Дельфины плавают в шторм

То сердце не поймёт печали безысходной, Которому взирать на радости угодно. Я не виню тебя, как исстари идёт: О тех, кто заточён, не думает свободный. Хюррем Султан, «Великолепный век»

      Столь долго удерживаемое в холодном плену мрачных туч солнце наконец прорвалось саблевидными лучами сквозь неприступную тюрьму бестелесного навеса, осветив страждущую землю греющим золотистым сиянием, и мгновенно засверкали сочной зеленью потянувшиеся к нему листья густых деревьев, радуясь бодрящим солнечным ваннам. Непринуждённый, по-летнему ласковый ветерок неторопливо перебирал невесомыми пальцами молодые кроны пробудившихся дубов и кипарисов, так что воспрянувшие под прицелом долгожданного тепла листья блаженно подставляли щедрым небесным лучам то один, то другой свой бархатный бок, насыщая каждую прожилку живительным соком. Самозабвенная забава приютившихся наверху в поднебесье лиственных венков до мельчайших подробностей отражалась на облитой белым золотом земле: там, куда протянулись причудливо искривлённые ветвистые короны исполинских деревьев, затаилась густая, веющая прохладой тень, которую лишь изредка разрывали жёлтые вкрапления пробившихся сквозь плотный лиственный покров солнечных бликов, нетерпеливо дрожащих под ногами всякий раз, когда трепал верхушки деревьев игривый ветер. Мелкий серый гравий, разбросанный по широким лабиринтам парковых аллей, тускло поблёскивал в набирающем силу сиянии утреннего солнца, отчего издалека могло сложиться волшебное впечатление, будто весь необъятный, дышащий своей юной красотой сад усыпан настоящими драгоценными монетами, только и ждущими, что какой-нибудь не искушённый мнимой роскошью прохожий, преисполненный истинного восторга, начнёт прибирать к рукам это отданное даром богатство. Ровно выкроенные между смежными тропами островки коротко покошенной травы напоминали зелёный бархатный ковёр, переливающийся всеми оттенками изумруда в белёсом солнечном свете, так что порой неудержимо хотелось повалиться на эту мягкую траву, приминая крохотные стебельки своим телом, и позволить им щекотать открытую кожу рук и шеи, прилипая при этом к безупречно чистой одежде. По форме идеальных квадратов подстриженные кусты казались искусственно вымощенной из крапчатого нефрита стеной и едва ли достигали до колен взрослому человеку, однако и у них в этой дотошно продуманной системе существовала собственная миссия — они берегли самое ценное, дорогое и прекрасное, что только могло существовать в тихой обители дворцового парка. За низкими рядами этих кустов, словно за пределом неприступной стены, возвышались тонкие, хрупкие на вид стебли разноцветных роз, чьи пышные, источающие чудный терпкий аромат бутоны мерно раскачивались под бережными ветреными порывами, как будто приветствовали пленённых всеобщим умиротворением гостей вежливыми поклонами. Душистые лепестки этих одарённых природным очарованием роз могли быть насыщенно красными, словно капли свежепролитой крови, нежно-розовыми, как скромный девственный рассвет после душной летней ночи, или ослепительно белыми, похожими на только что выпавший, никем не тронутый снег. Прогуливаясь среди этих молчаливых, неизменно приветливых красавиц, заворожённый открывшимся ему видом посетитель мгновенно чувствовал себя особенно значимым и заметным, и какая-то приятная, даже чуть надменная истома трогала его застывшее сердце; но дальше, там, где извилистые дорожки убегали в тенистую загадочную глубь, исчезала вся невинная красота, сменяясь ровными рядами мудрых одинаковых деревьев и более высокой оградой трепещущих под ветром кустов. Недавно стойко убеждённый в собственном неоспоримом превосходстве доверчивый гость обречённо понимал, что даже здесь существует сила выше него, что там, где находит своё пристанище непорочная прелесть, всегда прячется и строгая сдержанность, не способная привлечь своей скромностью тех, кто привык существовать в окружении услужливой роскоши. И лишь по истине смелые почитатели столь неизведанного места, знающие вдоль и поперёк каждую его плавную тропу, решались покинуть привлекательное обиталище ослепительной красоты и ступить под тень самых обычных, ничем не примечательных деревьев, чтобы воссоединиться с той частью своей грешной души, которая ещё помнила, каково это быть обычным человеком.       Полная воскрешающей рассветной прохлады сплошная тень покорно вобрала в себя стремительно движущийся куда-то силуэт не смотрящего по сторонам Ибрагима, и раскачиваемые ветром естественно коронованные деревья надёжно скрыли его от посторонних глаз тесным хитросплетением крепких ветвей. С одной стороны от витающего где-то в собственных серьёзных мыслях визиря тернистыми дебрями уходила в глубину сумрачного парка безлюдная роща, с другой высилась зелёная стена ухоженных кустов, только недавно подровнённых щипцами умелого садовника, так что никто не смог бы увидеть его ни с дворцовой террасы, ни с тропинок более солнечной и приятной части сада. Но Ибрагим прятался вовсе не потому, что намеревался совершить нечто противозаконное или подозрительное: ему всего лишь приспичило уединиться с самим собой, чтобы получше обдумать события и новости вчерашнего дня и прийти к какому-нибудь разумному решению. На самом деле, времени у него оставалось не так уж и много, поскольку неумолимо приближался следующий Совет, а значит, со дня на день Сулейман потребует от него сообщения о том, что все преступники пойманы и их разбою положен конец. Отчего-то излишне напряжённая атмосфера Зала заседаний, где главный визирь обычно любил работать, действовала на него угнетающе, мешая сосредоточиться, поэтому порядком утомлённый своей непонятной подавленностью Ибрагим вышел немного пройтись по дворцовому парку, внутренне надеясь, что небольшая прогулка на свежем воздухе поможет ему настроиться на работу. Тёплый и при этом не удушливый ветер резво носился по саду среди гибких стеблей высоких цветов и вытянутых к небу стволов деревьев, застенчиво гладя Ибрагима по прищуренным от солнца глазам, обнажённой низким воротом тёмного кафтана шее, и невольно разомлевший от этих безмятежных ласок визирь почти поддался непреодолимому искушению провести в сумраке редкой рощи весь оставшийся день. Гордо поставленный шаг его непроизвольно замедлился, с гораздо большей аккуратностью тревожа восприимчивый к чужим прикосновениям гравий, загнанное подвижной ходьбой сердце начинало успокаиваться, и впервые Ибрагим поймал себя на понимании, что подобная умиротворённость ни разу не посещала его за последнее время. Все его мысли неизменно занимала судьба государства, которым он управлял наравне с Сулейманом, оказывая ему незаменимую помощь, проблемы ущемлённых в чём-либо граждан, которые ждали от него незамедлительных действий, и за минувшие годы визирь и вовсе успел позабыть, когда он в последний раз вообще думал о чём-то другом. Но с другой стороны, о чём же ещё ему думать? Семьи у Ибрагима не было, вся его жизнь прошла под сводами дворца, с самых юных лет он привык считать своим единственным другом Сулеймана и вполне довольствовался этим. Так почему вдруг ему теперь кажется, что, по сравнению с Сулейманом, он неисправимо и глубоко одинок?       Разбавленная утренними песнями лесных птиц тишина внезапно нарушилась новым посторонним звуком, раздавшимся откуда-то слева от Ибрагима, и мгновенно насторожённый резким шумом визирь застыл на месте, придирчиво прислушиваясь. Оказалось, натренированные годами воинской службы мышцы его подтянутого тела напряглись напрасно, почуяв несуществующую угрозу, поскольку привлёкший его звук был ничем иным, как обычным шуршанием мелкой гальки под чьими-то чужими лёгкими шагами, похожими на плавные взмахи тонких мотыльковых крылышек. Мысленно отругав себя за подобную пугливость, Ибрагим поспешил расслабиться, уже гораздо более ясно распознав приближающиеся к нему шаги, и степенно двинулся им навстречу, начиная догадываться, кого именно ему предстоит встретить. Не успел он вынырнуть из-за кустов на центральную аллею, как таинственных прохожий, идущий в его сторону, очутился слишком близко к нему, так что лишь чистая случайность уберегла их обоих от позорного столкновения. Вовремя отшатнувшись от пока не известного ему дворцового обитателя, Ибрагим остановился на расстоянии от него и наконец поднял несколько суетливые глаза, уставившись на второго невольного участника этой случайной встречи.       Стройный изящный стан, утончённо обтянутый нежным персиковым платьем, предстал перед на миг растерявшимся визирем, снизу вверх на него без всякой робости, но с быстро тающим оттенком только что испытанного замешательства смотрели дерзкие голубые глаза, так поразительно похожие на те, которые он втайне безумно любил. Узкие, миндалевидные, они всегда украшались хитрым прищуром, излучая врождённую властность в гармоничном сочетании с настоящей добротой, и протянувшиеся над ними длинные тонкие брови выразительно изгибались, придавая всему этому приятному лицу какой-то особенной детской игривости. Аккуратная линия неплотно сомкнутых губ словно навсегда застыла в едва заметной сдержанной улыбке, наделяя их довольно молодую обладательницу не свойственным ей сходством с мудрой не по годам особой, однако когда из округлой груди её вырывался искренний звонкий смех, это предательское наваждение мгновенно испарялось, позволяя увидеть в ней совсем ещё незрелую девушку, только-только переступившую порог взросления. И всё же, в её гордо поставленной королевской осанке, в изящной небрежности её плавных жестов, в вытянутой напоказ красивой шее, словно бы удлинённой маленьким подбородком, уже читалась несколько высокомерная откровенность, ясно доказывающая, что в столь юном возрасте она уже знала, чего хочет, и упорно шла к своей цели. Что-то в этом многогранном образе одновременно умиляло, восхищало и удивляло Ибрагима, а мало известная ему в силу достаточно редких встреч особа пробуждала в нём самые противоречивые чувства, начиная от бесконечного уважения и заканчивая необъяснимым раздражением.       — Михримах Султан, — спохватившись, учтиво произнёс Ибрагим и сдержанно склонился перед молодой госпожой, дочерью своего повелителя. — Простите мне мою неуклюжесть, кажется, я едва не задел Вас.       — Паша Хазретлери, — тем же приторно вежливым тоном отозвалась горделивая девушка, поприветствовав визиря достойным наклоном аккуратно посаженной на длинной шее головы и сопроводив этот почтительный жест тайным блеском своих ярких глаз. — Всё в порядке, не беспокойтесь. Я просто не смотрела куда иду.       Полный уверенности, что на этом их непродолжительная беседа завершится, Ибрагим собрался отвесить прощальный поклон и направиться прямиком во дворец, однако застывшая в какой-то сжатой позе Михримах вовсе не торопилась уходить. Смело взглянув в томно задумчивые глаза главного визиря, она с долей какой-то неумелой властности вскинула голову, словно старалась придать себе вид полноправной хозяйки, но почему-то испытывала затруднения, хотя всегда славилась своим природным вызывающим характером, который она унаследовала от матери, Хюррем Султан. Озадаченно нахмурившись, Ибрагим терпеливо наблюдал за скованной странной нерешительностью госпожой, не решаясь поторопить её, и постарался не слишком давить на неё выжидающим взглядом, специально смягчив его до безвольного выражения беспрекословной покорности, тем самым давая понять, что он готов выполнить любую её просьбу.       — Погода сегодня чудесная, не правда ли? — беспечно, с преувеличенной бодростью заметила Михримах, бросив просиявший взгляд на небо, где медленно ползло к самому его пику щедрое солнце. — Я хочу прогуляться. Не откажитесь составить мне компанию?       — Почту за честь, госпожа, — согласно склонил голову несколько изумлённый таким предложением Ибрагим, но всё-таки не стал донимать девушку вопросами и просто пристроился сбоку от неё, держа путь в сердце пустынной рощи.       Они шли бок о бок, едва не соприкасаясь плечами в попытке уместиться на сужающейся тропе, но, казалось, ни одного из них это ни капли не волновало, хотя каждый мог невзначай почувствовать исходящее от путника неуловимое напряжение, которое он оправдывал про себя тем, что вдали от каких-либо признаков жизни любому станет неуютно. Пристально следящий за движениями Михримах Ибрагим старался ступать с ней шаг в шаг и намеренно замедлял свою широкую поступь, чтобы приноровиться к её неторопливой плавной походке, поразительно бесшумной, за исключением тихого шуршания длинного подола светлого платья, с каким он волочился по гравию вслед за своей хозяйкой. Сопровождаемые двумя молчаливыми служанками госпожи, что держались на приличном расстоянии, дабы не ущемлять господ своим вынужденным присутствием, визирь и султанская дочь миновали какую-то часть всё сгущающейся парковой чащи в полном безмолвии, то ли не осмеливаясь прервать его, то ли просто не зная, о чём говорить. Когда тесно прильнувшие друг к другу многовековые деревья чуть расступились, освобождая дорогу госпоже и её спутнику, Ибрагим не выдержал и скосил глаза на шедшую подле него Михримах, тут же едва подавив непрошенный вздох какого-то нежного чувства, больше напоминающего благоговение. Редко пробивающиеся сквозь плотный лиственный полог солнечные лучи золотили её распущенные русые волосы, волнистым водопадом струящиеся по ровной спине, ослепительными бликами отражались от вплетённого в них золотого с драгоценными камнями венка, чётко освещали вышитые на её пастельном платье крупные розовые цветы с зелёными листьями на тонких стеблях. Точно почувствовав на себе его заворожённый столь невинной красотой взгляд, Михримах вдруг с долей непонимания в невозмутимом взгляде покосилась на Ибрагима, задавая ему немой вопрос, и визирь поспешно отвернулся, ощущая, что его начинает жечь неопознанный стыд.       — Вы выглядите задумчивой, госпожа, — наконец нашёлся он, как бы оправдывая свой непозволительно пристальный взгляд. — Вас что-то беспокоит?       — О да, паша Хазретлери, — спустя лишь мгновение раздумий призналась Михримах, поразив Ибрагима своей откровенностью. В её по-детски чистых, но уже неподдельно серьёзных глазах в самом деле отразилась неясная тревога, вытащенная на поверхность из самых глубин её обременённого чем-то сердца. — Нападения на наши суда увеличились, и это не может не волновать меня. В конце концов, речь идёт о моих подданных, я должна заботиться об их благополучии. У меня нехорошее предчувствие.       — Не стоит так сильно переживать, моя госпожа, — мягко утешил девушку Ибрагим, испытав острое сочувствие к юной Михримах, которая приняла так близко к сердцу последние события. — Ваш отец — мудрый и справедливый правитель, он сделает всё для своего народа. С позволения Аллаха, скоро мы отыщем этих разбойников, и они получат по заслугам.       — Скорее бы, — поёжившись, словно от холода, прошептала Михримах и обратила неподдельно тревожный взгляд своих пронзительных глаз к видневшемуся сквозь прорехи в кривых ветвях краешку безмятежного неба, отдалённо плывущему над её головой. — Я верю, что Вы справитесь с этим, Ибрагим. Мой отец не напрасно доверяет Вам.       Остановившись посреди тенистой аллеи, Ибрагим в смятении посмотрел вслед продолжавшей идти в глубь парка госпоже, не зная, что потрясло его больше: то, что Михримах каким-то образом угадала его самый потаённый страх, высказав его вслух, или то, что она произнесла его имя, при этом не проявив ни капли непочтительности. Нет, всё-таки эта молодая госпожа, дочь его лучшего друга и заклятого врага, определённо была не так проста, как могло показаться на первый взгляд! И какое же будущее ждёт Ибрагима рядом с этой таинственной особой? Доверительное и светлое, как рядом с Сулейманом, или кровавое и враждебное, как с Хюррем? Пока любимица повелителя находилась в санджаке вместе со своим старшим сыном Мехмедом, визирь получил хоть немного времени, чтобы отдохнуть от беспрерывной борьбы с невыносимой фавориткой, которая упорно продолжала пытаться сжить его со свету, и ему совсем не хотелось, чтобы Михримах, в чьих жилах течёт эта бунтарская русская кровь, когда-нибудь стала похожей на свою коварную мать. Будь в гареме хоть сотни таких, как Хюррем, Ибрагим с лёгкостью справился бы с ними, но он никогда бы не смирился с тем, что в одну из них превратиться эта неунывающая, целеустремлённая, невинная госпожа, внушающая ему какое-то безусловное доверие.       — Вы идёте, паша? Я не могу бросить Вас здесь одного!       «Нет, она не похожа на Хюррем, — с непонятным облегчением в воспрянувшей душе думал Ибрагим, ускоряя необычайно лёгкий шаг, чтобы нагнать затерявшуюся где-то среди деревьев Михримах, что призывно окликала его заливистым весёлым голосом. — Никогда не будет похожа. Потому что она особенная, как и её отец. В их жилах течёт благородная кровь преданных воинов».

***

      Длинный тонкий палец, украшенный крупным дорогим перстнем из огранённого в серебряной окантовке рубина, медленно скользнул по гладкой поверхности однотонного глобуса цвета свежего пергамента, прочертил воображаемую линию от указанного на нём рельефа какого-то восточного материка через сплошную воду до следующей полоски суши, свысока кажущейся такой доступной. Выполненная в поразительных подробностях, но лишённая, однако, каких-либо обозначений круглая карта покладисто вращалась под чужой покровительственной рукой, выставляя напоказ то одну сторону света, то другую, и в такие выпадающие из общей реальности моменты изучающему её существу всё ощутимее хотелось, чтобы когда-нибудь весь мир вот так же лёг у его ног, покорно готовый вручить ему все населяющие его жизни. Испытывая тайную слабость к этому неторопливому, но столь будоражащему его воображение занятию, он любил подолгу разглядывать необъятные просторы земного шара, с невиданной скоростью перемещаясь из жаркого Египта в жестокую и холодную Сибирь, и давать волю своей неискушённой фантазии, во всех красках представляя, что все эти далёкие земли — как нестерпимо знойные, засушливые, так и изборождённые вечной мерзлотой, — одна за другой постепенно перетекают под его справедливую власть. Непередаваемый восторг овладевал им, когда он осознавал, что совсем скоро во всех частях мира установится единая праведная вера в его всемогущего Бога, что все до последнего жители самых разных стран и народов когда-нибудь безропотно склонятся перед его непобедимой силой и признают его неограниченное господство. Известный своей неприступностью остров Родос, захваченное за рекордные три часа Венгерское королевство, так долго сопротивляющиеся ему персидские земли — всё это бесценное богатство уже находилось под его неоспоримым контролем, и всё же это — всего лишь малая капля всех предстоящих завоеваний в бескрайнем море достойных соперников. Он стремился к большему, как полноправный наследник своего прославленного рода, потомок коренных полководцев, преемник своих великих предков, последователь священной религии, кровь от крови отца, деда и прадеда. Эта рождённая для всемирного господства империя, вверенная ему его знаменитыми предшественниками, должна была расширяться, вбирая в себя всё новые и новые территории, и он, единственный и законный её правитель, чувствовал за собой святую обязанность сделать для своего государства как можно больше, чтобы оставить богатое наследие тому, кто взойдёт на трон после него. Пусть пока он мог лицезреть ещё не покорённые им владения лишь на бумаге, живя заветной целью подчинить их своей воле, в голове у него уже давно зрел блестящий план очередного будущего похода, который на этот раз он вознамерился направить на Италию, в самое сердце этой великой страны. Давние воспоминания ушедшей в прошлое юности возродили в нём лелеемую когда-то страстную мечту — покорить великолепный Рим, самое сердце известной Римской империи, древний кладезь её процветания, в старейшие времена питающий её жизнью и величием. Каждый раз, представляя несметные ряды своего могущественного войска, направленного прямиком к древнейшему городу, одержимый жарким предвкушением правитель с невиданным наслаждением слушал заворожённую дробь собственного нетерпеливого сердца, мысленно вкушал грубую сладость долгожданной победы, упивался восторженными криками своих верных бойцов, на все лады восхвалявших его долгое и мудрое правление. Оттого неистовое желание немедленно отправиться в долгий непредсказуемый путь навстречу затяжным трудным боям, пьянящему звону рассекающих вражескую плоть сабель, леденящему душу аромату пролитой во имя священного дела крови становилось только сильнее и свирепее, так что с трудом удавалось сохранять при себе должное самообладание и не допускать необдуманных действий. В конце концов, сначала он должен рассказать о своих грандиозных планах Ибрагиму, а потом уже, полагаясь на его непревзойдённую стратегию и редкий ум, начать подготовку к великому походу, к которому он так долго стремился.       «Ибрагим... Мы мечтали об этом вместе. Помнит ли он?»       Степенное течение возбуждающих мыслей было бесцеремонно прервано раздавшимся позади резким звуком открываемой двери, в плотной тишине, что до отказа заполонила своим вязким существом все просторные покои, показавшимся особенно дерзким и неуместным, разбивающим вдребезги неприкосновенное умиротворение. Подавив тоскливый вздох, прозрачной каплей живительной влаги задребезжавший на его губах, статный хозяин богато устроенных апартаментов не торопился оборачиваться на вошедшего и только до предела напряг чуткий слух бывалого воина, пытаясь распознать по звуку шагов посетившего его роскошную обитель гостя. Красочный ковёр из персидского ворса бережно заглушал чужую сдержанную поступь, очень аккуратную, но при том не лишённую знакомой властной манеры, что испокон веков была присуща лишь носителям благородной господской крови в своих жилах — тем, кому неотчуждаемое право повелевать другими давалось от рождения. Напрасно застывший спиной к пока не зримому для него посетителю правитель втайне надеялся уловить неподдельно робкую осторожную походку лучшего друга, услышать позади его неизменно спокойный и вежливый голос, напрасно он ждал, что в затылок ему вот-вот вонзится слишком хорошо знакомый преданный взгляд, так и побуждая кротко теплившимся на дне чувственных глаз огоньком повернуться ему навстречу и наградить услужливого обладателя столь выразительного взора своим бесценным вниманием. Где-то глубоко в душе тайный воздыхатель, уже смирившийся с несбыточностью своего желания, жестоко корил себя за проявленную вчерашним днём грубость, наверняка вселившую в излишне восприимчивое сердце его дорогого друга необоснованное чувство вины. Ему никогда не нравилось причинять этому доверчивому, необычайно проницательному существу боль, никогда он не испытывал наслаждения от того, что ставил под сомнения его непоколебимую преданность, прекрасно зная, что это всё, чем живёт его незаменимый соратник. И каждый раз, когда он видел в чужих тёмных глазах напротив зыбкое отражение нестерпимого отчаяния, ему хотелось немедленно забрать назад все сказанные им слова, начать умолять его о прощении, только бы не наблюдать за тем, как гаснет в этом искреннем взгляде и без того шаткая жажда к жизни. Он, обладатель целого гарема прекрасных наложниц, слишком часто слышал заверения в жертвенной любви, когда ослеплённые своими чувствами девушки жарко клялись ему, что не жить им на свете, если он когда-нибудь перестанет любить их; но ещё никогда ему не доводилось слышать, чтобы кто-то то же самое утверждал о преданности. Никто никогда не превращал редкое доверие правителя в смысл жизни, не помышлял о смерти в случае его безвозвратной утраты. Никто, кроме него.       Мягко плывущий по ковру шорох шагов становился всё ближе, и вот уже более явно он втиснулся в всеобщее бережное безмолвие, перекрывая собой даже далёкое завывание летнего ветра, проникающего в покои сквозь распахнутые настежь двери господской террасы. Прежние бодрящие мысли неуловимо выпорхнули из опустошённого сознания, оставляя его пугающе обнажённым и девственным, словно чистый лист бумаги, но плавно гуляющий по глобусу палец продолжал заученно очерчивать извилистые рельефы нарисованных материков, будто не желающий признаваться в собственном бездействии правитель до последнего стремился создать впечатление крайне занятого человека. Однако тот, кто сейчас остановился за его спиной, с некоторым вызовом вонзив в область между лопаток твёрдый взгляд, наверняка прекрасно знал, что он притворяется, ибо подобные хитрости уже давно не оказывали на вошедшего должного воздействия. Упрямо не собираясь первым признавать поражение, гордый хозяин величественных покоев хранил терпеливое молчание, всё так же не двигаясь, и с затаённым предвкушением ожидал, когда же наконец гость подаст ему свой голос, чтобы лишний раз подтвердить его безошибочные предположения. Да, он настолько был уверен в своей правоте, что даже испытал мимолётный прилив мрачного торжества, предчувствуя, что скоро обделённый заслуженным вниманием пришелец начнёт раздражаться.       — Если я не вовремя, я могу зайти позже, повелитель, — спустя несметное количество томительных напряжённых мгновений обронил позади него раскатистый женский голос, утробный и нежный, но в то же время приправленный утончённым оттенком стальной сдержанности.       — Нет, что ты, сестра, — приветливо отозвался тот, но по-прежнему не обернулся, поверхностно поглощённый своим рутинным занятием. — Я всегда тебе рад.       С некоторым разочарованием оторвавшись от глобуса, повелитель соизволил медленно повернуться лицом к своей гостье и привычно скользнул по ней долгим ласковым взглядом, неприкрыто любуясь её природной красотой. Округлое, оттенённое какой-то неизгладимой задумчивостью лицо сестры выражало свойственную ей очаровательную робость, тонкие бледные губы были плотно сжаты, словно боялись ненароком оказаться в плену даже самой незаметной улыбки. Большие карие глаза, обладающие умилительной мечтательностью, смотрели на него без всякого страха, только с уверенным ожиданием и каким-то трогательным сочувствием, так что создавалось впечатление, будто на длинных густых ресницах вот-вот заблестят зеркальные неведомые слёзы, а аккуратные гибкие брови поползут к переносице, выдавая её глубинные переживания. Каштановые длинные волосы с завитыми концами свободно ложились на её тонкие, гордо расправленные плечи, словно обнимая выпирающие ключицы и красивую впалую грудь, обнажённую декольте белого платья. Застёгнутое на крупные пуговицы, оно плотно облегало стройную притягательную фигуру статной госпожи и, спускаясь по изящным женственным рукам, заканчивалось пышными фатиновыми рукавами, а поверх белоснежного наряда красовался тёмный, с глубоким вырезом халат, расшитый бронзовыми узорами, напоминающими виноградные лозы. Тонкая цепь драгоценного пояса стягивала выразительную талию, длинную грациозную шею украшало жемчужное ожерелье с крупной подвеской, и неизменно очарованный изыскано подобранным образом своей сестры правитель в который раз поймал себя на том, что его немилосердно душит глубокое сожаление. За прошедшие годы пленяющая своей прелестной внешностью госпожа так и не пожелала отдать кому-либо своё одинокое сердце, чем вполне обоснованно заслужила молву, будто она настолько высокомерна и самовлюблена, что никого в целом мире не считает достойной себя. Однако её брат являлся одним из немногих, если не единственным, кто знал истинную причину, по которой молодая и цветущая госпожа в своё время отвергала всех претендентов на её руку.       — Это правда, что говорят, Сулейман? — с тщательно подавленным волнением обратилась к нему сестра, пристально вглядываясь ему в глаза своим настойчивым взглядом. — Нападения этих неизвестных преступников возросли?       — Это правда, — спокойно ответил Сулейман, негромко вздохнув, и расчётливо нахмурился, настроив себя на целый поток уточняющих вопросов. — Но не переживай, Хатидже, скоро я положу этому конец. Я никому не позволю столь нагло и самоуверенно хозяйничать в моих владениях.       — Я нисколько не сомневаюсь, что у тебя получится найти разбойников и призвать их к ответу, — не стала спорить Хатидже и внезапно гордо вскинула точёную голову, в упор взглянув на брата уже откровенно встревоженным взором. Её тонкие нежные руки, собранные перед стройным станом, напряжённо сцепились друг с другом, и Сулейман невольно проникся искренней благодарностью к сестре за её открытость. — Однако, уверен ли ты, что что-нибудь изменится, если мы продолжим бездействовать? Прошло столько времени, но всё осталось по-прежнему.       — Мои визири и так с ног сбиваются, пытаясь напасть на след грабителей, — с необдуманной резкостью бросил повелитель, внезапно почувствовав стойкое желание вступиться за своих исполнительных рабов, и с долей удовлетворения заметил проблеск растерянности на дне печальных глаз Хатидже. — Прояви терпение, сестра. Когда нечестивцы будут пойманы, они получат то, что заслужили.       Видимо, не настроенная на спор, Хатидже только согласно наклонила голову, спрятав от брата неизведанные глубины своего томного взгляда, в котором будто бы таилось гораздо больше того, что госпожа выставляла напоказ, и подобная неоправданная скрытность насторожила внимательного Сулеймана. Пробившийся через открытые двери балкона тёплый ублажающий ветер всколыхнул полупрозрачные занавески, надувая их, словно корабельные паруса, и под ненавязчивым дуновением этого плавного порыва разбросанные по плечам волосы Хатидже взметнулись в воздух, так что несколько густых локонов на миг скрыли от султана тихое лицо сестры, помешав ему распознать одолевавшие её чувства. В наполняемые новой порцией щекотливой тишины покои внезапно прорвался особенно дерзкий луч палящего солнца, вызывающе расположившись на ковре между братом и сестрой, будто абстрактное препятствие, и вновь ведомый какими-то своими вечными мыслями Сулейман перевёл непроницаемый взгляд на призывно залитую щедрым солнцем мраморную террасу, по сравнению с ослепительным светом которой устоявшийся внутри полумрак казался гнетущим и убивающим. Странная, совершенно неуместная печаль больно кольнула его в самое сердце, но причину её, несмотря на все свои тщательные попытки, повелитель отыскать так и не смог. Какая-то непреодолимая сила вцепилась в его тело, сковав напряжением твёрдые мышцы, и теперь настойчиво тянула его куда-то, под греющий водопад льющихся с неба лучей, и внезапно его посетила крайне рискованная, но зато очень полезная идея, от осмысления которой его даже бросило в жар. Не в силах молчать о собственном прозрении, Сулейман резко повернулся к погрузившейся в глухое молчание Хатидже, чем заставил её испуганно передёрнуть плечами.       — Кое-что я всё-таки могу сделать, — с нарастающим воодушевлением начал он, обрадованно проследив за тем, как прояснился сумрачный взгляд сестры. — В городе немало торговцев, пострадавших от этих нападений. Я должен непременно поговорить с ними!       — Но разве твои визири не могут сделать это? — непонимающе поморщилась Хатидже, видимо, не совсем понимая, к чему клонит повелитель. — Почему ты обязан говорить с ними лично? Это может быть опасно.       — Я не собираюсь отправляться в город один, — с долей еле сдерживаемой досады возразил Сулейман, ответив госпоже непоколебимым взглядом, и доказательство своего окончательного решения спрятал руки за спиной, властно подав грудь вперёд. — Я должен хоть раз сам услышать, о чём говорят потерпевшие, если хочу найти способ помочь им. Ты прекрасно знаешь, что город — лучшее место для рассады нужной информации. Может быть, послушав рассуждения своего народа, я что-нибудь узнаю.       — Не стоит идти на такие риски, — неодобрительно покачала головой Хатидже, сурово сверкнув потемневшими от неясного предчувствия глазами, и в этот момент она живо напомнила Сулейману их покойную мать, Хафсу Султан, когда она отважно спорила с сыном, пытаясь отговорить его от сомнительных решений. — Что если с тобой что-нибудь случится? Прошу тебя, Сулейман...       Но он уже всё для себя решил и не собирался отступать. Порывисто отвернувшись от сестры, тем самым показывая, что разговор закончен, Сулейман вернулся к изучению старого глобуса, тщетно ища в обрывках разрозненных мыслей так вдохновляющие его мечтания о предстоящем роковом походе. Однако, на ум ему приходили только объятые постоянным страхом неизвестности торговцы, нуждающиеся в помощи, ужасающие сцены безжалостных разрушений Османских судов, безнаказанные проделки таинственных разбойников, сеявших смуту в его государстве. Холодный разум истинного справедливого воина возобладал над слепой яростью, в благородном сердце, бьющемся ради благополучия вверенных ему подданных, неукротимо запылало бесстрашное стремление защитить своих людей, отстоять их свободу любой ценой. Правильно ли поступал Сулейман, решаясь на подобный поступок, ему уже было неважно — отныне каждой своей мыслью, каждым новым вздохом, каждым биением сердца, всем своим существом он был со своим народом, с теми, кто доверял ему свои судьбы и не задумываясь отдал бы жизнь за него. А готов ли он, Сулейман, пожертвовать ради их спокойствия своей жизнью?       — Прости меня, Хатидже, — ни разу не дрогнувшим голосом произнёс повелитель, приковав к глобусу мрачно сосредоточенный взгляд, и отыскал глазами на карте знакомые очертания родной страны, омываемой водами Чёрного моря. — Я не могу поступить иначе. Мой народ нуждается во мне, я должен исполнить свою клятву. Я пойду в город завтра же, и никто меня не остановит.

***

Воспоминание, в котором за победой следует поражение.

Весна 1512 года, Маниса.       С рассвета, как только выплывший из-за горизонта румяный бок холодного солнца бросил первые, ещё слабо греющие лучи на остывшую за ночь землю, всегда щедро напоённый нерушимой молчаливой безмятежностью одинокий сад превратился в невольное пристанище грозных, навевающих непрошенную тревогу звуков, в отдалённом отголоске которых то и дело мелькали стальные ноты неясной угрозы. Казалось, уютный, известный своей безопасностью мир испуганно замер, настороженно прислушиваясь к необычному шуму, — повсюду стих многоголосый хор переливчатых птичьих трелей, что порой ещё до зари насвистывали первые песни, с необъяснимой гармоничностью перекрывая друг друга; замедлил свои необузданные порывы молодой ветер, выжидающе затаившись где-то над сонной землёй; прекратился заискивающий шелест высоких древесных крон, чьи юные, покрытые младенческим бархатом листочки опасливо шевелились при воздушных потоках, словно пробуя на вкус предстоящую им раскрепощённую жизнь. Любой, кто уловил бы столь не свойственные извечной обители покоя и тишины звуки, непременно подумал бы, будто время вокруг него остановилось и вся прежде живая природа перед глазами вдруг предстала всего лишь безупречно реалистичной, красочно разрисованной картиной. Остались бы без должного внимания только проклюнувшиеся сквозь отогретую весенним солнцем почву маленькие побеги будущих прелестных цветов, собственные неутешительные мысли заглушили бы далёкое журчание белокаменного фонтана, полностью отгородив пленённое странной всеобщей переменой существо ото всех внешних проявлений реального мира. Тогда, несомненно, жгучее любопытство пересилило бы благоразумие, и охваченное каким-то непонятным, но оттого лишь ещё более желанным трепетом сердце потянуло бы своего потерянного обладателя навстречу неизвестной опасности, которой, быть может, даже на самом деле и не существовало. Нечто величественное, непокорное звучало в наполнявшем пустынные окрестности парка разрозненном звоне, крылась в нём непостижимая тайная сила, способная на невозможное, страстно стремящаяся доказать мнимым врагам своё непобедимое превосходство, добытое ею в тяжёлом и трудном учении длительностью в несколько лет. На протяжении не одного года эта сила постигала тонкую науку мудрого и хладнокровного боя, училась вовремя сдерживать свои неистовые порывы, чтобы потом в самый подходящий момент выплеснуться на утомлённого неприятеля, насыщалась непоколебимой уверенностью и железной выносливостью, тем самым продолжая расти, развиваться и крепнуть. Но далеко не все многочисленные правила были ею изучены: молодой, дышащей истинным благородством силе предстояло постичь самое главное — многогранное искусство милосердия, терпения и сдержанности, глубинное понимание того, когда простительно и необходимо пощадить поверженного врага, хрупкую грань между расчётливыми размышлениями и вольными чувствами, редкое умение в пылу жестокого кровопролития руководствоваться не только сосредоточенным разумом, но и справедливым сердцем. Слишком хорошо обладатель столь огромной и в то