Дельфины плавают в шторм

В этом мире если ты не можешь перетерпеть то, что с тобой случилось, беды не оставят тебя, ты не сможешь даже сделать шага вперед. Султан Сулейман I Великолепный, «Великолепный век»

      Внутри глухих деревянных стен, источающих какой-то неприятный острый холод, царила странная безжизненная тишина, изредка нарушаемая лишь неуловимым шёпотом чужого сдержанного дыхания да боязливой вознёй, раздававшейся то где-то совсем рядом, то чуть вдалеке, но всегда неизменно пугающей своей внезапностью. Очередной осторожный шелест пыльных лохмотьев старой ткани, когда они соприкасались друг с другом или с шершавой твёрдостью деревянного пола, мог свидетельствовать только о том, что кому-то снова приспичило поменять положение уставшего от постоянного оцепенения тела, и каждый, кто едва не сходил с ума от застоя крови в неподвижном организме, всё равно с ошеломляющим терпением ожидал своей очереди хоть немного пошевелиться, ибо они не осмеливались делать это одновременно. Неприметный шорох там, короткое шебуршание тут, и так на протяжении всех этих долгих часов или, может, даже дней, проведённых под чертогами ставшего уже привычным полумрака, который лишь иногда будто углублялся, заполняя тесное, до отказа забитое пространство слепым туманом бесшумных теней. До сих пор никто не смел проронить ни звука, смакуя в одиночестве в собственном сознании безутешные навязчивые мысли, никто не встречался взглядами и не отрывал потускневших глаз от пола, способного развлечь тоскующее в полной изоляции существо разве что только разнообразием выпуклых тонких линий на своей древесной поверхности, что при детальном рассмотрении изгибались в причудливый узор, повторяя рельеф срубленного когда-то дерева. Если не вслушиваться в мнительные колебания затхлого воздуха, возбуждённые непрерывными потоками бережного дыхания, может показаться, будто кругом гнетущая пустота и он один, наказанный за что-то безжалостной судьбой, влачит своё бессмысленное существование в этом Богом забытом месте, таком же далёком от внешнего мира, как небо, и таком же бесконечно безнадёжном, как смерть. Стоит закрыть безвольно слипающиеся от неизгладимой усталости глаза, поддавшись соблазнительному влечению к долгожданному забытью, как складывается неотступное ощущение, что всё вокруг исчезает, бесследно растворяясь в глубине скомканных мыслей, и наступает желанный покой, ублажая с трудом бьющееся в тщедушной груди маленькое сердце. Но вот нагретый скупым теплом чужих человеческих тел, в которых ещё продолжала держаться стремительно угасающая жизнь, пол резко качнулся под ним, словно нечто с размаху врезалось в него снизу, и его, как лёгкое птичье пёрышко, отбросило к стене, грубой силой впечатав в неотёсанную поверхность. От неожиданного толчка зубы вонзились в податливую мякоть сухих бледных губ, так что рот, давно не ощущавший бодрящего вкуса пищи и живительной влаги воды, мгновенно наполнился вязкой тёплой кровью, отдающей ржавой сталью, и обезумевший от её солоноватого вкуса на онемевшем языке пленник с ненасытной жадностью принялся глотать собственную кровь, почти захлёбываясь ничтожными каплями, которых оказалось так мало. В бессознательном исступлении он слизывал всё новые и новые проступы алой жидкости со своих губ, но они уже не могли усмирить поднявшийся вдруг из недр измученного существа зверский голод, от которого обезвоженные внутренности нещадно скручивало в тугой узел, желудок будто рвало изнутри железными когтями, а к горлу подкатывала удушливая тошнота, усугублённая бесконечной качкой. Пусть за минувшее время он успел привыкнуть к постоянным толчкам, истощённый долгим голоданием организм отказывался сопротивляться мутившему его недомоганию, отчего последние несколько часов пленник совершенно не двигался, прильнув худым плечом к жёсткому, чуть влажному дереву.       