Дельфины плавают в шторм

Если с умом возьмешься за поиски, много чего найдешь. Сюмбюль ага, «Великолепный век» 2 сезон 13 серия

      Забитый снующими по улицам жителями солнечный Стамбул встретил Ибрагима тем же удушливым жаром, так что после приятного свежего бриза со стороны ослепительно зеркального моря и остудившей горячее тело блаженной прохлады городской зной показался главному визирю ещё более неумолимым и жестоким, неприятно греющим липкую тесную одежду и вынуждающим взмокшую кожу под ней покрываться зудящей испариной. К счастью, сверкающая ткань дорожного кафтана была достаточно лёгкой и практичной, как нельзя лучше подходящей для столь мучительной погоды, поэтому Ибрагим не особо страдал из-за вынужденных неудобств, быстро привыкнув к ним, и теперь все его заботы целиком и полностью поглотила его молчаливая прелестная спутница, что неизменно шагала рядом с ним по вымощенной потрёпанным камнем дороге, неотрывно изучая асфальт под ногами блуждающим взглядом. После возвращения с пустынного пляжа за городской стеной Михримах Султан словно подменили: за то время, что они двигались обратно в сторону оживлённых переулков шумного Стамбула, ушедшая глубоко в себя госпожа не проронила ни слова и постоянно смотрела туманными глазами в землю, будто бесследно испарился под жарким солнцем её прежний неудержимый интерес изучить как можно больше мест и построек родного города. Стараясь проявить должное уважение к непонятной перемене в настроении девушки, Ибрагим не осмеливался нарушить нестройный поток её запутанных мыслей попыткой разрядить возникшее между ними напряжение непринуждённым разговором и просто так же молча шёл подле неё, лишь иногда бросая на неё встревоженные взгляды. Аккуратное выразительное лицо Михримах скрывали широкие края чёрного капюшона, так что визирю не довелось распознать на нём хоть какие-то чувства, но щекотливый страх ненароком пробудить в госпоже вспышку гнева пересилил почти непреодолимое желание немедленно утешить её: что-то наподобие внутреннего голоса настойчиво подсказывало Ибрагиму, что лучше ему проявить терпение и дождаться, когда девушка захочет сама обо всём рассказать. Как трудно, как пытливо дались ему эти бесконечные ожидания! Мгновения текли одно за другим, городские зеваки мелькали между ними, не глядя в их сторону, тесные ряды торговых прилавков манили к себе исключительным многообразием собранных под их пёстрыми навесами товаров, однако отгороженная от внешнего мира Михримах точно не замечала всех этих необычных вещей, на которые она так мечтала посмотреть перед уходом из дворца. И чувствующий беспомощное стеснение перед этим странным равнодушием Ибрагим всё никак не решался вновь завладеть драгоценным вниманием молодой госпожи, чтобы хоть как-то отвлечь её от тяжкого бремени удручённых мыслей, а между тем дочь султана продолжала преодолевать один людный квартал за другим во власти нерушимого безмолвия, даже как будто позабыв, что рядом с ней по-прежнему находится её верный провожатый, готовый исполнить любое её желание.       «Ну давай, оглянись вокруг! — беззвучно молился про себя охваченный стальным отчаянием Ибрагим, не сводя с поникших плечей Михримах затаённого взгляда, полного робкой надежды. — Сколько здесь всего необычного и роскошного! Попроси что-нибудь, только пожелай, я весь мир готов положить к твоим ногам, моя луноликая госпожа! Только не печалься, не склоняй свою гордую голову, не смотри на меня своими прекрасными глазами, полными неизгладимой тоски!»       Словно ниспосланный свыше божественный знак, ноздрей Ибрагима невесомо коснулся терпкий сладостный аромат, донесённый до него тёплым ветром откуда-то слева, и в смешении нескольких запахов он вскоре распознал мускусный вкус жареного миндаля, тягучее благовоние вязкого фруктового желе и самое слабое присутствие пышной сахарной пудры. Обернувшись на пленительный зов столь соблазнительного аромата, Ибрагим тут же обнаружил его источник — его выискивающий взор наткнулся на небольшой, окутанный серыми тканями ларёк, на прилавке которого красовался разного сорта лукум, так и влекущий к себе неискушённых гурманов своей яркой кислотной окраской и умилительно маленькими, аккуратными разрезами в форме квадратиков. Неожиданная мысль как раз вовремя посетила голову осенённого Ибрагима, и он поспешно оглянулся на чуть ушедшую вперёд Михримах, которую, казалось, нисколько не насторожило внезапное исчезновение её спутника, и вонзил в её осанистую спину, окутанную чёрным бархатным плащом, беззастенчиво требовательный взгляд. Незабвенный запах традиционной восточной сладости уже начал борьбу с его хвалёным самообладанием, так что немалых усилий главному визирю стоило проявить последнее терпение, перед тем как честь и долг позволят ему сдаться на милость одной из его тайных слабостей.       — Госпожа! — настолько тихо, насколько позволяло ему разделившее их расстояние, позвал Ибрагим, всей душой уповая на то, что проходящие мимо него жители слишком заняты, чтобы обращать внимание на столь говорящее броское слово. — Госпожа, постойте!       Гораздо быстрее, чем рассчитывал Ибрагим, его слова достигли цели: Михримах резко застыла на месте, не успев отойти от своего спутника дальше, чем на десяток шагов, и затем плавно обернулась на него, с каким-то мнимым ожиданием уставившись прямо ему в глаза своим льдистым изучающим взглядом. Впрочем, это не свойственное монаршим особам выражение потаённой надежды Ибрагим принял за результат причудливой игры слепящего света с умирающей тенью, потому что слишком стремительно оно сменилось более настойчивым воплощением немого вопроса, сразу напомнив визирю знакомую ему дерзкую госпожу, умевшую быть требовательной и упрямой в самые подходящие моменты. Успокоив её растущее смятение одним лишь мягким взглядом, Ибрагим коротким кивком подозвал её к себе, и немало озадаченная этим молчаливым жестом Михримах послушно приблизилась к нему, уже не опуская роскошно голубых, обжигающих глаз.       — В чём дело, паша? — на удивление невозмутимо осведомилась она, продолжая пристально исследовать лицо Ибрагима, и это даже было ему приятно после того, как всё последнее время они ни разу не взглянули друг на друга.       — В этой лавке продают лучший лукум во всей империи, — с долей наигранной хвастливости заявил визирь, лукаво прищурившись, и кивнул в сторону не приметного с виду прилавка, пестревшего разнообразием восточного десерта. — Не желаете попробовать? Не пожалеете, даю слово.       — Ну, если Вы ручаетесь, — нерешительно протянула Михримах, задумчиво склонив голову к изящному плечу, и с боязливой радостью Ибрагим заметил, что её потерянный томный взгляд приобрёл присущий ему пышный оттенок хитрой игривости, словно именно его слов ей не хватало, чтобы избавиться от мрачного настроения. Оттенённое лицо её прояснилось на глазах, согревая сердце Ибрагима возвращением в его тонкие черты нетронутой детской невинности. — Пойдём, паша. Вместе попробуем этот Ваш лучший лукум.       Вне себя от затопившего его счастья, приободрённый визирь бережно подвёл госпожу к крайнему ларьку, ныряя в складки плотной искусственной тени, и уступил ей очередь съесть первый кусочек, предложив начать с орехового лукума из лепестков роз, щедро присыпанного сахарной пудрой. С некоторой неуверенностью Михримах послушно взяла двумя пальцами пряно пахнущее лакомство и с утончённостью настоящей госпожи чуть-чуть надкусила, тщательно смакуя во рту тающее желе, чтобы до мелочи распробовать весь его ни с чем не сравнимый вкус. По тому, как удовлетворённо зажглись глаза девушки, Ибрагим безошибочно определил, что она осталась в восторге от угощения, и после того как Михримах расправилась с первым лукумом, охарактеризовав его довольно экзотическим и немного терпким, визирь посоветовал ей оценить абрикосовый сорт, украшенный посыпкой из кунжута, один из его самых любимых. И здесь он не прогадал: госпоже эта сладость понравилась даже больше, чем первая, так что вскоре во всём ларьке не осталось ни одного вида лукума, который бы не захотела попробовать вошедшая во вкус девушка. По окончании дегустации Ибрагим рассчитался с добрым продавцом, который не отказал Михримах в намерении испробовать все имеющиеся у него разновидности лакомства, и, уходя из съестной лавки, невероятно довольная госпожа пожалела лишь о том, что не могла взять немного с собой во дворец во избежание возможных подозрений.       