Глава шестая, в которой выполняется важная миссия
15 июля 2023 г., 19:29
Сделанного не воротишь. Ну а дальше будь, что будет. Хюррем Султан, «Великолепный век», 2 сезон 17 серия
Мерно колыхаемая рваными ветряными порывами водная гладь плавно изгибалась в причудливые формы, соблазнительно поигрывая сверкающими податливыми боками, отчего она становилась похожей на мягкий лист расплавленного железа, отливающий стальным зеркалом и будто приправленный жидким серебром. Полностью не зависимая от чей-либо посторонней воли обширная стихия, с чувством непоколебимого превосходства осознающая собственную пленительную красоту, без всякого стеснения переливалась всевозможными изысканными цветами: то украдкой, словно во власти неизвестного страха, блеснёт она нежно-бледным изумрудом, то угрюмо нальётся насыщенной синевой где-то на самой глубине, то приветливо взмахнёт утончённо голубыми крыльями, игриво призывая неискушённых наблюдателей испытать на себе всю освежающую невинность чистейшей морской воды. Стекаясь к более мрачному по своей цветовой гамме центру, резвые волны наперегонки мчались вслед за беспечным течением, не помышляя сопротивляться его непреодолимой тяге, и курчавые белые гребни заливисто пенились на их изящно выгнутых спинах, напоминая снежные шапки приспнувших в холодном зимнем лесу деревьев, которые, однако, порой вдруг неуловимо исчезали, словно очередной непредвиденный порыв вольного ветра бесцеремонно сдул их прочь, заставив рассеяться в воздухе. Щедро пригретая полуденным солнцем живая вода принарядилась в усыпанные жемчужной бахромой одеяния, безропотно облачившись в множество завидно дорогих украшений, что ещё издали ослепительно блистали у всех на виду, разбрасывая по всему бескрайнему морю лукаво мигающие блики. И лишь тогда, когда чем-то особенно не довольный ветер с окрепшей силой набрасывался на присмиревшие волны и грубо подталкивал их к далёкому берегу, надувая их бесплодные тела, точно изорванные в клочья паруса, степенная извилистая поверхность кое-где покрывалась пугливой рябью, и казалось, будто опьянённое бесконечной гонкой течение начинает нестись быстрее, постепенно увлекая за собой все морские воды и вынуждая их покорно менять направление. Напоённый бодрящим солёным ароматом подвижный воздух тогда тонко окрашивался новыми заморскими вкусами, порой необычными и необъяснимыми, принесёнными откуда-то издалека, из-за самого горизонта. Здесь, посреди непредсказуемой водной стихии, едва ли ощущался вот уже много дней полыхающий вокруг утомительный жар, хлёсткие удары со всех сторон обезумевших ветреных потоков ненасытно омывали покрытое невольными морщинами лицо, сгоняя с него весь зной, так что даже ничуть не смягчившее своего напора солнце не могло как прежде жечь слабую человеческую кожу, жаждая оставить на ней пару памятных ожогов. Благодаря тому, что вдали от душного, переполненного, гомонящего города все три всемогущих природных элемента в безупречно построенной гармонии сливались воедино, в их разделённой обители чувствовалась особенная свобода и извечный противовес дополнявших друг друга стихий казался более чем естественным, настолько, что само это словно отгороженное от остального мира место представлялось самым правильным и разумным среди всего, что удалось придумать древней природе. Вершина всего — неукротимый огонь, источник жизни и тепла, редко умеющий сдержать в узде свои беспредельные силы; его единственный укротитель — безмятежный воздух, негласная грань между двумя испокон веков борющимися стихиями, тот, кто дарит покой и прохладу; и на самом дне — переменчивая вода, незаменимая страсть всех живых существ, самый надёжный рубеж между континентами, способный быть ласковым и покорным и в то же время неистовым и смертоносным. Привыкшему во всём видеть определённый порядок Ибрагиму подобная удивительно слаженная жизнь напоминала стройную, идеально чистую музыку поющей скрипки, в чьей безвозвратно чарующей мелодии каждый отдельный аккорд занимал своё место и не стремился выбиться из общего хора, прекрасно понимая, что при любой неверно сыгранной ноте многовековой устой будет непоправимо нарушен. В окончательно пленённом столь неприкосновенным союзом сознании визиря не возникало ни одной достаточно могущественной