Тот злополучный день, который стал последним для десятилетнего парня, проведённым на родной земле в окружении близких и друзей, с каждым прошедшим мгновением представлялся чем-то непостижимо далёким и посторонним, произошедшим будто не с ним, в другой жизни. Не имея ни малейшего понятия ни о времени, ни о месте своего пребывания, осиротевший мальчишка раз за разом обращался застопорившейся памятью к пережитому ужасу, когда чьи-то чужие, грубые руки хватали его за одежду и щуплое тело, оттаскивая его прочь от родного дома, и в ушах призрачным звоном стояли отчаянные крики перепуганных жителей прибрежного городка, из панической суматохи которых кто-то надрываясь выкрикивал его имя. Он не мог отозваться: тогда горло его сдавил смертельный страх, выстудив в молодых жилах всю кровь, необузданное сердце лихорадочно билось за решёткой сжатых слепым ужасом рёбер, из памяти словно выпала та часть его пока не продолжительной жизни, где его бесцеремонно волокли по земле, награждая сокрушительными оплеухами при каждой наивной попытке сопротивляться. Не осталось воспоминаний о том, как восприняли его внезапное исчезновение члены его семьи, охваченные таким же первобытным страхом перед неизвестно откуда пришедшей на их родные земли напастью. Не помнил он и том, как очутился запертым в этом душном, чахлом месте наравне с другими истерзанными длительным заточением пленниками, которых постигло столь же ошеломляющее несчастье, как окружившие его вмиг донельзя замученные люди, похожие на бледные тени себя прежних, с обтянутыми пепельной тонкой кожей выступающими костями и впалыми бессмысленными глазами, без всякого интереса изучали его какими-то потусторонними взглядами, в которых всегда горела одна лишь сжигающая жалость. Жалость к нему ли или к самим себе, парень никогда не понимал и вряд ли когда-нибудь понял бы: когда отступил наконец охвативший его поплывшее сознание оглушительный дурман, он с непривычной пустотой в одичавшем сердце обнаружил, что не помнит совсем ничего, кроме уже приевшихся ему раздражающих звуков, жгучего чувства неутолимой жажды и щекотливого запаха какой-то необычной соли, какого он никогда прежде не вдыхал так долго и жадно. Лишь благодаря сбережённым где-то на задворках затуманенного усталостью сознания воспоминаниям о той мирной и беззаботной жизни, что была так чудовищно и безвозвратно прервана, мальчишка сумел догадаться, что одновременно саднящий и ласкающий пересохшее горло свежий солёный аромат источало разверзнувшееся прямо под ним вольное море, дух которого преследовал его практически с рождения. Он сначала почуял, а только потом увидел эту завораживающую свободную стихию: через маленькое круглое окно, одно из немногих на весь корабельный трюм, во всей своей беззастенчивой красоте перед ним предстали плавно переливающиеся на палящем солнце изумрудные волны, загибаясь в белые барашки, насыщенно синие там, где необъятное море накрывала тень от плывущих по невидимого небу крупных облаков, и ослепительно сверкающие под щедро греющими солнечными лучами. Впервые увидев в столь непосредственной близости непокорное, бескрайнее море, которое ему до сих пор посчастливилось наблюдать только с берега или с деревянного рыбачьего помоста, очарованный его совершенным безразличием ко всему миру парень ощутил непредсказуемый прилив детского восторга и робкой, совсем ещё слабой надежды, что набирала в нём силу с каждым мгновением, потраченным им на откровенное любование раскинувшимся перед ним неосквернённым простором. Всплеск бесконтрольной радости был так велик для него, что он испытал ежесекундное желание поделиться своим открытием с другими павшими духом пленниками, уже потерявшими веру в светлое будущее и в прежнюю вольную жизнь. Однако, обернувшись на своих онемевших соседей, что растянулись на голом полу по всему трюму, подкошенные изнурительной слабостью и растущим ощущением полной покинутости, воспрянувший было мальчишка тут же растерял весь возродившийся внутри него невинный азарт: все эти оторванные от своих домов и семей бедные люди, мечтавшие теперь только о том, чтобы их как можно скорее настигла быстрая смерть, и не думали обращать внимания на чистейшее порождение прекрасного, благодаря которому они всё ещё не пошли ко дну, и никак одинокий в своих наблюдениях парень не мог осознать, почему же все они притворяются слепыми и безучастными. Само существование рядом с ним чего-то живого и свободного, напоминавшего оставленную родину, вселяло в него угасшую веру, помогало надеяться, что скоро этот кошмар закончится и он вернётся к семье, вновь сбросит с себя оковы и вырвется из-под гнёта не известных ему мучителей. Эта надежда жила в нём, она грела его в зябкие ночи, защищая от проникавшего внутрь сквозь многочисленные щели морского ветра, будила его на рассвете, каждый из которых пророчил ему абсолютно такой же бессмысленный бесконечный день, как и предыдущий. Она поддерживала в нём жизнь.       Но так было только сначала.       Реальность рано или поздно безжалостно разрывает теплившиеся в человеке несбыточные мечты, заставляя его с головой погружаться в полный страданий и боли земной мир, но как вести себя потерянному ребёнку, для которого отныне мечта превратилась в смысл его тлеющего существования? Слишком быстро стойкий парень понял, что во избежание губительного разочарования лучше перестать питать ложные ожидания и смириться с тем, что готовила ему его непростая судьба. И сейчас, прижимаясь костлявым боком к мокроватой стене старого корабля, он ни о чём не думал и ничего не хотел замечать, и даже малейший случайный звук, изданный то ли сломленными длительной неподвижностью пленниками, то ли скребущимися где-то под тёмным потолком крысами, начинал возбуждать в нём смертельную усталость. Болезненно выступающие под грязной одеждой рёбра неприятно давили в твёрдые доски, безвольно поникшая голова болталась от плеча к плечу из-за усилившейся качки, но он не чувствовал боли: на него постепенно накатывало безмолвное затмение, казавшееся ему единственным путём к долгожданной свободе. Нужно только закрыть глаза и позволить себе забыться вымученным сном, мерные толчки резвящихся снаружи пенистых волн убаюкают его своей шумящей песней, а когда он проснётся, рядом с ним окажется мама и ласково, совсем не гневно упрекнёт его в позднем пробуждении, ведь во дворе полно работы...       — Эй! — Кто-то резко пихнул его в плечо ослабевшей рукой, бесцеремонно обрывая наваждение приятных детских воспоминаний, и мальчик нехотя открыл непослушные глаза, разлепив налитые свинцовой тяжестью веки. Над ним склонилась закутанная в дряхлые тряпки женщина, с затаённой тревогой прощупывая его лихорадочно блестевшим из-под наброшенного на голову капюшона взглядом своих погасших, ввалившихся в череп глаз, и трясла его до тех пор, пока он не поднял голову. — Не смей засыпать, иначе больше не проснёшься. Потерпи, пока нам принесут еды.       Словно опомнившись, парень порывисто отпрянул от пленницы, сбрасывая с себя остатки смертельного забытья, и поспешно отодвинулся подальше от неё, уводя плечо от её необыкновенно тонкой жилистой руки, покрытой красными рытвинами, напоминающими ожоги. Он хорошо знал эту женщину: когда совершенно растерянный, лишённый всякого покровительства мальчик оказался на дне неизвестного корабля, она первая проявила к нему сострадание и понимание, хотя сама недавно была захвачена в плен, и, вдобавок, она знала его язык, так что они могли свободно общаться, хотя делали это крайне редко, опасаясь нарваться на гнев хозяина судна. Потрёпанная жизнью впроголодь, с серой от долгого пребывания вдали от солнца кожей, исхудавшая женщина оказалась очень добра, иногда, если удавалось, делилась с парнем своей долей того жалкого количества еды, которое пленникам швыряли на пол, словно бродячим псам, и разрешала ему спать рядом с ней, прижавшись к её тонкому телу. Однако однажды, когда привыкший к такой заботе мальчик, уже не спрашивая, подполз к пленнице, готовый разделить в её слабых объятиях очередную прохладную ночь, та вдруг резко отогнала его прочь, словно чужого, и глаза её при этом горели настоящим яростным огнём, так что он не на шутку испугался. И только потом он уловил еле заметный, но ни с чем не сравнимый гнилостный запах болезни, что пропитал её давно не мытое тело и грязную одежду, заметил неестественную красноту её острых ввалившихся скул и сухо сверкающие глаза, подёрнутые пугающей отрешённостью, будто она была в шаге от того, чтобы впасть в лихорадочный бред. И её прожигающий насквозь взгляд тогда обрёл для парня совсем другое значение: приглядевшись повнимательнее, он распознал в его быстро темнеющей глубине отчётливый признак страха.       С тех пор, как добрая женщина слегла с сильнейшей лихорадкой, мальчик не осмеливался приближаться к ней и всё сидел днями напролёт в своём тесном углу, не сводя с неё неизменно обнадёживающего взора и мысленно умоляя Господа сохранить ей жизнь. Вот и теперь, оказавшись в недозволенной близости от больной, он испуганно отодвинулся от неё на безопасное расстояние, хотя питал к ней безмерную благодарность за то, что она только что выдернула его из когтей подступившей к нему голодной смерти. Плечо ещё жгло в том месте, где его коснулась словно объятая пламенем рука, так что с растущей обречённостью парень осознал, что жар никак не хотел отступать и продолжал беспощадно подтачивать его заботливую соседку изнутри, затрудняя её горячее дыхание и покрывая неприступной пеленой бездумные глаза. Не в силах больше наблюдать за медленной смертью доброй женщины, он отвернулся и уставился ничего не выражающим взглядом в круглое окно, за пределами которого по-прежнему во все стороны тянулась волнующаяся гладь беспокойного моря.       Серая вода, необычайно чистая и прозрачная, словно сотканная из расплавленного хрусталя, настойчиво плескалась у борта корабля, и каждый раз, когда ожесточившиеся волны исподтишка набрасывались на степенно плывущее судно, будто желая опрокинуть его, преломляющая солнечный свет блестящая морская поверхность с громким всплеском разбивалась о его деревянные бока, омывая окошко, в которое смотрел скованный желанным безразличием парень. Застенчиво сверкая в лучах клонившегося к закату солнца, выпуклые капли оседали на облитом морской водой стекле и медленно стекали вниз, оставляя за собой неровный след мокрой дорожки, и неотрывно наблюдающий за этим пленительным зрелищем мальчик вновь почувствовал скрутившую его обожжённое, точно огнём, горло дикую жажду, чей приступ на этот раз оказался настолько силён, что у него потемнело в глазах. Плохо соображая над своими действиями и нисколько не заботясь о том, что о нём подумают, он с жадностью прильнул осунувшимся лицом к пыльному стеклу и провёл по его гладкой поверхности белым языком, желая слизать драгоценные капли влаги, и нестерпимое отчаяние навалилось на него, когда он не почувствовал во рту ничего, кроме неприятного привкуса песка и застоявшейся пыли. Устало прикрыв глаза, парень прижался щекой к холодному стеклу, с безутешной тоской наблюдая за усыпавшими окно по ту сторону каплями, пока внезапно новое юркое движение где-то в море не привлекло его рассеянное внимание, заставив на время отвлечься от угнетающих мыслей.       Отпрянув от окна, мальчишка во все глаза уставился на всё такую же внешне пустынную гладь большой воды, в её вечно живые шумящие волны, и до предела напряг расфокусированное зрение, чтобы поймать странное оживление рядом с кораблём, пролетевшее перед ним настолько стремительно, что его посетила огорчающая мысль, что ему это всего лишь почудилось из-за голода и утомления. Но вот движение повторилось, и мальчик наконец увидел — там, среди бунтующей стихии, неподалёку от судна, показалось над тёмной водой и почти сразу исчезло что-то крупное и серое, пронзающее небо каким-то странным шипом. Сердце зачарованного парня безудержно затрепыхалось в груди, и он, затаив участившееся дыхание, всмотрелся в даль моря, сосредоточенно сощурившись и стараясь не моргать, чтобы уж точно не пропустить очередное появление неопознанного объекта. Ему не пришлось долго ждать: вот холмистые рельефы волн податливо разверзлись, движимые посторонней силой откуда-то снизу, и на поверхность выпрыгнул серый дельфин, разбросав вокруг себя сотни бриллиантовых капель. Обескураженный мальчишка застыл на месте и даже на миг перестал дышать, словно боясь спугнуть грациозное животное, о котором он слышал, но впервые видел так близко, что до него можно было дотянуться рукой, если бы не непреодолимая преграда в виде державшего его взаперти корабля. Резвящийся в своей родной стихии дельфин на какое-то сказочное мгновение завис в воздухе, позволив потрясённому наблюдателю из трюма полюбоваться его гладкой спиной и острым плавником, что разрезал льющийся с неба золотистый свет позднего солнца, гибкое тело его изогнулось изящной дугой и затем нырнуло обратно под воду, скрывшись среди оттенённых редкими сумерками волн. Необычное создание так пленило парня своей непринуждённой игрой в вольных водах, целиком и полностью принадлежащих ему, что он даже не услышал, как чей-то грубый неприятный голос резко окликнул его за спиной, призывая к какому-то действию. И лишь тогда, когда сильная мужская хватка вцепилась в его тонкое плечо и небрежно вздёрнула на ноги, он очнулся от околдовавшего его неясного оцепенения, почти мгновенно позабыв о своём мимолётном увлечении свободным дельфином.       — Adın ne? — с вопросительной интонацией рявкнул грубый голос, принадлежавший, как теперь увидел мальчик, рослому неопрятному мужчине с крупными сильными руками и спутанными чёрными как смоль волосами до плеч, что выглядывали наподобие струящихся змей из-под надетой чуть набок шляпы. От одного лишь взгляда на этого исполина внутри у растерянного пленника всё задрожало, он почувствовал, как подгибаются его отвыкшие от нагрузки колени, а плечи сами собой горбятся, пряча его тщедушное тельце от возможных побоев.       Он не знал языка, на котором говорили эти дикари, но уже точно знал, что ненавидел его всем сердцем: причудливое звучание чужой речи, так не похожей на мелодичное сцепление букв его родного говора, резало слух впечатлительного мальчишки, и всегда, стоило ему услышать это незнакомое наречие, в груди у него расцветал привычный, но от того не менее беспомощный страх. Как обычно, не поняв ни слова из того, что сказал ему неотёсанный гигант, напуганный до смерти парень просто стоял и глядел на него огромными от ужаса глазами, не думая пытаться демонстрировать этому грубияну свою смелость. Явно начиная раздражаться на его молчание, мужчина из последнего терпения повторил вопрос, изогнув губы в хищном оскале, и совершенно сбитый с толку мальчик тупо поморгал, пытаясь хоть как-то показать ему, что ничего не понимает. Внезапно слабый, почти выцветший голос подала со своего места измученная лихорадкой женщина, открыв окутанные мутной паутиной болезни глаза и словно на последнем издыхании посмотрев на своего маленького друга.       — Он спрашивает... — с неимоверным усилием прохрипела она так тихо, что, наверное, расслышал только он, — Как твоё имя...       А разве это важно? У него отобрали дом, семью и свободу, так какое кому теперь дело до его имени? Однако сопротивление означало открыто брошенный вызов, за которым могла последовать бесславная смерть, так что загнанный в угол парень набрал в лёгкие отравленный всякими нечистыми запахами воздух, собираясь ответить, как вдруг неуклюжий исполин внезапно метнулся к окну, грубо оттолкнув ногой со своего пути застывшую на полу больную женщину, и вонзил в морские глубины пристальный взгляд, где постепенно росло острое замешательство. Опасаясь лишний раз пошевелиться, мальчишка осторожно скосил глаза в сторону окна, проследив за взором разбойника, и с замиранием сердца увидел в мятежных волнах того самого дельфина, который продолжал как ни в чём не бывало веселиться в воде, то выпрыгивая почти до самого неба, то показывая только острый шпиль серого плавника. Странно, но почему-то грубый великан пришёл в безумную ярость, заметив животное, и, едва мальчик успел отшатнуться в сторону, пропуская его, бегом покинул трюм, что-то выкрикивая на своём корявом бездушном языке, либо от души проклиная проказника-дельфина, либо о чём-то предупреждая своих товарищей на палубе. Вот только о чём?       У него не осталось ни сил, ни желания размышлять о необъяснимом поведении грубого разбойника. Испустив облегчённый вздох, выпотрошенный недавно испытанным страхом парень прямо с ног повалился на пол, ни разу не поморщившись от боли в ушибленном от неосторожного удара теле, которое, стянутое нездоровой худобой, стало более чувствительным и восприимчивым к повреждениям. Его соседка, добрая женщина, давно затихла, наполняя стоячий воздух жарким надсадным дыханием, да и другие пленники, предчувствуя скорое наступление ночи, укладывались на пол и устраивались как можно удобнее, чтобы не мешали спать впалые бока и выпирающие кости. Очередная ночь в заточении, очередные сны о потерянной свободе. Непрошенная тоска овладела ослабевшим существом мальчишки, больно кольнув его недавно распалённое новой надеждой сердце, и он, молча проклиная каждый свой отмеренный кем-то чужим вздох, привалился к стене, готовясь забыться тревожным сном. Из головы всё не шёл завлекающий образ резвого дельфина, и, хоть он уже скрылся где-то в чернеющем в преддверии вечера море, парень как будто продолжал видеть перед глазами его блестящее ловкое тело, исполняющее причудливые трюки, один другого восхитительней, и в эти окутанные мягким дурманом приближающегося сна мгновения он снова чувствовал на языке незабвенный вкус бескрайней свободы и ласкающий аромат солёного моря, напоминающий оставленный дом.