Заметно повеселевшая девушка в сопровождении не менее счастливого Ибрагима согласилась продолжить прогулку по городу, и с невыразимым облегчением главный визирь приметил, что к ней вернулось её прежнее неутолимое любопытство — круглые от изумления глаза лихорадочно бегали по всем улицам, опасаясь пропустить нечто захватывающее, а звенящий от по-детски беззаботного смеха голос то и дело с неподдельным восхищением подмечал любые удивительные вещи, невольно заражая Ибрагима своим беспричинным весельем. Несказанно обрадовавшись тому, что госпожа наконец оправилась после ситуации на берегу, он с прежним неугасаемым энтузиазмом показывал ей всё, что вызывало у неё интерес, легко соглашался рассмотреть что-то поближе, если таково было её желание, и от души смеялся вместе с ней, когда она отпускала одну за другой меткие шутливые фразы касательно абсолютно всего, что попадалось ей на глаза. Так, беспечно обсуждая между собой впечатления от очередного встретившегося им на пути прилавка, исподтишка наблюдая за степенным течением однообразной жизни обычных жителей, они продолжали свою неторопливую увлекательную прогулку, углубляясь всё дальше в многочисленные лабиринты городских улиц и не оглядываясь на то, что оставляли позади, и ни разу за минувшие часы Ибрагима не посетила досадная мысль о возвращении в Топкапы, хотя они ходили по Стамбулу уже достаточно долго, чтобы их отсутствие во дворце оказалось замеченным. Пылающее далёким огненным глазом солнце лениво катилось по безоблачному небу, минуя самый пик чистого горизонта, и по извечному движению дневного светила к окраине небесной границы Ибрагим с растущим огорчением определил, что время убежало уже дальше полудня и вот-вот непроходимые толпы начнут редеть, поскольку многих нестерпимая душная жара загоняла в дома. Совсем не желая разочаровывать Михримах необходимостью прервать прогулку, визирь всё оттягивал момент истины, словно ожидая, что с минуты на минуту произойдёт нечто такое, что задержит их в городе вдвоём хотя бы ещё на какие-то пару мгновений. Однако безжалостное время, будто глумливо насмехаясь над его наивными надеждами, и не думало сбавлять свой стремительный темп, бесстыдно растаптывая несбыточные грёзы, так что спустя ещё несколько упругих ударов собственного возмущённого сердце Ибрагим вынуждено признал, что и дальше закрывать глаза на неизбежное у него не получится.       — Госпожа, — точно глотая раздирающий горло терновый шип, обратился он к Михримах, останавливаясь, но, повернувшись туда, где должна была находиться девушка, он внезапно осознал, что она пропала: рядом с его плечом зияла пугающая пустота, заменившая собой стройный женственный стан молодой госпожи. Давясь неуправляемой паникой, Ибрагим суетливо огляделся и едва не лишился чувств от облегчения, заметив дочь султана в нескольких шагах позади себя.       Уже знакомое ему отсутствующее выражение завладело ясными глазами Михримах, неподвижно приросшей к каменному асфальту, её затуманенное необъяснимым потрясением лицо обратилось куда-то в сторону сплошной вереницы городских домов, словно там она увидела нечто фантастическое или даже страшное и теперь никак не могла справиться с мертвенным оцепенением. Приглядевшись повнимательнее, Ибрагим несколько успокоился, когда понял, что девушка вовсе не напугана: в её взгляде не таилось ни намёка на страх, скорее, в нём приютилась несмелая радость, смешанная с решительным неверием и оттого больше напоминающая глубинную растерянность. В пару широких шагов озадаченный визирь вернулся к Михримах и, проследив за её немигающим взором, отыскал-таки причину её замешательства — прямо напротив них, между двумя высокими зданиями, теснилась тусклая витрина очередного ларька, на этот раз устроенного в помещении, и вконец обескураженный Ибрагим продолжал мысленно недоумевать, что могло привлечь внимание госпожи в этой бедной маленькой лавке, внешне вряд ли способной привлечь покупателей. Но затем в начищенное стекло витрины как по чьей-то задумке ударил меткий луч отражённого от него солнца, и в тот же миг весь прилавок вдруг ослепительно засверкал множеством красочных бликов, от рубиново-алых до нежно-сиреневых, словно вся стеклянная стена была усыпана мелкими блёстками. Потеряв дар речи от искреннего восхищения, Ибрагим вместе с Михримах подошёл ближе, даже неосознанно затаив дыхание в присутствии подобного чуда, и их одинаково зачарованным взглядам предстали выставленные за витриной украшения, выполненные из всевозможных драгоценных камней, более богатое разнообразие которых можно было увидеть разве что во дворце самого султана. Казалось, в этом ларьке хранилось всё: за стеклом кокетливо подмигивали разного размера роскошные серьги, заманчиво сияли прелестные утончённые ожерелья и колье, в бархатных коробочках аккуратно лежали крупные перстни самых искусных форм и с особым мастерством собранные браслеты, беззастенчиво выставив напоказ все соблазнительные прелести своих умело огранённых камней. Большего Ибрагиму не потребовалось, чтобы осознать, почему это внешне не привлекательное место произвело на Михримах столь сильное впечатление, и он наградил всё ещё пребывающую в неком трансе госпожу понимающей улыбкой.       — Вам нравятся эти украшения, госпожа? — участливо поинтересовался визирь, покосившись на неё мягким взглядом.       — Это он, Ибрагим, — вместо ожидаемого ответа пролепетала потрясённая девушка, не сводя с блистающей разноцветными бликами витрины чуть ли не жадного взгляда, и всё смотрела с особенной внимательностью куда-то в определённое место, которое её заинтригованный спутник пока не сумел разглядеть. — Смотрите, вон там. Вы видите это?       — Вижу что? — не понял Ибрагим, продолжая до рези в глазах вглядываться в пространство по ту сторону стекла, и собственная недальновидность начала раздражать его куда больше, чем таинственная вещь, которая упрямо от него пряталась.       — Изумрудный браслет! — с оттенком некой благоговейной восторженности в пониженном голосе выдохнула Михримах и подняла руку, указав ею в направлении своего взгляда. — Это действительно он! Мы нашли его! Разве не чудо?       Жест госпожи наконец помог Ибрагиму зацепиться глазами за то самое венецианское украшение, о котором юная дочь султана мечтала с тех пор, как увидела такое на руке своей матери. Выполненный из тщательно обработанных изумрудных камней, браслет выглядел по истине роскошно, красиво и гордо: его гибкая оправа, отлитая из начищенного зеркального серебра, складывалась мелкими звеньями в тонкую, замкнутую на замочек цепь, по всему кругу свисали на коротких ответвлениях крупные изумруды, выточенные в форме рельефных капель, и сама серебристая цепочка иногда прерывалась вставленными в неё камнями, более маленькими и круглыми, окантованными очаровательными коронками из миниатюрных кристаллов. Необыкновенное изящество увиденного украшения до глубины души поразило очарованного Ибрагима, и ему сразу стало понятно, почему этот браслет так запал в память впечатлительной Михримах — он действительно того стоил. Как и предполагал визирь, в Стамбуле нашлось место, способное исполнить детскую мечту госпожи, так что теперь, когда шанс этот оказался так близок, он не собирался отступать на полпути.       — Должен признать, у Вас невероятно тонкий вкус, госпожа, прямо как у Вашего отца, — ласково заметил Ибрагим, и расширенные от восхищения глаза Михримах при этих словах восторженно заблестели. — Этот браслет придаст больше гордости и величия Вашему безупречному образу.       — Паша Хазретлери!       Грубоватый надломленный голос, неожиданно прозвучавший за спиной Ибрагима, почудился ему мучительно знакомым, и от внезапного трепета в замершем от ожидания сердце он даже не успел испугаться и стремительно обернулся на звучание своего статуса, инстинктивно шагая в сторону явно растерянной Михримах и смело загораживая её своим телом. Каждой приведённой в тонус мышцей крепкой спины он ощутил сзади колкие импульсы настороженного напряжения, исходившие от госпожи, однако не смеющая прямо демонстрировать своего страха девушка не сдвинулась с места и лишь плотнее приблизилась к своему защитнику, так что тот поймал вытянутым позвоночником её ублажающее женское тепло вместе с еле уловимыми струями её бережливого дыхания. Но, как выяснилось, боевая готовность Ибрагима, уже протянувшего руку к спрятанному за широким поясом кинжалу, оказалась преждевременной: увидев перед собой знакомое смуглое лицо бывалого моряка с чёткими суровыми чертами, густо заросшее чёрной щетиной, главный визирь тут же расслабился и вместо того, чтобы сомкнуть пальцы на рельефном эфесе изогнутого кинжала, приложил ладонь к груди напротив сердца в выражении сдержанного почтения.       — Приветствую, Ирмак реис, — вежливо кивнул работорговцу Ибрагим, дождавшись, когда тот повторит его почтительный жест, и только после этого опустил руку, заложив её за спину. — Ну и напугал же ты меня своим криком. Смотри, как бы никто не услышал.       — Простите, если я не вовремя, паша, — виновато склонил вихрастую голову капитан и затем поднял на него затемнённый неясным беспокойством взгляд своих серых глаз, как будто ставших ещё мрачнее от поселившейся в них тревоги. — У меня крайне срочная новость, я должен немедленно сообщить Вам, иначе станет поздно.       — Что за новость? — насторожился Ибрагим, усилием воли заглушая предательский мерзкий холодок в груди, что беспрепятственно разлился внутри него подобно липкой смоле, стесняя ему дыхание. Увидев, что моряк медлит, он строго повысил голос, нетерпеливо прикрикнув: — Говори же, реис!       Затянутые грозовыми тучами глаза Ирмака переметнулись с лица главного визиря ему за спину, полыхнув выразительным огоньком вежливого недовольства, и Ибрагим едва не завыл в голос от досады, когда осознал, что причина нежелания капитана делиться с ним информацией крылась в присутствии Михримах, которая уже пришла в себя после появления незнакомца и теперь с демонстративным, почти надменным любопытством изучала крепкое телосложение моряка из-за плеча паши, не торопясь, тем не менее, покинуть своё укрытие. Момент для первого знакомства оказался самым неподходящим, но Ибрагим никак не мог приказать госпоже подождать его в сторонке, поскольку как дочь самого повелителя она имела полное право интересоваться делами своих подданных. Предупреждающим взглядом он призвал Ирмака к сдержанности, после чего отошёл в сторону, открывая ему вид на облачённую в чёрный плащ девушку.       — Это Михримах Султан, дочь нашего повелителя, — представил визирь госпожу, плавно указав на неё рукой, и горящий до того непримиримой враждебностью твёрдый взор Ирмака чуть смягчился, вновь окрасившись скупым оттенком неоспоримого почтения. — При ней ты можешь говорить свободно.       — Капитан Ирмак реис к Вашим услугам, госпожа, — вмешался работорговец, прежде чем Ибрагим успел представить его, и медленно согнул шею в вежливом поклоне, провожаемый её выразительным взглядом. — Большая честь познакомиться с Вами. Передаю Вам и Вашему отцу моё глубочайшее почтение.       — Благодарю Вас, реис-эфенди, — с достоинством ответила Михримах несколько прохладным тоном, но глаза её смотрели с куда большей теплотой, говоря о том, что внешне отталкивающему моряку всё-таки удалось чем-то тронуть её замкнутое сердце. — Мне тоже очень приятно.       Прежнее недоверие скоро совсем испарилось из подёрнутых неприступным льдом голубых глаз госпожи, так как обладающий довольно вызывающей внешностью моряк, с виду неотёсанный и грубый, отнюдь не представлял для них угрозы и знал цену своей незапятнанной чести, никогда не опускаясь до дерзости в адрес монаршим особам. Прошлую их встречу Ибрагим предпочёл бы не брать в счёт, поскольку тогда Ирмак просто не поверил в его слова о том, что с ним желает познакомиться сам повелитель, зато теперь, при встрече с султанской дочерью, он проявил себя с лучшей стороны и наверняка сумел завоевать скромную симпатию Михримах своими безупречными манерами. Убедившись, что моряк и госпожа больше не питают друг у другу ограничивающих предубеждений, главный визирь развернулся к Ирмаку и выжидающе смерил его требовательным взглядом, властно вздёрнув голову.       — Итак, говори, капитан, — сурово повелел он работорговцу, несколько сократив расстояние между ними, и из осторожности понизил голос, опасаясь посторонних ушей. Словно сотканная из тумана тень, Михримах неслышно подошла ближе, чтобы слышать каждое слово, но он не стал препятствовать ей, не упуская лишнего случая показать ей своё доверие. — Что за новость у тебя?       — Я со своей командой вышел этой ночью в море на арендованном судне, паша, — пустился в объяснения Ирмак, подстроившись под приниженный тон Ибрагима, но хриплый голос его звучал так заговорщицки и таинственно, что визирю невольно стало не по себе. — Началось всё хорошо, но потом мы заметили вдали посторонний корабль и решили послать сигнальную ракету, чтобы посмотреть, чьё оно. И что Вы думаете? Наши незваные гости снова заявили о себе, причём на этот раз мы даже из гавани не успели выйти, как заметили их! Наш сигнал их спугнул, и они сразу уплыли прочь, мы за ними гнаться не стали. Я решил, что лучше доложу обо всём Вам, как только увижу Вас в городе.       — Ты всё сделал верно, капитан, — одобрительно качнул головой Ибрагим и поощрительно хлопнул моряка по его мощному плечу. Мысли его уже неотступно затягивала опасная пелена растущей ярости, ненасытная дерзость этих разбойников всё больше сердила его, и с окрепшей ясностью он понял, что пора принимать меры. — Я немедленно доложу обо всём повелителю. Жди от меня вестей.       — Если Вам потребуется помощь, я и мои храбрецы к Вашим услугам, паша Хазретлери, — коротко отчеканил Ирмак непоколебимым тоном заправского солдата и, не дождавшись ответных слов прощания, коротко поклонился сначала Ибрагиму, а затем Михримах, после чего сорвался с места и тут же затерялся в пёстрой толпе прохожих.       Проводив ловкого моряка долгим задумчивым взглядом, Ибрагим посмотрел на стоявшую рядом госпожу, чьё помрачневшее от каких-то глубоких размышлений лицо некоторое время ничего не выражало, объятое изолирующей паутиной странного смятения. Когда же вернувшаяся в реальность девушка наконец подняла голову, отвечая на терпеливый взгляд визиря, в проницательных глазах её он с облегчением прочёл желанное понимание, лишь чуть тронутое сдерживаемым волнением, и её молчаливая поддержка сильнее всяких слов успокоила его шальное сердце, что словно заведённое металось по всей груди, болезненно пульсируя в рёбрах. Яснее, чем когда-либо, Ибрагим почувствовал неумолимое течение времени сквозь его пальцы, ощутил всю неотвратимую опасность даже малейшей медлительности, но ничто так не напрягало его, как непредсказуемая реакция со стороны Михримах, которую ему меньше всего хотелось впутывать в эти дела. Однако юная госпожа снова приятно удивила его: казалось, Ибрагиму не нужно было ничего ей объяснять, в её бесконечно доверительном взгляде выражалась та мрачная решимость, какая бывает лишь у тех, кто действительно всё осознал и готов сделать всё, что от него требуется. Так что вместо слов благодарности главный визирь ответил дочери султана беззаветно признательным взором, и, когда он без всяких слов сорвался с места, держа путь обратно во дворец, она беспрекословно устремилась следом, всю дорогу идя с ним бок о бок и подгоняя его взвинченное существо торопливым звуком своих летящих шагов.