силы, способной хоть на миг поколебать тонкое, но необычайно крепкое равновесие, и сам он будто тоже превратился в неотделимую часть божественной вечности, без сопротивления отдаваясь на волю непорочному существованию, в обители которого грешная душа точно по волшебству исцелялась, а потерянное страждущее сердце находило успокоение, впервые совмещая свой отмеренный темп с непрерывным течением самого времени. На несколько забытых мгновений Ибрагиму даже почудилось, что он остался в полнейшем одиночестве вместе с тающим колдовством, готовясь соприкоснуться с чем-то поистине загадочным и девственным, с чем до сих пор связывались лишь те, кому эта связь предназначена самой судьбой, но стоило лишь какому-то излишне громкому всплеску бесстыдно вмешаться в сетчатое полотно созданной вокруг него изолирующей тишины, как все эти чудесные чувства бесследно испарялись, и он нехотя возвращался в приземлённую реальность. Так случилось и теперь: громкий посторонний шум откуда-то снизу безжалостно вспорол неприступный купол чувствительного безмолвия, и тотчас Ибрагим вновь ощутил себя стоящим на скрипучей деревянной палубе Османского судна, чуть покачивающейся под ногами из-за равномерных водных толчков, свои свободные от драгоценных перстней руки он обнаружил легко опущенными на шершавые перила, а затем его тесным кольцом окружил многоголосый шум. То были резкие, короткие выкрики бравых моряков, что в поте лица трудились на корабле, обеспечивая его движение, и порой к этим грубым, словно не сточенные водой камни, голосам примешивался непривычно дерзкий, несдержанный смех, который всякий раз заставал Ибрагима врасплох и вселял ему некую неловкость. Хвала Аллаху, эти мало цивилизованные морепроходцы прекрасно знали, что на борту с ними плывёт сам Великий визирь, и потому в его присутствии они старались хоть немного приглушать тон и ещё ни разу за всё плавание не обратились к нему без нужды, хотя бывали случаи, когда до чутких ушей Ибрагима долетали острые, часто довольно непристойные шутки, какими члены команды без смущения обменивались между собой, не заботясь о том, что их может услышать представитель султанской власти. Несмотря на все бросающиеся в глаза недостатки товарищей Ирмак реиса, всё же Ибрагим доверял им и был готов терпеть их странные выходки ради спокойствия нового друга и успеха возложенной на них миссии, поэтому остерегался лишний раз делать беспардонным морякам замечания касательно их поведения, предпочитая напускать на себя вид, что не заметил ничего вызывающего. Режущий слух отрывистый гомон на палубе возобновился, подстёгиваемый краткими точными приказами Ирмака, который, как и было положено капитану, обладал редкостно пронзительным голосом, глубоким и порывистым, способным, казалось, докричаться даже до глухого. В первые минуты пребывания на взятом напрокат портовом судне в компании Ирмака и его товарищей Ибрагим с трудом воспринимал столь необратимую перемену в язвительном характере работорговца: в пылу слаженной работы со своей командой дерзкий капитан становился собранным и непоколебимым, всегда знающим, что делать в той или иной ситуации, а когда главный визирь впервые услышал нещадно громовой тон, которым реис повелевал своими подопечными, ему самому невольно захотелось броситься исполнять его ёмкие поручения, лишь бы не стоять без дела в разгар беспрерывно кипящей работы. Стоило отдать Ирмаку должное: визирей султана он устроил на корабле наилучшим образом, позаботившись о том, чтобы их зазря не тревожили, но испытывающему непонятное саднящее томление Ибрагиму вскоре наскучило безвылазно сидеть в отведённой ему каюте, так что он выбрался на палубу навстречу солнцу, ветру и морской свежести и с тех пор уже не уходил оттуда, до глубины души тронутый независимой невинностью открывшегося ему мира. На уровне линии его зрения, там, куда устремились его зоркие вдумчивые глаза, высеченная точно из голубого льда небесная гладь плавно перетекала в чуть сероватое вдали море, и при небрежном наблюдении складывалось впечатление, что никакой границы между этими двумя необъятными пространствами вовсе не существует. На безукоризненно чистом горизонте придирчивый взгляд Ибрагима не сумел приметить ничего подозрительного, только невесомая сиреневая дымка запальчиво трепетала где-то между морем и небом да без перерывов вздымались на водной поверхности шепчущие волны, привлекая его предельно сосредоточенное внимание раздражительными проблесками белых барашков. Опустив взор вниз, Ибрагим прямо под кораблём распознал призрачные, словно бы кем-то недостаточно хорошо прорисованные очертания недосягаемого песчаного дна, что подобно обманчивому наваждению крайне редко просвечивало сквозь непроглядную толщу воды, чёрной и мутной у борта плывущего судна, и надоедливые слепящие блики от ничем не прикрытого солнца мешали детально разглядеть, что за тайная жизнь царила там, под гибким слоем водных просторов. Дерзкие волны, нисколько не потрясённые неожиданной преградой на своём пути, не брезговали тем, чтобы иной раз надменно лизнуть влажный деревянный корпус корабля, и иногда их внезапные ласки выходили столь напористыми, что мелкие капли, поднятые в воздух неосторожным столкновением воды и судна, долетали даже до Ибрагима, невесомой щекоткой пятная его лицо. Вот ничтожная частица морской влаги случайно попала ему на губы, сухие и одеревенелые от долгого пребывания под солнцем без желанного питья, и сломленный скупым любопытством визирь не мешкая слизнул выпуклую каплю языком, пробуя на вкус настоящую природную соль, чуть отдающую едкой мутью. Эта маленькая невинная забава так глубоко затянула его, что он даже не заметил приближение постороннего существа, не преследовавшего, впрочем, цели остаться в тени, и если бы слишком утомлённый скучным плаванием Ибрагим не пренебрёг должной внимательностью по отношению ко всему, что происходило на судне, он бы непременно давно распознал взвешенный скрип стонущих досок под чужими увесистыми шагами или почувствовал бы, как еле ощутимо прогибается под ногами ветхая палуба. Отчётливо сквозившее в пряном воздухе чужое присутствие пролетало мимо инстинктов главного визиря, как огромные белые чайки проносились над его опущенной головой, разрезая податливое небо своими выгнутыми клином крыльями и оглашая морское пространство горластыми насмешливыми перекличками. — Паша Хазретлери? — неожиданно прозвучал прямо возле уха Ибрагима знакомый услужливый голос, заставивший его постыдно вздрогнуть, и он поспешно обернулся на внезапный звук, глаза в глаза столкнувшись с Айясом пашой, чьё оттенённое неровно падающими как-то под углом солнечными лучами лицо казалось ещё более подозрительным и зрелым. — Вы что-нибудь увидели? — Нет, ничего, — остудил пыл товарища несколько уязвлённый собственной рассеянностью Ибрагим, ответив на изучающий взор его хмурых серых глаз долгим пристальным взглядом, и снова отвернулся к бескрайней полосе волнующейся воды, вид которой всё продолжал притягивать его к себе, словно запретная магия. — Но мы только начали поиски. Наберись терпения, паша. Вот увидишь, скоро эти наглецы объявятся здесь, и тогда уж им от нас не уйти. — Вы уверены, что стоит доверять этому моряку? — сомнительно шепнул ему на ухо наклонивший к нему голову Айяс, предусмотрительно понизив голос, и с выражением тайной враждебности покосился в сторону развязно болтающегося по палубе Ирмака, неустанно подбадривающего своих матросов бойкими криками. — Он кажется мне подозрительным. — Он наш друг, — твёрдо и как можно более убедительно возразил Ибрагим, не желая признавать, что у Айяса имелись все основания с предубеждением относиться к Ирмаку, и воззрился на товарища выразительным взглядом, давая понять, что не потерпит возражений. — Кроме него никто не сможет помочь нам отыскать этих разбойников. Успокойся, паша, и постарайся заняться чем-нибудь полезным вместо того, чтобы играть в детектива. Неясный проблеск сдержанного негодования засветился на дне пасмурных глаз визиря, однако он не посмел высказать вслух своё недовольство и лишь послушно склонил голову, отступая от Ибрагима и вскоре оставляя его в одиночестве на прежнем месте. Как только Айяс скрылся где-то в трюме, не удостоенный прощального взгляда главного паши, тот наконец-то с облегчением перевёл дух, смело решившись насладиться кратковременным умиротворением, и расслабленно повесил прежде расправленные с достоинством знатного господина плечи, полный странно равнодушной уверенности, что теперь его никто не побеспокоит. Но и эта боязливая надежда оказалась преждевременной: не успел Ибрагим искоренить из забитой всякими важными мыслями головы ненужные подробности прошедшего разговора с товарищем, как по другое плечо от него произошло новое возбуждённое движение, на этот раз куда более дерзкое и раскрепощённое, которое едва не задело его. Новая жгучая волна негодующего раздражения нахлынула на потревоженного Ибрагима, и он резко обернулся на постороннее шевеление, мысленно приготовившись покрыть самым благим криком какого-то растяпу-матроса, неаккуратно вторгнувшегося в личное пространство Великого визиря, однако мгновенно осёкся, увидев рядом у края палубы не кого-нибудь, а самого капитана. Замерший подле него в настороженной позе, будто хищник на ночной охоте, Ирмак выглядел до крайности напряжённым и взвинченным, мозолистые пальцы его крепко вцепились в перила палубы, так что болезненно взбухли сиреневатые вены на жилистых руках, сильная шея вытянулась, как у готового завыть на луну волка, прищуренные резкие глаза, потемневшие от собравшегося в них страждущего азарта, неотрывно глядели куда-то вдаль и даже не моргали. Подобное возбуждённое состояние бывалого моряка немало озадачило атакованного непрошенным волнением Ибрагима, но что-то до неприличия упрямое и назойливое помешало ему отвлечь друга от тщательных наблюдений, так что ему не осталось ничего иного, кроме как в немом замешательстве следить за тем, как Ирмак одним рваным движением выдернул из-за пояса складную подзорную трубу, с глухим щелчком выправил её и после поднёс к лицу, выполнив все эти отточенные действия с вызывающей небрежностью. — В чём дело, капитан? — постаравшись придать своему предательски сжатому голосу привычной развязной властности, осведомился у реиса Ибрагим, пристально испепеляя требовательным взглядом ту оставшуюся на виду часть серьёзного лица, которую не скрывала подзорная труба. — Советую приготовиться, паша, — пугающе ледяным тоном отозвался Ирмак, оставаясь поразительно невозмутимым, несмотря на своё предельное нетерпение, и, когда он резко отнял трубу от глаза, посмотрев прямо на главного визиря, тот с упавшим сердцем прочёл в его диком взгляде мрачно томную жажду: — Нас ждёт не самая приятная встреча. — Дай-ка взглянуть, — попросил Ибрагим, но догадливый капитан уже сам протянул ему подзорную трубу. Поспешно выхватив её из рук моряка, он прильнул к узкому её отверстию одним глазом, с силой зажмурив второй, и со всей возможной дотошностью воззрился на раскинувшееся перед ним трепещущее пространство бликующего моря, ставшее теперь гораздо ближе к нему благодаря увеличительному стеклу трубы. Ещё до этого визирь каким-то дальним краем своего сознания предполагал, что случилось то, чего они все так долго и мучительно ждали, но почему-то ему отчаянно хотелось растянуть эти бесцельные мгновения ленивого бездействия, чтобы дать себе время настроиться на предстоящее испытание и с честью, присущей второму человеку в империи после самого падишаха, встретить сопротивление таинственного врага, что так нагло и безнаказанно хозяйничал на территории Османского государства. Как сладостны и утешительны были представления о том, что совсем скоро прославленные своей хитростью преступники попадут в стальные сети беспристрастного закона и подвергнутся самому жестокому наказанию за свои многочисленные грабежи, а он, Великий визирь Ибрагим паша, получит высокую награду за успешное исполнение столь важной миссии и вернёт себе полноправное и неоспоримое доверие повелителя. И вот теперь, когда пугающе призрачный шанс добиться всего этого наконец-то сам шёл ему в руки, необъяснимый ступор овладел оцепеневшим существом Ибрагима, чей взгляд сквозь подзорную трубу почти сразу наткнулся на светлый лакированный корпус чужого корабля, поражающий мягкой безупречностью своей гладкой отделки. Совсем не таким статным, гордым и надменным казалось Ибрагиму судно заправских разбойников и воров; по его представлениям, оно должно было выглядеть ужасно потрёпанным, старым и немощным, обладать самой отталкивающей, непривлекательной внешностью. Сперва, разглядев в выпуклое стекло трубы столь добротно построенный корабль, главный визирь подумал, что Ирмак ошибся в своих наблюдениях, однако, плавно скользнув весьма ограниченным зрением по аккуратной окантовке корпуса, он не сумел сдержать глухой вздох потрясения: судно украшал мастерски высеченный на мягком дереве орнамент, изображающий дельфинов. «Это он». — Капитан, боевая готовность! — громко скомандовал Ибрагим, возвращая Ирмаку его трубу, и тот мгновенно ответил коротким наклоном головы и сорвался с места, резкими восклицаниями поднимая на ноги команду. — Зарядить пушки! — собранно и властно приказывал реис, стремительным шагом пересекая палубу и взбираясь по лестнице на капитанский мостик, где находился штурвал. — Лево руля, живо! Паруса по ветру, мы их нагоним! Морякам не потребовалось повторять дважды: все как один разбежались по судну, кто в трюм, кто к мачтам, чтобы поменять установку парусов, и дружно взялись за дело, в точности следуя указаниям своего капитана. Тканевые, порядком запачканные паруса над головой Ибрагима шумно вздулись, поймав встречный поток рьяного тёплого ветра, и затем корабль резко дёрнуло влево, наперекор внутреннему морскому течению, так что судно чуть вздыбилось на мелких гребешках волн, и потерявшего равновесие визиря с размаху отбросило в перилам палубы. Упругий пол ушёл у него из-под ног, в следующий миг рёбра впечатались угловатую перегородку, из-за чего корпус перегнулся назад, и схвативший мимолётную панику Ибрагим едва спасся от бесславного падения в воду цепкой хваткой рук, которые чуть смягчили ушиб, уперевшись в перила. Захлёбываясь учащённым дыханием, он метнул взгляд в сторону моря в поисках разбойничьего корабля и почти сразу отыскал его глазами чуть вдалеке — он как ни в чём не бывало продолжал плыть, но теперь, словно в насмешку, развернулся к своему противнику кормой, гордо удаляясь к линии горизонта. Праведная ярость взыграла в стеснённой неприятной тревогой груди Ибрагима, почти лишая его необходимого самообладания, и, проследив за дальнейшим предположительным манёвром вражеского корабля, он вдруг приметил на небольшом расстоянии от собственного судна высокий массивный осколок одинокой скалы, что вырастала из воды подобно гигантскому акульему зубу, пронзая своим острым пиком голубое поднебесье. Внезапно его осенила блестящая идея, мгновенно выстудившая внутри весь опасный гнев и оставив одну лишь холодную ненависть, приправленную дерзкой остринкой мрачного торжества. Вот то, что им нужно! — Отставить! — срывая голос, взревел Ибрагим, силясь перекричать заунывный вой ветра в вершинах расправленных парусов. Обескураженные его приказом моряки разом застыли, словно окаменев, и одновременно вперили в него непонимающие взгляды, даже не пытаясь скрыть своей растерянности. Наблюдавший за процессом с капитанского мостика Ирмак смерил Ибрагима сверху вниз потаённо возмущённым взором, но сейчас визирю было всё равно на его непозволительный тон. — Мы не станем догонять их, всё равно не успеем, если поплывём прямо за ними! Вместо этого постараемся нагнать их параллельно, а потом заставим изменить курс и подплыть к той скале! Тогда мы откроем огонь из пушек и, поскольку скала перекроет им путь к отступлению, им не удастся сбежать! — Все слышали?! — оглушительно прокричал с вершины мостика Ирмак, едва только Ибрагим успел закончить, и его неподдельное рвение последовать этому приказу приятно порадовало главного визиря, мысленно настроившегося на то, что строптивый моряк начнёт спорить. Но его команда всё ещё пребывала в замешательстве и не сразу кинулась выполнять новые поручения, так что реису пришлось как следует взбодрить их: — Исполнять, немедленно! Курс по прямой, паруса к мачтам, идём на полную скорость! На палубе вновь поднялась лихорадочная суета, опомнившиеся от секундного смятения матросы бросились торопливо исправлять состояние судна согласно плану Ибрагима, и на этот раз он был готов к новому порывистому толчку, с каким корабль вернулся на прежнюю линию и полным ходом пустился по волнам, двигаясь параллельно разбойничьей шхуне. Из трюма показался встревоженный Айяс, видимо, привлечённый всеобщим движением, и остановил на полпути одного из моряков, принявшись с деловым видом допрашивать его о происходящем. Слишком поглощённый собственными противоречивыми чувствами Ибрагим не нашёл в себе желания вмешиваться в их разговор и с подступающим трепетом в отважно распалившемся сердце прожигал суровым взглядом море, преданно несущее их навстречу неприятелям, да так лихо и ловко, что вскоре нос их корабля сравнялся с кормой вражеского судна, а между ними простиралась довольно широкая полоса свободной воды, разделявшая их подобно живой границе. Сам не веря в столь лёгкую удачу, Ибрагим затаив дыхание наблюдал за поведением грабителей, которые, судя по всему, даже не догадывались, что их по-прежнему преследуют, и с мстительным восторгом подивился тому, что команде Ирмака удалось так быстро сесть им на хвост. Неужели у этого красивого с виду судна на самом деле такая низкая скорость? И почему они движутся так медленно, словно не движутся вовсе? Вдруг внезапная мысль, неприятная и до невыносимости унизительная, мощным громовым раскатом вспыхнула в голове Ибрагима, сковывая его тело ржавыми цепями опустошающей обречённости, и с неукротимым отчаянием он ясно почувствовал, как у него онемели руки и ноги. «Нет, мне не кажется, — упруго стучало у него в висках вместе с гулким набатом возбуждённого сердца, и горячая кровь отхлынула от его лица, так что перед глазами у него на миг всё поплыло. — Он не просто медленно плывёт, он... Он стоит! Это ловушка!». — Назад! — исступленно завизжал Ибрагим, не помня себя от первобытного ужаса, и с немой мольбой в расширенных глазах обернулся на Ирмака, страшась увидеть в его сдержанном взгляде отражение собственной беспомощности. Суровое лицо грубого капитана помрачнело, яснее всяких слов сообщив ему о том, что реис тоже всё понял. — Сбавьте темп, остановитесь! Они только этого и ждут! Но было уже поздно. Хотя сбитые с толку моряки попытались стянуть паруса, чтобы притормозить стремительное движение корабля, он уже успел поравняться со скалой и оказался зажатым с двух сторон: по левый борт, прямо напротив него, нос к носу, корма к корме, величественно, будто с дерзкой иронией, замерло изящное судно врагов, а по правый возвышался неприступный утёс, накрывая загнанный в западню корабль густой угрожающей тенью. Объятое безнадёжным страхом сердце Ибрагима испуганно забилось в самый дальний угол груди, всё чаще пропуская назначенные ему удары, нарушенный ритм дыхания едва ли мог насытить его лёгкие желанной порцией спасительного кислорода, но расшатанное головокружительной слабостью зрение с неожиданной ясностью видело всё, что последовало за этим опрометчивым решением. В одно мгновение терпкий морской воздух взорвался от разразившихся в нём залпов сразу нескольких пушек, так что каждая его натянутая струна протестующе задрожала, норовя с треском разорваться, сокрушительная звуковая волна прокатилась по всему напряжённому пространству, отдаваясь давящим эхом в ушах. Мощный импульс первого попавшего в цель удара сбил Ибрагима с ног, отбросив его на пол палубы, и затем ещё несколько ядер, одно за другим, обрушились на беззащитный бок корабля, безжалостно разбивая вдребезги деревянный корпус, пробивая бреши в стенах, налетая всегда точно и продуманно, но как будто не пытаясь отправить Османское судно на дно. Неподвижно растянувшись посреди палубы, Ибрагим, оглушённый вспышками громовых залпов и пульсацией собственной крови в висках, весь сжался под непрекращающимся обстрелом, накрыв голову руками, и лишь чувствовал какими-то отдельными участками ушыбленного тела, как его засыпало градом острых щепок после каждой новой атаки. Он не знал, как пережили это подлое нападение остальные члены экипажа, не слышал ничего, кроме уничтожающей всё живое свирепой грозы, которой, казалось, никогда не наступит конец. И только спустя неизмеримое количество времени содрогающие внутренности взрывы внезапно оборвались, отзвенел в непорочной обители последний пороховой выстрел, в последний раз опасно качнулся потрёпанный многочисленными залпами корабль, и всё погрузилось в обманчиво бережную тишину, способную рухнуть от одного лишь неверного звука. Оказавшись в непреодолимой власти нагнетающего безмолвия, уже не имевшего ничего общего с природной безмятежностью морских просторов, Ибрагим осмелился пошевелиться, приводя в осторожное движение сжатые мертвенной неподвижностью мышцы, и приподнялся, окинув беглым взглядом всё, что осталось от его судна. Чудо, что корабль всё ещё держался на воде, даже плыл, несмотря на многочисленные повреждения, но слишком отчётливо главный визирь понимал, что их попытка схватить неуловимых грабителей позорно провалилась. Полуразрушенный корабль вернётся в городской порт, а Ибрагиму придётся снова погасить надежду Сулеймана рассказом о своём бесславном поражении, о реакции на которое со стороны повелителя ему даже думать не хотелось. Отвратное ощущение собственной ничтожности вперемешку с сильнейшей досадой на самого себя оглушило только оправившегося после потрясения Ибрагима, но, вопреки чудовищной усталости, о которой капризно напоминало ему сломленное болью тело, и страстному желанию вновь повалиться на усыпанный колкими обломками дерева пол в томительное забытьё, он кое-как поднялся на ноги и заставил себя гордо вскинуть голову, сопротивляясь тёмному туману перед глазами. Холодная ненависть постепенно вытесняла все лишающие самообладания жаркие чувства, остужая обуянный мрачным безумием рассудок, и теперь одержимый лишь одной заветной мыслью Ибрагим бережно грел внутри себя священную мантру: куда бы ни скрылись от правосудия эти трусы, он лично отыщет их и бросит к ногам повелителя их презренные жизни или отдаст свою собственную, дабы не покрывать свою честь несмываемым пятном бесславного позора. Он знал, чем рискует, ступая на этот скользкий путь, и отныне ему ничего не оставалось, кроме как пройти его до конца.***
День выдался таким же жарким и душным, как и все предыдущие на этой неделе, так что с самого утра уставшее от постоянного иссушающего зноя человеческое существо преследовала непреодолимая лень, словно нарочно мешая ему заниматься хоть какими-нибудь полезными делами. И хотя на улице воздух был пропитан столь же удушливой пылью, что и в помещении, ничуть не спасая от всеобщего летнего жара, изнурённой постоянным бездельем Михримах гораздо больше нравилось коротать наполненное одинаково томительной скукой время в ублажающей тени цветущего сада, который, казалось, единственный нисколько не страдал от необычайно насыщенной щедрости раззадоренного солнца, с каким оно в приступе алчной ненасытности стремилось испепелить дотла раскалённую землю. Сильнее, чем обычно, молодая госпожа грезила о свободе и полном одиночестве, её не тянуло к пустым разговорам с тётей Хатидже, к вышиванию и даже к конной прогулке, несмотря на то что она довольно давно не уделяла должного внимания Длинногривому и совсем перестала ездить на нём с тех пор, как вернулась из города. Та пестревшая новыми незабываемыми впечатлениями прогулка по Стамбулу оставила в очарованном сердце Михримах самые тёплые и восхитительные воспоминания, с того памятного дня она втайне надеялась в скором времени повторить этот рискованный подвиг и вновь выскользнуть из тесного дворца навстречу большому миру. И, разумеется, тогда у неё появилась бы вполне достойная причина, чтобы снова увидеться с Ибрагимом пашой, ведь именно его бережливая забота и тщательное внимание превращали тернистое путешествие по лабиринтам городских улиц в поистине увлекательное времяпрепровождение, и многое Михримах согласилась бы променять на самый ничтожно маленький шанс уединиться с визирем в пределах шумного Стамбула, где никто не подумает смотреть на них с осуждением или негодованием. Лучшего провожатого, знающего великолепный, гордый город в столь же поразительных подробностях, чем Ибрагим, госпожа просто не могла себе представить: каждая любопытная история, рассказанная Великим визирем, трогала какой-то отдельный уголок её юной неопытной души, каждое место, которое они посещали вместе, завораживало её собственной особенной атмосферой, и ни одно из них не походило на другое, словно в каждом существовали свои законы и традиции. Вдали от извечно переполненных шумных переулков, наверняка так и пышущих жаром в этот невыносимо знойный день, Михримах всё больше погружалась в тёмный омут странного отторжения, давно привычные ей закоулки дворцового парка уже не утоляли её расшалившееся любопытство, всегда покоряющий её своим простором сад вдруг в разы съёжился до размеров крохотной птичьей клетки, где не представлялось возможным расправить затёкшие от долгой неподвижности крылья во всю их великолепную ширь и всласть насладиться вольным полётом. