы носились по всему коридору, маневрируя через остальных школьников. Девушка с ярко-красными волосами медленно пробиралась сквозь толпу людей, попутно слушая новый альбом Фараона в наушниках. Она не была в восторге от громких звуков, которые доносились со всех сторон, поэтому, ей было приятнее уединяться и витать в облаках под музыку из любимого и греющего душу плейлиста. Через пару мгновений на ее плечи резко ложатся чужие руки, из-за чего девушка тихо вскрикивает от неожиданности. — Ой, да ладно, не поднимай шум. — с притворной обидой сказала ей обладательница этих, на удивление тяжелых для девушки, рук — Насть, вечно ты в этих наушниках ходишь и ничего вокруг себя не замечаешь. Настя слушала подругу молча, сворачивая свои белые проводные наушники для того, чтобы убрать их в сумку. В ее памяти еще были свежи воспоминания о своей самой любимой песне, от прослушивания которой ее таким наглым образом отвлекли. Спустя пару секунд молчания, Шпагина все-таки подняла глаза на подругу. Она снова пришла в этой старой толстовке и своих убитых вэнсах. — Лиза, — устало протянула Настя — я тебе скоро сама дам денег на новую одежду. Ты ходишь в этой толстовке уже месяц. — отрезала она — Ты ее вообще стираешь хоть иногда? Собеседница только пожала плечами, после чего заливисто рассмеялась. — Это культовое и легендарное худи, я его в жизни не сниму. — с гордостью произнесла она, демонстрируя выведенную разноцветными буквами надпись «Мне неприятно» — Хоронить меня тоже в нем будут. — сказала девушка, поправляя черную кепку на голове. — Пожалуйста, только не начинай свой монолог о смерти. — взмолилась Настя. Резко прогремел противный звонок, уведомляющий школьников о необходимости идти на злосчастный урок. Коридор медленно опустел. Младшие классы быстро ретировались, чтобы не получить выговор от учителя. В то время как старшие неторопливо двигались в сторону нужного им кабинета, казалось бы, совершенно не думая о времени. Лиза с Настей синхронно выдохнули, таким же медленным и спокойным шагом направиляясь в сторону кабинета, который находился в самом углу коридора. Этот кабинет был настолько странным, что даже дверь открывалась не во внутрь класса, а в коридор, что противоречило всем правилам безопасности. Раньше этот кабинет вообще был школьным музеем, посвещенным войне. Максимально странное место. — Снова опаздываем? — грустно спросил девушек пухлый молодой мужчина, работающий в их школе учителем истории. — Больше так не будем. — в очередной раз сказала Шпагина, проходя на свое место. Девушка всегда любила занимать последнюю парту ряда у окна. Во время скучного урока всегда можно было наблюдать за тем, что происходит на улице: как веселятся дети на площадке, как прохожие спасаются от очередного и ожидаемого в Питере дождя или как снег большими и массивными хлопьями застилает всю территорию школы. — Все еще обижаешься? — тихо спросил ее грубый мужской голос, который принадлежал ее соседу по парте. С искренним любопытством на девушку смотрела пара темно-карих глаз. Парень немного улыбался одним уголком рта, явно давая понять, что вопрос задан с каплей иронии. — Отъебись, Руслан — прошипела Настя. — Какие плохие слова ты знаешь, грозная. — ухмыльнулся Тушенцов. Настя только театрально закатила глаза и немного отдовинулась на свой краешек парты, чтобы как можно меньше соприкасаться локтями с соседом. — Видела, что Юлик вчера на стену выложил? — парень попытался завязать диалог. Настя отрицательно покачала головой. — Привел какую-то мадам на нашу крышу, за плечи обнимает, на закат вместе смотрят. — Тушенцов прекрасно знал, что такие новости сильно заинтересуют девушку. Так и случилось: Шпагина резко повернулась в сторону Руслана с выражением явного удивления на лице. — Да ладно? Опять новую? — парень кивнул — Фотки на крыше — это уже какой-то обряд посвящения в его пассии. — шепотом сказала Настя. Руслан засмеялся слишком громко, отчего учитель сделал ему замечание. — Больше не обижаешься? — еще раз спросил Тушенцов. Настя устало выдохнула и улыбнулась, посмотрев на соседа по парте. — Нет. Дружим снова. — все еще улыбаясь сказала она. — Да, дружим. — в голосе парня явно слышалось недовольство, смешанное с легким разочарованием, но Настя не хотела разбираться в этом. Сейчас еще не время.

***

Апрель. Две тысячи двадцать третий год.

Шпагина очень давно блокировала любые воспоминания о Руслане, запирая их на перефирии своего сознания. Любые упоминания о парне отдавались тупой болью в районе сердца. Это ее вина. Все произошедшее — ее вина. Только ее вина. Быстро подняв с поверхности стола телефон, она начала быстро что-то набирать, водя пальцами по дисплею. Девушка не успела снова сесть на табуретку, как по кухне распространилась мелодия ее любимой песни. Их любимой песни.

Мой ангел, мой любимый, ты не разбудишь больше Теплом зари имбирной, зимой под моей кожей