***

      Разукрашенные голубыми мозаичными орнаментами стены причудливо мелькали со всех сторон, смешивая в себе белые и светло-синие краски, но лишь при особо детальном рассмотрении представлялось возможным разгадать этот витиеватый рисунок, где-то убегающий зигзагообразными волнами, а где-то складывающийся в цветочные бутоны. Строго вписанные в столь искусно созданную ненапряжную обстановку мраморные арки, расчерченные бледными сероватыми полосами, возвышались в каждом из двух дальних углов просторного зала, придавая ему сдержанной точёности и безмолвного величия. Высокие стены, протянувшись к самому потолку, помимо сине-белой, приятной глазу неброской росписи, были покрыты тусклой охрой, и также на них красовался едва заметный узор пышных распустившихся цветов, нанесённый в определённой, ревностно соблюдённой последовательности. Пожалуй, из всего этого в меру скромного убранства особенно выделялся встроенный в одну из стен купол изумрудного камина в позолоченной окантовке, под всеобщий стиль запятнанный голубым орнаментом, однако в этот раз внутри аккуратно покоились нетронутые потухшие дрова, поскольку в сезон такой адской жары никто из присутствующих не нуждался в подогреве живого огня. С далёкого потолка свисал огромный золотой шар, покрытый мелкими блестящими вкраплениями, и вниз от него струилась маленькая кисть идеально обрезанной бахромы, которая под определённым углом отдалённо напоминала подровненный обрубок конского хвоста. Устоявшаяся внутри изысканно убранного зала необъяснимая атмосфера довольно трудно поддавалась какому-либо описанию, и любой, кому довелось бы хоть раз попасть в эту окутанную тайнами обитель, вряд ли сумел бы доступно пересказать все одолевающие его возвышенные чувства. Такова была загадочная особенность этого места: даже в пору беспощадного зноя здесь иногда царил мертвенный холод, внедряя непрошенную смуту в рассудительные умы обосновавшихся в нём живых существ, всего за несколько часов можно было почувствовать колкую близость назревающей бури, упругое напряжение, как перед душной грозой, леденящий душу страх, постыдный и редко поддающийся контролю, или же дрожащее в самом сердце неукротимое беспокойство, которое лишало воли и смелости, делая избранную жертву излишне покорной и до низости беспомощной. Только по прошествии многих подобных пыток, состоящих из мучительной борьбы с самим собой и собственной слабостью, получалось вскоре обуздать бушующие внутри противоречия, обозначить должные границы во избежание ненужных сомнений и научиться с почтительным достоинством выдерживать внезапные хитрые атаки со стороны, всегда представляющие из себя своего рода проверки на верность или смекалку. В пределах этих стен, не терпящих колебаний, промахов и вражды, ограждённых от всего прочего мира глухим куполом расчётливой политики, приходилось на время забывать себя в угоду независимой справедливости, подавляя в себе совестливый голос пленённого безрассудными желаниями сердца, придерживаясь стальных заповедей единого закона, и именно от столь необходимой способности моментально перевоплощаться зависел неоспоримый успех в дипломатической борьбе.       Считаясь одним из лучших полководцев Османской армии, Ибрагим довольно быстро привык с безупречной незаметностью примерять на себя соответствующие роли в зависимости от того, что ему предстояло делать — подчиняться чужим приказам или же приказывать самому. Как опытный сераскер султанского войска, он имел неоспоримое право диктовать священную волю повелителя не только обычным солдатам, но и другим визирям, и только лишь во время похода, возглавляя армию по поручению самого государя, он чувствовал этот опьяняющий прилив безграничной власти, осознание собственного превосходства над другими порой опасно кружило ему голову, а соблазнительное распоряжение по своему усмотрению жизнями своих подчинённых внушало ему ненужную смелость, нередко начинающую граничить с настоящим безрассудством. Но по прошествии многих лет, в течение которых Ибрагим непоколебимо занимал все заслуженные им посты, он научился усмирять внутри себя столь презренное и низкое чувство, называемое гордыней, осознал, что даже самая всемогущая власть имеет предел, и ему гораздо легче теперь давалось принятие судьбоносных решений, перед которыми раньше он испытывал панический страх совершить непоправимую ошибку. А если и случалось, что греховные порывы брали над ним верх, отравляя рассудок смертельным дурманом, Ибрагим немедленно уединялся в своём личном уголке, намеренно и без всякой жалости избавлял себя от богатого одеяния и роскошных драгоценностей и долго, беспрестанно молился, зачитывая шёпотом одну за другой очищающие мантры до тех пор, пока губительное мерзкое чувство не угасало в нём, вновь позволяя ему свободно дышать. Об этом тайном ритуале не знал никто, даже Сулейман, хотя иногда Ибрагима не покидало стойкое убеждение, что повелитель мог когда-нибудь незаметно подглядывать за ним и с присущей ему требовательностью наблюдать, как его визирь сдержанно выполняет давно заученные движения традиционной молитвы, добиваясь милостивого прощения Аллаха за его тяжкий порок. Несмотря на столь явный изъян, никто не сумел бы упрекнуть Ибрагима в недостатке отваги или преданности, никто не смел сомневаться в его врождённых стратегических способностях и умении вести за собой людей, что лишний раз доказывало его жизненное призвание — быть лидером. Мучительная тоска овладевала смелым существом Ибрагима, когда его страждущее стремление долго не находило себе применения, и тогда привычная безукоризненная служба своему повелителю казалась ему непосильным и сковывающим бременем, словно нарочно запирающим под замком все его главные преимущества.       Неизменно почётное место прямо рядом с троном султана принадлежало ему, а уже за ним, держа строгий ровный ряд, выстроились остальные визири по значимости занимаемой ими должности. По правое плечо Ибрагима застыл как всегда излишне суровый и задумчивый Айяс паша, облачённый в неприметный серый кафтан и тёмно-синюю лёгкую накидку, традиционная высокая белая шапка второго визиря, надвинутая ему на лоб, придавала его лицу ещё большую хмурую серьёзность, и без того усугублённую густыми, сведёнными к переносице бровями. С некоторым снисхождением покосившись на товарища, Ибрагим не смог сдержать мимолётную безобидно-насмешливую улыбку при виде его явного напряжения, и внезапно ему нестерпимо захотелось нарушить всеобщее выжидающее молчание какой-нибудь непринуждённой шуткой, чтобы хоть немного разрядить отчуждённую обстановку между членами Совета. Но всё же он так и не набрался решимости заговорить спустя такое длительное время истончившегося безмолвия и с немалой досадой отвернулся от закрытой двери зала, переметнув потаённо тоскливый взгляд на роскошное место султана, которое по-прежнему ещё пустовало. Представляя из себя широкий диван с ало-золотым богатым навесом, установленным на коричневых балдахинах, оно с безупречной аккуратностью накрывалось чёрным узорчатым покрывалом и снабжалось несколькими бархатными подушками, которые, впрочем, скорее служили для украшения интерьера, нежели для создания дополнительных удобств. Сейчас, пустой и даже нисколько не примятый, мягкий трон завораживал Ибрагима своей ненарушенной девственностью, но куда больше ему нравилось украдкой любоваться им, когда его по праву занимал законный Османский султан, поистине великолепный в любом своём воплощении, необычайно сосредоточенный и твёрдый в пору решения неотложных проблем. Только ради этого Ибрагим уже был готов посещать Советы — ради того, чтобы вновь и вновь в приступе тихого восхищения изучать величественный образ своего справедливого повелителя.       