же время неуправляемой силы осознавал, что пока не достигнут им тот самый возвышенный идеал, что многое ещё скрыто от его юного возраста, и это роковое осмысление превратило его в безумного преследователя несуществующей безупречности, в опьянённого невольника собственных масштабных стремлений. В прохладных предрассветных сумерках выгоняло его в чертоги спящего сада неукротимое желание стать ещё лучше, ещё достойнее, и он, одержимый этой призрачной целью, был готов надсажать себя снова и снова до потери пульса, получая несметное наслаждение от ощущения липнувшей к телу взмокшей одежды и лёгкого головокружения, сопровождаемого нестерпимой жаждой. Его объятая жаркой требовательностью душа не находила удовлетворения, пока он не убеждался, что искоренил все досаждающие ему изъяны, отчаянная ненасытность своими результатами подстёгивала его постоянно совершенствоваться, и со стороны любому могло бы почудиться, будто он настолько погряз в безжалостном недовольстве собой, что совершенно обезумел. Разумеется, его молодые, полные жизни глаза нисколько не утратили присущего им рассудительного блеска, что лишний раз подтверждало, что он загоняет себя намеренно, то ли опасаясь не успеть научиться всему нужному, то ли избегая чьего-то постороннего разочарования.       Режущий слух пронзительный звон гулким эхом разнёсся по притихшему парку, с лёгкостью разрывая податливый свежий воздух, и вслед за этим леденящим кровь звуком прокатился по неподвижной живой изгороди резкий свист, с каким столкнувшиеся друг с другом стальные лезвия вновь замахнулись, чтобы обрушить очередной чёткий удар. Постепенно входившее во вкус безмерной власти солнце начинало пригревать всё настойчивее и ощутимее, так что вскоре непокрытую голову обожгло дневным жаром, и тут же возникло страждущее желание немедленно спрятаться в спасительной тени раскидистых ветвей крайних дубов. Посреди небольшой парковой полянки, со всех сторон окружённой ровно подстриженными газонами с ещё не распустившимися цветами, друг перед другом сосредоточенно кружили двое: словно живые зеркала, они отражали чужие движения напротив, стараясь с предельной точностью повторить манёвры оппонента, в одинаково внимательных глазах читалось откровенное напряжение, немигающие взгляды ни на миг не упускали из поля зрения непроницаемое лицо соперника, словно внутренне ждали, что вот-вот эта напускная маска суровой отрешённости даст трещину, выставляя напоказ усиленно спрятанное волнение. И тем не менее, ни единый мускул не дрогнул на оцепеневшем лице собранного юноши, когда он наконец сорвался с места, взметая в воздух клубы дорожной пыли, и прямо набросился на противника, поднимая над головой угрожающе блеснувшую в лучах утреннего солнца саблю. Явно не готовый к столь быстрому нападению соперник на мгновение растерялся, предательски распахнув до того прищуренные глаза, но этого короткого замешательства коварному проныре хватило, чтобы подобраться вплотную к нему и вполсилы толкнуть его оружием в худое плечо. Чуть пошатнувшись, выбитый из колеи неприятель почти сразу пришёл в себя, однако, настроившись на отражение нового удара, он успел потерять из виду хитрого юношу, который, воспользовавшись чужим замешательством, бесшумно переметнулся в слепую зону оппонента и теперь с нарастающей насмешкой наблюдал, как тот суетливо оглядывается в поисках исчезнувшего противника. За долю секунды до того, как он наконец повернул бы голову в нужном направлении, неуловимый боец пригнулся к земле и затем плавно перешёл в мягкий кувырок, приложившись плечом к твёрдой каменистой дороге прямо под ногами вконец ошарашенного воина. Обтянутые чёрными кожаными штанами ноги с характерным шорохом скользнули по тёплой земле, поднимая новый столб песочной пыли, и вполне довольный своим обманным приёмом юноша замер позади соперника, касаясь одним коленом мелких камней на тропе, и только тогда, когда незадачливый воин додумался обернуться, встретившись расширенными от неподдельного изумления глазами со сверкающим мрачным предчувствием скорой победы взглядом молодого бойца, тот решил перейти в последнему сокрушительному удару. Стоило отдать должное застигнутому врасплох противнику: даже сейчас, прекрасно понимая близость своего неминуемого поражения, он упрямо принял несколько небрежную боевую позу и поднял оружие, приготовившись, видимо, взять на себя ведущую роль и атаковать. Но безошибочно отгадавший его намерение юнец быстрее ветра вскочил с земли, оттолкнувшись от неё жилистой рукой, и с разбегу налетел на ничего не подозревающего воина, со всей силы толкнув его грудью в поджарый живот. Сломленный мощью удара противник ожидаемо растянулся на земле, проскользнув по каменистой дороге спиной, да так и остался лежать в стороне, высоко и быстро поднимая грудь загнанным дыханием. Холодная струя блестящей испарины медленно скатилась по виску молодого победителя ему на шею, защекотав влажную кожу, и размеренным, чуть нетвёрдым от усталости шагом он приблизился к поверженному оппоненту, встав прямо над ним и направив конец сабли в его открытое запрокинутой головой горло. Явно измученный долгим поединком воин продолжал учащённо дышать, его побледневшее лицо всё сверкало от пота, в полуприкрытых глазах застыл неизгладимый туман тяжёлой усталости.       — Что, снова проиграл? — безобидно усмехнулся упивающийся своей новой победой юноша, гордо вскинув освещённую свысока ранним солнцем голову и окинув проигравшего оценивающим взглядом.       — Вы делаете большие успехи, шехзаде, — неизменно учтиво прохрипел распростёртых у него в ногах молодой воин и даже выдавил из себя вымученную улыбку, восстанавливая сбитое дыхание. — За минувшее утро Вы ни разу не уступили мне победу.       В ответ не это утверждение чрезвычайно удовлетворённый своим маленьким триумфом шехзаде раскатисто засмеялся, а затем склонился над поверженным и протянул ему руку, помогая подняться. Бросив на него признательный взгляд, тот почтительно поклонился и отошёл в сторону, тщательно отряхивая от жёлтой пыли алое военное одеяние, выдающее в нём члена янычарского корпуса. Порядком изнурённый продолжительной тренировкой юноша тоже поспешил скрыться в нежной тени от нещадно полыхающих над землёй солнечных лучей, защищая горячую голову от перегрева, но никакое неудобство отныне не могло испортить ему приподнятое настроение, полученное благодаря очередной победе в шуточном поединке. Свободная белая рубашка с закатанными чуть выше локтей рукавами тесно облепила холодное вспотевшее тело, отчётливо выделяя все потаённые рельефы упругих мышц пресса и осанистой спины, расстёгнутый ворот беззастенчиво обнажал загоревшую под солнцем широкую грудь, пропуская к ней бодрящие струи редкого ветра. Ставшие будто необъятными лёгкие с усилием выталкивали на свободу горячее дыхание, чтобы затем сразу же наполниться новой порцией сухого душистого воздуха, неистово скачущее где-то в горле нагруженное сердце неустанно разгоняло по разгорячённому телу отравленную сумасшедшим азартом кровь, что болезненной пульсацией отдавалась в налитых свинцом висках и на рассечённой влажными дорожками пота шее. Несмотря на остро чувствующееся измождение, одурманенный пылом жаркой битвы шехзаде впервые за долгое время испытал мощный прилив настоящего счастья, и в поданной навстречу ласкающему ветерку груди у него затеплилась заслуженная гордость, заставляя сухие губы невольно растянуться в блаженной улыбке. Верная сабля нашла своё пристанище в тени дерева, прислонённая к его шершавому стволу, и сам он в изнеможении прильнул мокрой спиной к необходимой опоре, прижавшись затылком к обшарпанной коре и с наслаждением сделав глубокий расслабленный вздох. Словно повинуясь какому-то неведомому приказу, к шехзаде тут же поспешили хлопотливые слуги, торопясь выслушать пожелания своего уставшего хозяина, но молодой воин ограничился лишь тем, что принял у одного из них белое полотенце, чтобы обтереть пот, ручьями сбегавший по его лицу и шее.       Поблизости неожиданно раздался громкий предупреждающий голос кого-то из многочисленных стражей, одним коротким ёмким словом зычно оповещая всех вокруг о том, что в саду появился новый важный посетитель, требующий к себе не меньшего почтения. Вручив застывшему перед ним с покорно склонённой головой слуге полотенце, шехзаде лёгким взмахом руки отослал его прочь и обернулся на звук чужого голоса, выступая из ублажающего сумрака старого дерева под обжигающие лучи солнца со спрятанными за спиной руками. И на этот раз он легко догадался, кого ему суждено встретить, так что его смелые предположения подтвердились, когда из-за поворота выступила миниатюрная аккуратная фигурка девушки, сопровождаемой парой более высоких служанок, и целенаправленно двинулась к нему через аллею парка, перебирая туфельками рассыпанные по дороге мелкие камни. Не сдержав тёплую улыбку, молодой шехзаде приковал к юной особе умилительно нежный взгляд, без всякого стеснения любуясь её взвешенной плавной походкой и грациозно шевелящимся в такт шагам стройным станом, и спокойно прошествовал через поляну к установленному посреди перекрёстка троп изысканному фонтану, надеясь, что та поймёт его недвусмысленный намёк. Устроившись на нагретом солнцем крапчатом мраморе, юноша не без тайного облегчения заметил, что девушка действительно сменила направление: по мере того, как она приближалась к фонтану, всё отчётливее просматривались её выполненное в бордово-розовых тонах платье, покрывающая голову плетёная шапочка, окантованная мелким жемчугом, и свободно развевающаяся позади неё полупрозрачная чадра. Несколько прядей каштановых волос было заплетено в неприметную причёску, остальные же локоны вольно спускались по ровной спине до лопаток, лишь иногда сдуваемые ветреными потоками на гордо расправленные тонкие плечи и обнажённые узким вырезом ключицы. Когда незнакомка подошла ближе, на пристально наблюдавшего за её движением шехзаде уставились девственные, всегда как будто немного печальные карие глаза, ещё по-детски невинные и откровенные, сжатые в маленькую линию тонкие губы робко тронула застенчивая улыбка, которая почему-то позабавила юношу своей боязливостью. Не очень длинную, но уже по-женски привлекательную шею опоясывало заманчиво поблёскивающее в солнечных бликах жемчужное ожерелье, придавая скромному образу девушки какой-то ранней для неё зрелости.       — Приветствую, Хатидже, моя милая сестра, — широко улыбнулся шехзаде, простирая руки навстречу юной особе, и с некоторой лаской проследил за тем, как она выполнила традиционный поклон, чуть присев перед братом. Оглянувшись, юноша поискал глазами молча стоявшего в стороне слугу, подозвал его к себе требовательным движением пальцев и, когда тот приблизился, выжидающе наклонив голову, повелительным тоном приказал: — Принесите прохладного щербета для меня и молодой госпожи.       — Слушаюсь, шехзаде, — учтивым голосом отозвался слуга, поклонившись, и немедленно удалился исполнять поручение.       — Я должна была догадаться, что ты всё утро пропадал здесь, — с добродушным упрёком фыркнула Хатидже, проводив слугу задумчивым взглядом, и уселась на край тёплого мрамора рядом с братом спиной к фонтану, так что теперь её слова приправляла своим степенным плеском бегущая вода. — Ты удивляешь меня, Сулейман. Неужели ты хочешь, чтобы тебе попало от матушки?       — О чём это ты? — невинно осведомился Сулейман, отклоняясь к журчащему позади него фонтану, и опёрся на мраморную плиту руками, наслаждаясь её неиссякаемым теплом.       Не по-весеннему жаркое солнце с удвоенной силой обрушило на каменистое покрытие парковых дорог выжигающие последние признаки утренней свежести лучи, что свидетельствовало о приближении времени к полудню. Брат и сестра, двое последователей славного Османского рода, сидели подле друг друга у кромки шумящего фонтана, и если бы в этот момент кто-то увидел их рядом, то непременно посчитал бы, что разница в их возрастах достигает лет шести, настолько маленькой и тщедушной выглядела устроившаяся сбоку от шехзаде юная госпожа. Слабая от рождения, Хатидже всегда уступала в росте и телосложении всем детям Хафсы Султан и была младше Сулеймана всего на два года, но именно она — эта застенчивая и неразговорчивая девушка — являлась любимой сестрой Османского наследника среди жизнерадостной Фатьмы, надменной Шах и доброй Бейхан. С самого детства Сулейман и Хатидже проводили вместе гораздо больше времени, чем с другими братьями и сёстрами, и эта крепкая доверительная связь сохранилась между ними даже тогда, когда повзрослевшему шехзаде настала пора отправляться в санджак. Огромными усилиями не жалеющий расставаться со своей сестрой Сулейман уговорил отца, султана Селим Хана, разрешить Хатидже поехать в Манису вместе с ним, хотя подобное противоречило всяким принятым в империи порядкам. И вот, в цветущем крае поместья Сарухан, неразлучные брат и сестра как и прежде почти всё время проводили вдвоём, за исключением того, которое Сулейман тратил на учёбу, тренировки, охоту и управление вверенным ему санджаком.       — Из-за постоянных тренировок ты пропускаешь занятия, — назидательно заметила Хатидже, нахмурив свои редкие брови, и отчего-то её вмиг посуровевшее детское лицо пробудило в Сулеймане неудержимый смех, который он вынужденно подавил, чтобы не обидеть сестру внезапным приступом неуместного веселья. — Матушка недовольна, она грозится тебя наказать. Почему ты не слушаешь её?       Прежде, чем Сулейман успел ответить, вернулся слуга и быстрым шагом приблизился к членам Династии, неся в руках поднос с двумя серебряными стаканами. Воспользовавшись случаем, чтобы отсрочить мгновение неизбежных объяснений, шехзаде взял один из стаканов, наполненный нежно-розовой, чуть мутной жидкостью, и поспешно приложил край дорогой посуды к губам, с небывалым наслаждением сделав несколько крупных глотков освежающего щербета из лепестков роз и чувствуя, как ледяной напиток ласкает своим терпким вкусом его пересохшее горло. Явно раздражённая на возникшую паузу Хатидже помедлила, наблюдая за тем, как брат жадно опустошает стакан, и наконец взяла в пальцы свой щербет, поднеся его к губам и принявшись медленно пить сладкий напиток маленькими, аккуратными глотками. Сулейман довольно быстро осушил свой стакан и поставил его на край мрамора, мимолётно слизнув с губ горьковатый привкус выпитого щербета.       — Всё равно мне осталось учиться последний год, — беспечно отмахнулся шехзаде, возвращаясь к прерванной беседе, и, перегнувшись через край белой плиты, посмотрел на своё зыбкое отражение в трепещущей глади чистой воды. Со дна фонтана на него уставились неунывающие голубые глаза красивого лицом юноши, чей подбородок уже тронула первая щетина, и солнечные блики, отразившись от будто стеклянной водной поверхности, на миг ослепили Сулеймана, помешав ему во всех подробностях изучить свой облик. — Скоро я стану полноправным наследником трона, так зачем мне тратить время на то, что я и так знаю? Ничего интересного в этой школе мне уже не расскажут, сплошное повторение одного и того же целыми днями! Гораздо полезнее оттачивать боевые навыки, вот уж что действительно никогда не бывает лишним!       — Отец говорит, чтобы ты не пренебрегал учёбой, — наставительно напомнила Хатидже, очевидно, не вполне удовлетворившись оправданиями брата, и с долей какой-то миражной мольбы взглянула ему в глаза, чуть подав к нему ладно скроенный корпус. — Если он узнает, что ты забросил уроки, беды не миновать. А вдруг он отошлёт тебя из Сарухана, что ты тогда будешь делать?       — Он не сможет отослать меня, — уверенно возразил встрепенувшийся Сулейман, расправляя по-господски развёрнутые плечи, и упрямо заглушил непрошенный голосок едких сомнений, что беспрепятственно проникли в его преисполненное несметной отваги сердце, отравляя его постыдным страхом. — Не забывай, что я единственный наследник. И потом, я уже изучил всю математику, всю историю, свободно говорю на итальянском, арабском, французском и венгерском, разве этого недостаточно, чтобы стать образованным шехзаде? Пойми, я готов пойти дальше, я хочу принимать участие в походах наравне с отцом и завоёвывать новые земли! Какой смысл сидеть за партой и слушать этих нудных учителей?!       — Но отец точно не возьмёт тебя в поход, если узнает о твоих прогулах! — потеряв терпение, воскликнула Хатидже, вызывающе сложив руки на груди. — Неужели так трудно потерпеть последние несколько месяцев? Сделай это хотя бы ради матушки, если, конечно, тебе хоть немного её жалко!       Смущённо отвернувшись от сестры, Сулейман с огромным трудом признал, что в направленных в самое его сердце доводах Хатидже кроется неоспоримая истина: его отец, султан Селим Явуз, был великим правителем, умным и начитанным, и больше всего юному шехзаде хотелось не запятнать его честь при восшествии на престол после него, не опозориться перед лицом своих подданных и зарубежных монархов. Нестерпимый стыд огненным кнутом хлыстнул по шее Сулеймана, заставив его лицо предательски покраснеть, и он старательно спрятал от Хатидже виноватый взгляд, не желая, чтобы она увидела столь явный результат от её слов. Как бы невзначай он окунул кисть руки в прохладную стоячую воду, зачерпнув пальцами несколько податливых капель, и выплеснул себе на лицо, как следует смывая с него последние остатки прошедшей усталости, и обжигающие блаженным холодом струи побежали по его щекам, подбородку и шее, попадая на открытую грудь и тонкую ткань рубашки. Наслаждаясь ощущением бодрящей свежести и повторного пробуждения, Сулейман всё-таки осмелился повернуться к Хатидже, подставив мокрое лицо задорному ветру, и со всей серьёзностью ответил на её испытующий взгляд, смаргивая с ресниц блестящие под солнцем капли.       — Ладно, — вскоре нехотя выдавил он, вытирая воду с глаз тыльной стороной ладони. — Ты права, Хатидже. Я не могу подвести отца. Придётся пойти на ненавистную математику!       — Узнаю своего трудолюбивого брата, — одобрительно улыбнувшись, просияла молодая госпожа и даже приосанилась, словно преисполненная гордости за юного шехзаде. — Поторопись, ты ещё успеешь. Занятие через полчаса!       «И откуда ей всё известно?» — потрясённо подумал Сулейман, вставая с мраморной плиты, и, вопреки совету Хатидже, медленно поплёлся прочь из сада, чувствуя, как с каждым новым шагом его сердце всё громче стонет от растущего в нём протеста. Порой ему казалось, что сестра знает о его расписании больше, чем о своём собственном!       Подобравшееся к самой вершине чистого неба солнце броско светило в затылок пересекавшего дворцовый парк шехзаде, вырисовывая прямо перед ним его поджарую вытянутую тень, что ложилась под отяжелевшие ноги юного господина, словно любезно указывая ему правильную дорогу. Извечно сопровождающие его стражники безмолвными призраками следовали за ним по пятам, не отходя от наследника ни на шаг, и в условиях того, что он добровольно идёт в душный, будто отрезанный от внешнего мира класс, прощаясь на несколько часов с неограниченной свободой, Сулейман испытал ещё большую досаду на собственное неочевидное заточение. Казалось бы, он хозяин всех этих безвольных людей, они — лишённые всякого права голоса рабы, призванные выполнять любые приказы своего повелителя, обязанные караулить его и день и ночь, ибо он — шехзаде, и его жизнь священна. Но в первый раз, когда Сулейман провёл весь день в компании немой стражи, ему было ужасно неловко чувствовать рядом их постоянное присутствие и направленные на него безучастные взгляды, его не покидало омерзительное ощущение, будто эти неподвижные серьёзные воины слышат все его тайные мысли и знают о его жизни больше, чем он сам. До сих пор иногда безумно хотелось сбросить с себя увесистое бремя шехзаде, требующее много ответственности и справедливых поступков, оторваться наконец от этих раздражающих стражей и не оглядываясь сбежать прочь от них, от роскошных стен дворца, от скучных уроков куда-нибудь далеко-далеко, в дикий неизведанный лес, где каждый живёт как ему вздумается. Вот она, истинная свобода — не возможность повелевать и отдавать приказы, а воля следовать своим самым смелым желаниям, какими бы странными они ни казались. И именно такой, по-настоящему свободной и ничем не стеснённой, представлялась Сулейману совершенно не известная ему жизнь незнакомого юноши с пастбища, в чьих талантливых руках столь задушевно и искренне пела утончённая скрипка, которую навеки пленённый её протяжным звучанием шехзаде услышал впервые в жизни. Во время недавней охоты чувственная, ни на что не похожая мелодия завладела не только вниманием Сулеймана, но и каким-то особо дорогим ему уголком его замершего от восхищения сердца, куда прежде никому и никогда не удавалось отыскать путь. Повинуясь обворожительному певучему зову, зачарованный наследник со смесью решительности и недоумения следовал на волшебные звуки, всё ища кого-то страждущими глазами, но кого, он и сам не до конца понимал, но терпение его вознаградилось тогда, когда среди густо переплетённых ветвей тернистых кустарников он разглядел молодого музыканта, на вид его ровесника. Казалось, этот юноша, полностью увлечённый своей завораживающей игрой, не замечал никого и ничего вокруг: его обступила толпа оцепеневших слушателей, но он не преследовал цели покорить их сердца своим мастерством, и в те вечные мгновения Сулейман верил, что он играл лишь для него одного. Впоследствии шехзаде отчаянно жалел, что ему так и не удалось увидеть его глаз, хоть раз посмотреть ему в лицо, наверняка такое же проницательное и прелестное, как и его раненое чем-то сердце. Его пробирала неприятная дрожь при мысли о том, что они никогда больше не увидятся, а между тем всё сильнее Сулейман жаждал во что бы то ни стало завладеть этой непорочной душой, добиться того, чтобы она доверилась ему так же, как он был готов довериться ей, даже толком не зная её. Почему-то в скромном, ничем не примечательном образе этого юноши шехзаде разглядел пристанище свободы — пристанище, в котором, он надеялся, могло найтись место и для него.