Аллах словно услышал молитвы Великого визиря: стоило ему в очередной раз мысленно спросить себя, куда же запропастился государь, как заветные двери с характерным стрекотом распахнулись, запуская внутрь глашатая с позолоченным жезлом, при виде которого все присутствующие, до того относительно расслабленные, мгновенно приосанились, торопливо поправили свои парадные кафтаны и одновременно уставились жадными взглядами на дверной проём в ожидании появления главного гостя. Ещё до того, как громогласный слуга предупредил о пришествии повелителя, Ибрагим успел краем глаза зацепиться за решётчатое полукруглое окно за своей спиной, что выходило прямиком в просторную приёмную, и мельком увидеть скользнувшую по тёмным мраморным стенам длинную статную тень, безошибочно принадлежащую тому, кто невольно стал причиной всеобщего трепетного волнения. Объятое необузданным томлением сердце беспомощно подпрыгнуло в груди и с удвоенной силой задрожало, оглушительно и гулко, когда глашатай, сделав глубокий вдох, звонко объявил, сопроводив свой клич одним торжественным ударом жезла по деревянному полу:       — Султан Сулейман Хан Хазретлери!       Пригладив ладонями и без того идеально расправленную ткань кафтана, Ибрагим отточено принял должную позу, выражающую немую покорность и беспрекословное подчинение — сложенные перед собой руки, ровная осанка, с достоинством расправленные плечи и лёгкий наклон головы, удерживающий подчинённых от непозволительного желания проводить повелителя взглядом. Вот отполированного дерева, каким был вымощен весь зал, коснулся первый отрывистый звук чужих взвешенных шагов, а потом равномерная, приятная слуху вкрадчивая дробь каблуков наполнила благоговейную тишину, неумолимо приближаясь к ровному строю неподвижно застывших визирей, и, повинуясь какому-то общему бессознательному предчувствию, Ибрагим вместе со всеми углубился в долгий поклон, приветствуя вошедшего султана. Не смея выпрямиться без позволения, главный визирь только осторожно скосил глаза на бежевый пушистый ковёр под ногами, смягчивший сдержанную поступь монарха, однако, к собственному мимолётному разочарованию, увидел только чёрные лакированные сапоги, что как будто немного замедлились возле него и вскоре совсем остановились, так близко, что Ибрагим мог с дотошной точностью разглядеть все поселившиеся на глянцевой поверхности обуви световые блики. Его согнутую в прилежном поклоне шею беззастенчиво пронзил покровительственный, брошенный свысока и с тонкой небрежностью взгляд, от которого кожа от затылка до самого позвоночника покрылась цепким ознобом, обречённо сковывая железными цепями все мышцы подтянутого тела. Как бы ни велико было обманчивое искушение откликнуться на мнимый призыв этих бесподобных глубоких глаз, Ибрагим с достоинством вытерпел первое маленькое испытание своего повелителя и не пошевелился, сохраняя прежнюю безупречную аккуратность своего поклона, за что чуть смягчившийся взор владыки мгновенно вознаградил его прошмыгнувшей на дне небесно-голубых омутов ловкой тенью благосклонной улыбки. Наконец, явно довольный своей маленькой невинной забавой, повелитель опустился на упругий трон, лишь слегка пошуршав плотной тканью богатого одеяния, и затем долгожданный плавный жест жилистой руки разрешил участникам Совета разогнуть спины и поднять головы в преддверии начала заседания.       Чёрный бархатный кафтан, наглухо застёгнутый на жёлтые пуговицы, в демонстративных подробностях струился по крепко сложенному рельефному стану Сулеймана, с поразительным совпадением выхватывая из его воинственного облика все самые привлекательные и утончённые черты, от неприкосновенной близости которых невиданная жажда наполняла безвольные существа презренных воздыхателей, не смеющих пренебречь независимостью этого живого великолепия. Наброшенная сверху такая же чёрная накидка, сплошь расшитая крупными золотыми узорами в виде причудливо искривлённых виноградных лоз, свободно разбросала длинный подол по мягкому трону за спиной повелителя, открывая вид на тяжёлый драгоценный пояс, что стягивал талию, идеально дополняя своим редким блеском изысканный облик султана. Отдельного внимания заслуживал его головной убор — высокий, белый, отделанный драгоценными камнями, он венчал голову монарха, словно корона; в центре красовалась крупная алмазная брошь с изумрудами и рубинами, от которой к округлым краям тянулись четыре серебряных цепочки, собранных из мелких изумрудных камней, а сверху зачаровывающая обилием драгоценностей брошь заканчивалась тремя пышными кисточками длинного рыжего меха. Ничуть не стыдясь охватившего его благоговейного восторга, Ибрагим страстно прощупывал глазами сверкающий гордостью и великолепием образ государя, втайне пытаясь подробно изучить абсолютно каждую изящную мелочь в его одеянии, так что лишь тогда, когда повелитель в властной манере вскинул мощный точёный подбородок, заросший густой бородой, главный визирь опомнился и с тихим терпением воззрился на его испещрённое морщинами непроницаемое лицо, всё ещё сохранившее в себе былую господскую красоту.       — Докладывай, Ибрагим паша, — бесстрастным утробным голосом заговорил Сулейман, не глядя на своего визиря, и принял свою привычную размашистую позу, уперевшись одной рукой в бедро, а вторую вытянув вперёд и свесив с колена. На его тонких расслабленных пальцах Ибрагим заметил крупные разноцветные перстни, скромно сверкающие в тусклом дневном сиянии разной формы камнями. — Сегодня ты говорил о важной новости, которую непременно нужно обсудить. Я слушаю.       — Повелитель, в городе я встретил Ирмак реиса, — начал рассказывать Ибрагим, не сводя с пугающе неподвижного лица султана предельно серьёзного взгляда. — Он сообщил мне, что разбойники, дерзко нападающие на наши суда, были замечены им и его матросами ночью в нашем проливе. Услышав об этом, я решил немедленно донести эту информацию до Вас. Вполне возможно, они ещё не успели далеко уплыть.       — Значит, наши незваные гости снова дали о себе знать, — с притворно спокойными нотами вкрадчивой задумчивости констатировал Сулейман и затем вдруг перевёл до того не уловимый взгляд на визиря, в упор посмотрев на него. — Что слышно от работорговцев? Были новые нападения?       — Насколько мне известно, ещё три нападения случилось на прошлой неделе, — превозмогая внутреннее недовольство, ответил Ибрагим, с трудом уговорив себя не отводить взор от невыносимо цепких голубых глаз, что с настораживающей невозмутимостью глядели на него из-под редкого полога чуть белёсых ресниц, медленно моргая. — Один корабль ограбили полностью, два других пострадали в меньшей степени и сохранили часть своего товара.       На пару пытливо безмолвных мгновений Сулейман погрузился в немые мрачные размышления, и его смотрящий куда-то сквозь Ибрагима остекленевший взгляд всё темнел и темнел, по мере того как неизвестные думы посещали его, никак не отражаясь на его каменном лице. Вскоре Ибрагим уже начал всерьёз тревожиться из-за столь длительного молчания султана, теряясь, что бы ему предпринять, чтобы как-то вернуть его интерес к заседанию, и в это время разящие импульсы затаённого недоумения со всех сторон атаковывали его напряжённое тело, ясно указывая на всеобщую растерянность в ряду других визирей. Никто из них не знал, стоит ли что-либо говорить, и потому все они пребывали в смятении, однако также неумолима была сила их настойчивой требовательности, с которой они без всяких слов почти молили Ибрагима избавить их от этого мучения с помощью каких-нибудь ни к чему не призывающих речей. Но, прежде чем главный визирь приготовился сдаться на милость обескураженным товарищам, лихорадочно подбирая в голове подходящие слова, Сулейман внезапно порывисто поднялся со своего места, спрятав руки за безукоризненно ровной спиной, и сделал широкий шаг прямо к Ибрагиму, оказавшись напротив него. Несколько ошарашенный подобным неожиданным действием со стороны повелителя визирь лишь удивлённо округлил глаза, бегло скользнув смешанным взглядом по мощным покатым плечам и суровому лицу султана, чьи чёткие гладкие черты задервенели, тронутые первыми вспышками растущего гнева.       — К сегодняшнему Совету преступники должны были быть пойманы, — пугающе ровным голосом протянул Сулейман, словно нарочно смакуя на губах каждое тяжёлое слово, и неприкрытый лёд, прозвучавший в его безжизненной интонации, заставил сердце Ибрагима обречённо пропустить удар. — Итак, где же они?       — Они пока на свободе, — честно сознался визирь, с усилием выдавив из себя эту постыдную правду, и всё-таки отвёл приправленные предательским замешательством глаза, не выдержав испытующего взгляда своего повелителя, который точно увесистая глыба давил его к земле, заставляя приниженно горбить плечи. — Однако это ненадолго, уверяю Вас. Теперь, когда они по глупости решили заплыть так далеко на нашу территорию, им не избежать правосудия. Скоро они будут схвачены, государь.       — Не скоро, а немедленно, Ибрагим, — требовательно возвысил голос Сулейман, сощурив горящие тихой яростью глаза, и каждый резкий звук его бархатного голоса безжалостно обрушивался на Ибрагима подобно режущему лезвию грубого ножа, вызывая в нём внутреннюю дрожь. — В моих водах уже который месяц хозяйничают подлые грабители, а вы до сих пор ничего с этим не сделали! Довольно я ждал, теперь я лично займусь этим делом.       Не найдя достойных слов, чтобы возразить, Ибрагим покорно прикрыл глаза в знак повиновения, так и не рискнув поднять на Сулеймана беспомощно отчаянный взгляд, хотя твёрдое решение государя вмешаться в дело, разбирательство которого изначально он поручил своему главному визирю, неприятно задело гордость паши, и в его уязвлённом самолюбии неотступно зрело унизительное ощущение, будто его только что прилюдно опозорили, на глазах у других чиновников. Несмотря на более чем ясное понимание необходимости и правильности этого решения, Ибрагим никак не мог смириться с тем, что его так просто сбросили со счетов, даже не позволив ему завершить почти законченное дело, и вновь омерзительное, внушающее первобытный ужас чувство отдалённого одиночества ледяными когтями стиснуло ему грудь, препятствуя дыханию. Значит ли это, что Сулейман продолжает сомневаться в его былой верности и поэтому хочет лично контролировать действия своих подданных? Неужели страх Ибрагима всё-таки обоснован, и они с повелителем больше не так близки, как раньше?       — Ибрагим паша, — вывел его из потёмок безутешных терзаний решительный голос Сулеймана, отступившего от него на шаг, и названный по имени визирь выжидающе приподнял голову, почувствовав слабый прилив спасительной надежды. — Возьми с собой Айяса пашу, и отправляйтесь в море. Пока эти негодяи здесь, нужно их задержать, я возлагаю на вас эту задачу. Идите прямо сейчас, в кратчайшие сроки жду от вас вестей.       — Как прикажете, повелитель, — в один голос отчеканили избранные визири, синхронно склоняя головы, провожаемые долгим тяжёлым взглядом султана, как всегда с особым вниманием проследившего за безупречными поклонами своих преданных слуг.       Выпрямившись, Ибрагим поднял на Сулеймана затянутый неизгладимой уверенностью взор, и на этот раз их взгляды на краткое время схлестнулись между собой, переплетаясь незримыми нитями чужих выражений и чувств. От природы обладая какой-то более притягательной силой, стальные, упруго натянутые струны небесных глаз повелителя тут же, дерзко и властно, оплели собой ослабевшие под столь настойчивой атакой нити безвольно покорившегося ему чужого орехового взгляда, бесстыдно и самоуправно зажали в плену их истончившиеся гибкие тела, словно желая немедленно впитать в себя их последние тающие силы. Непрошенная паника жарким огнём забурлила в груди сломленного этой жестокой игрой Ибрагима, но страшнее собственной беспомощности оказалось то, что он ни при каких усилиях не мог разорвать эту внезапно возникшую связь, не мог вырвать свой безнадёжно очарованный взор из этого плотоядного плена, уничтожающего и мучительного и при том дарящего странную божественную усладу. В эту минуту ему хотелось всего и сразу: немедленно сбежать прочь от чужого бестрепетного господства и добровольно подставить голову его покровительственной руке, прекратить эти безумные игры с огнём и застенчиво кружить рядом с ним, не боясь обжечься, выдержать воображаемый поединок до конца и сдаться, признавая чужое превосходство. Но что же ему всё-таки выбрать, Ибрагим не успел решить: так же внезапно, как невозмутимый зачинщик затеял эту причудливую забаву, он её и закончил, единажды прикрыв свои бездонные обворажительные глаза, так что, очнувшись от временного оцепенения, визирь снова смог моргать, и взгляд его вновь вернулся к нему. Милосердно выпуская на свободу своего вечного узника, чужой всевидящий взор словно бы говорил: «Живи, наслаждайся своей независимостью, ибо не далёк тот день, когда ты будешь принадлежать только мне. Сегодня я отпускаю тебя, но не забывай, что ты навсегда в моей власти». Но он и так никогда не забывал об этом. Не забывал с тех пор, как впервые посмотрел в эти проницательные ясные глаза.

***

Воспоминание, в котором две судьбы сплетаются в одну.

Весна 1512 года, Маниса.       Высокая живая стена тесно прильнувших друг к другу многовековых деревьев неподвижно окружала просторный участок пустынной земли, словно ревностно оберегающая кого-то необычайно важного граница, за пределы которой отныне могли ступить только избранные, обладающие достаточно стойким терпением, чтобы преодолеть хитро переплетённые между собой цепкие заросли. Здесь, под неусыпным наблюдением мощных старых дубов и стройных пахучих акаций, неторопливо осваивалась какая-то посторонняя, отличная от всех других жизнь, совершенно чужая в этом безмятежном, лишённом всякого пошлого притворства месте, но имеющая полное право распоряжаться всеми его скромными дарами, являясь их единственным покровителем. Никто до сих пор не смел нарушить степенное уединение некоего почётного гостя, что бестрепетно и со всеми удобствами обосновался на небольшом клочке голой земли, заросшей лишь короткой жёсткой весенней травой, которая издали напоминала бархатный изумрудный ковёр и податливо приминалась под ногами, сгибая к почве свои скошенные стебли. Мнительный рассвет за молодыми, ещё довольно редкими кронами только-только подкрался к краю незримого горизонта, омывая девственную гладь серо-голубого неба матовой молочной белизной, и вскоре первые бледные вкрапления розоватой нежности проступили сквозь эту туманную муть, возвещая о скором пробуждении щедрого солнца и окончательно изгоняя прочь последние отголоски отзвучавшей над дикой рощей луноликой ночи. Беспорядочного звёздного рисунка, наспех нанесённого на стремительно светлеющее полотно небосвода, уже не было видно, словно мелкая сверкающая роса мгновенно испарилась с появлением первого дышащего очаровательной невинностью света или просто плавным полётом спустилась на землю и нашла себе новое пристанище среди редкой молодой травы, оседая на её коротких стебельках выпуклыми каплями зеркальной влаги. Постепенно, с безупречной точностью следуя издревле заложенному естественному порядку, вся просторная поляна покрывалась стеклянной россыпью утренней росы, могучие деревья, медленно пробуждаясь, несмело раскачивались в такт бесшумной песне предрассветного ветра, разминая замёрзшие от долгой неподвижности страждущие листья, и боязливо, точно приноравливаясь, прикасался к выстуженной за ночь земле первый прозревший луч пока не видимого солнца. Казалось, ничем не стеснённая жизнь продолжала течь своим чередом, позволяя отследить вечно спешащее куда-то движение независимого времени, однако посетивший столь прелестные места гость имел в запасе достаточно терпения, чтобы дождаться того, ради чего он проделал весьма не маленький путь и в который раз был вынужден пойти на маленькие хитрости, опасаясь навлечь на себя неугодные подозрения.       Пёстрый навесной шатёр из алой шёлковой ткани, вышитой золотыми узорами, создавал идеальной глубины недвижимую тень, призванную со всей надёжностью защитить своего хозяина от бесцеремонных ласок набирающего силы солнца, но пока что в том не требовалось особой нужды: только что рождённые тихой зарёй лучи казались холодными и слабыми, и даже присутствовало некое наслаждение в том, чтобы позволять им ненавязчиво поглаживать расслабленное лицо, освежённое лёгким ветерком. Удобно расположившись на позолоченном троне посреди поляны, под тканевой крышей походного шатра, Сулейман вот уже несколько давно пролетевших мимо него мгновений блаженно отдыхал после продолжительной дороги, прикрыв свои светлые голубые глаза, и прежде мучивший его неприятный жар во всём изнурённом долгой ходьбой теле наконец отступил от него, сменившись млеющим ощущением желанной прохлады. Охотничий кафтан плотно прилегал к его взмокшему стану, стесняя кожу, наброшенный на опущенные плечи редкий пёстрый мех грел и без того охваченную горячим теплом верхнюю часть прильнувшего к спинке трона позвоночника, однако обуянный внутренним трепетным ожиданием шехзаде не находил в себе сил пошевелиться, постыдно боясь, что при малейшем неверном движении вся эта непорочная красота тенистого леса вдруг исчезнет вместе с незабвенным кротким образом того юноши, о котором он не переставая думал на протяжении всех прошедших трёх дней. Избегая лишний раз признаваться в этом даже самому себе, Сулейман бессознательно воскрешал в памяти его первую встречу с деревенским слугой из поместья, чья удивительно душевная игра на скрипке когда-то пленила его сердце во время охоты, оставив в нём неизгладимый след, поселив какое-то новое, до того не известное чувство тоскливого одиночества, от которого нестерпимо хотелось как можно скорее избавиться. И что-то вкрадчиво подсказывало Сулейману, что желанная возможность положить конец странным сомнениям крылась именно в этом юноше, в его бесконечно доверчивой и простой душе, в его живущем заветными мечтами вольном сердце, в брошенном чуть исподлобья робком взгляде, умиляющем своей детской незрелостью. Да, он умел быть одновременно скрытным и откровенным, свободным и в то же время словно бы навечно порабощённым чей-то чужой властью, а когда он наивно пытался утаить от всевидящего взора шехзаде бушующие в его потерянном неопытном существе непосильные чувства, сам того не ведая рассказывал о себе куда больше, чем если бы его опрометчивая раскрепощённость не знала предела. Ценящему рассудительную застенчивость своих подданных Сулейману нравилась эта очаровательная робость, говорящая о покладистом характере, и та излишне бережливая аккуратность на грани с помешанной дотошностью покоряла его привыкшее к идеальному порядку существо, находя ясное отражение в том, с какой предельной осторожностью молодой музыкант отвешивал перед наследником свой первый поклон, запомнившийся шехзаде какой-то особенной сдержанностью. Как бы ни смелы были его недосягаемые фантазии касательно этого юноши, он намеренно запрещал себе опускаться до откровенных мечтаний о том, как круто изменится его однообразная и обременённая жизнь в Сарухане, если рядом с ним окажется такой верный и исполнительный соратник. Вдруг молодой грек из Парги вовсе не захочет уходить во дворец шехзаде и предпочтёт остаться в своём поместье? Уж лучше не тешить себя напрасными надеждами, чем потом испытать досадное разочарование.       Сегодня глубоко тронутый гостеприимной заботой местных помещиков Сулейман из всех предложенных ему угощений ограничился лишь собранными на ближайшем огороде яблоками, так что справа от него на серебряном столике возвышалась целая широкая миска, с горой заполненная румяными фруктами. За время ожидания он успел попробовать один плод и остался в полном удовлетворении, но больше ему решительно нечем было заняться, кроме как неподвижно восседать на троне и не спускать полуприкрытых от разморившей его полудрёмы глаз с неприметной витиеватой тропки, что изворотливо тянулась сквозь всю чащу прямо к поляне и пока что продолжала тоскливо пустовать. Пару раз зоркое зрение шехзаде ловило где-то среди сплошных рядов тёмных деревьев подозрительное шустрое движение, однако его воспрянувшее вожделенным нетерпением сердце постоянно обманывалось, напрасно ускоряя свой размеренный темп, и взбудораженный было посторонним вмешательством в его неприкосновенную обитель шехзаде с растущим отчаянием признавал очередное поражение, вновь погружаясь в прерванный транс. Когда же между шершавыми стволами вдали опять что-то замелькало, неотвратимо приближаясь к поляне, Сулейман уже не стал раньше времени ликовать, однако не успел он построить ленивые предположения об этом неизвестном существе, как оно само явилось перед ним, выступив из-под густого лесного полога, и в выросшей на линии его взгляда приземистой аккуратной фигуре шехзаде в немом неверии узнал юношу из поместья. Несколько неуверенным шагом тот неумолимо сокращал расстояние между ним и шатром, уставившись себе под ноги, и объятый бесконтрольным восторгом Сулейман резко поднялся с трона и прошёл по пёстрому узорчатому ковру, выбираясь из-под навеса ему навстречу. Подёрнутый сдержанной ублажающей радостью взгляд молодого наследника беззастенчиво прощупывал движущийся к нему по росистой траве щуплый силуэт юного слуги, ничуть не смущаясь задерживаться на умеренно обнажённой расстёгнутым воротом белой рубашки груди, с особым вниманием изучал стянутые чёрным кожаным жилетом чуть ссутуленные плечи, неторопливо спустился вниз по утончённому телу, лишённому, однако, натренированной крепости мышц, но с неизменной врождённой гибкостью сломленному почтительным поклоном. Когда же провожаемый долгим оценивающим взором Сулеймана юноша медленно выпрямился и рискнул-таки поднять прежде опущенную голову, не желающий упускать эту прекрасную возможность шехзаде тут же переметнулся взглядом на его совсем ещё молодое, едва тронутое первыми признаками мужской зрелости лицо, сохранившее по-детски округлые формы и сглаженное плавными греческими чертами. Что особенно тронуло Сулеймана в этом обладающем собственной неповторимой красотой лице, так это то, что на гладком подбородке юноши напрочь отсутствовала даже крохотная щетина, а чёрные пушистые брови застыли в изящном изгибе охотничьего лука, придавая ему оттенок тайной настороженности. Украдкой на шехзаде смотрели большие выразительные глаза насыщенно-орехового цвета, непринуждённый взгляд которых скромно светился умилительным волнением и при этом старался придать себе достойное воплощение, даже не догадываясь, что именно та изысканная пелена неподдельного смятения вселяла в покорённое сердце Сулеймана непонятную нежность. Шагнув ближе к замершему перед ним юноше, шехзаде оказался на расстоянии одного шага от него, и тут же носа его мягко коснулся терпкий естественный аромат свежего весеннего леса, сухой пряный запах жёсткого тёплого сена и знакомое ему самому резкое благовоние чистой лошадиной шерсти, смешанное с привкусом кожной сбруи.       — Ибрагим из Парги, — ласково пророкотал Сулейман спустя некоторое время изучающего молчания, с возвышенным наслаждением перекатывая на языке звучное имя юноши, и словно в ответ на этот риторический призыв тот выше приподнял голову, без прежнего опасения взглянув в глаза шехзаде. — Значит, всё-таки пришёл. Надеюсь, ты тщательно подумал над моим предложением и готов дать мне свой ответ.       — Я подумал, шехзаде, — с мимолётным промедлением отозвался Ибрагим, приласкав чуткий слух Сулеймана мелодичной тональностью своего тягучего голоса, и внезапно с неожиданной уверенностью уставился на него, с заметным усилием поборов неукротимый трепет. — Вы оказали мне великую честь, предложив поселиться в Вашем дворце. И я невыразимо счастлив принять Ваше приглашение.       — Славно, — коротко одобрил Сулейман, внешне выдавая охватившую его пылкую радость сдержанной благосклонной улыбкой, в то время как внутри у него мгновенно вспыхнул неистовый торжествующий пожар, опалив ему грудь обжигающими искрами приятного безумного восторга. — В таком случае, мы отправимся прямо сейчас. Мои слуги позаботятся о твоих вещах, ни о чём не тревожься. Ты попрощался с Ханым хатун?       — Да, шехзаде, — утвердительно качнул головой Ибрагим и невольно бросил оттенённый томной тоской взгляд себе за плечо, в сторону оставшегося позади белокаменного поместья, которое столько лет служило ему домом. — Ханым хатун полностью одобрила моё решение. Я готов отправиться в путь по первому Вашему приказу.       Улыбнувшись чуть шире, Сулейман наградил потупившего свой кроткий взгляд юношу покровительственным взором и затем молча сошёл с места, пройдя мимо него и устремляясь под шелестящую сень коронованных деревьев прочь с поляны, на знакомую тропу, ведущую к родному дворцу. Просторная, свободная от лишней растительности дорога пролегла прямо через дебри тенистого леса, то и дело извилисто убегая вниз и вверх под ногами плавными холмами и оврагами, и гордо рассекающий её своим стремительно поставленным шагом Сулейман величественно двигался впереди всей своей свиты, в властной манере заложив за спину руки. С двух сторон от него неизменно шли непроницаемые стражи, облачённые в одинаковые охотничьи кафтаны, позади ступало ещё несколько человек, сопровождавших его на охоте, а замыкали шествие два стражника верхом на гнедых жеребцах, одиноко разбавляющих девственное утреннее затишье неспешным перестуком копыт. Усыпанная палыми прошлогодними листьями тропа вкрадчиво хрустела под ногами при каждом шаге, безропотно приминаясь под решительной поступью самого шехзаде, и на миг поймавший призрачное ощущение собственного неоспоримого величия Сулейман только потом вдруг вспомнил, что до сих пор за весь путь на глаза ему не попался Ибрагим. Лёгкая растерянность вперемешку с забавляющим его интересом заполонила его немало выбитое из привычной колеи существо, так что наследник замедлился, заставив всех своих спутников сделать то же самое, а затем совсем остановился, повернувшись к притихшему юноше, который, вероятно, чувствовал себя не очень комфортно среди не знакомых ему людей. Так и есть: малость утопающий в беспомощном замешательстве взгляд немногословного Ибрагима снова неотрывно смотрел в землю, голову он держал опущенной, а руки, стыдливо обнажённые до локтей короткими рукавами рубашки, — плотно сцепленными перед собой, будто его напряжённое тело разучилось двигаться. Непрошенное сочувствие одолело прежде бескрайне счастливое сердце Сулеймана при виде столь подавленного состояния бывшего помещичьего слуги, и на миг в душу ему закрались неусидчивые сомнения, что, возможно, он поторопился забирать с собой этого мнительного юношу. Неужели Ибрагим боится его?       — Паргали! — громко позвал своего нового спутника Сулейман, неожиданно для самого себя придумав ему это ёмкое говорящее прозвище при воспоминании о месте его рождения. Дождавшись, когда Ибрагим послушно вскинет на него взгляд, шехзаде призывно качнул головой, веля ему подойти, и покорный юноша без единого слова приблизился к наследнику, замерев напротив него и учтиво поклонившись. Чуть позабавленный такой излишней вежливостью Сулейман уже собрался было мягко осадить жаркое стремление Ибрагима во что бы то ни стало угодить ему своим безукоризненно правильным поведением, но вместо этого он лишь спрятал неуместно лукавую улыбку и невозмутимо осведомился: — Почему не идёшь со мной рядом?       — Шехзаде, как я смею? — словно только больше смутившись, обронил Ибрагим сжатым голосом и ниже понурил голову, не удостоив наследника взглядом. Его слова вконец раззадорили втайне упивающегося этой невинной забавой Сулеймана, и он не сдержал тихий снисходительный смешок.       — Быстро же ты понял, что я шехзаде, — с долей покровительственного одобрения заметил он, окинув присмиревшего перед ним юношу смягчившимся взглядом. — Некоторые люди должны идти позади меня. Но я хочу, чтобы ты шёл рядом, как мой спутник.       Если не ожидавший такого позволения со стороны самого наследника Ибрагим и был застигнут врасплох столь необычным приказом, то ему удалось мастерски скрыть это, и вместо ответа он признательно поклонился Сулейману, послушно пристраиваясь сбоку от него. Пополненное шествие шехзаде возобновило свой путь, но теперь успевший привыкнуть к собственному постоянному одиночеству Сулейман впервые оказался во власти этого наполненного приятного чувства чужого присутствия, ощущения в такой непозволительной, но весьма соблазнительной близости другого человека, чьё плечо отныне всегда будет касаться его плеча и чьё искренне подаренное тепло не иссякнет до тех пор, пока бьётся его верное и отважное сердце. Сейчас, идя по лесу бок о бок с Ибрагимом, шехзаде уже не мог представить, как ему раньше удавалось проживать под извечным бременем постоянной ответственности без поддержки, без преданного соратника и друга, которому он осмелился бы раскрыть свои самые сокровенные тайны, не боясь предательства. Кто же знал, что тернистый путь к законному Османскому трону, усеянный смертями, щедро залитый кровью врагов, покажется гораздо легче и доступнее, когда вместе с ним по этому пути будет ступать тот, кому он всегда сможет всецело доверять? Торжествующая истома пойманным мотыльком затрепетала в груди Сулеймана, наполняя его восторженное сердце новой надеждой, и его так замечательно начатый день обречённо превратился в один из самых лучших в его жизни, когда, украдкой покосившись на Ибрагима, шехзаде заметил на его прояснившемся лице непринуждённую счастливую улыбку.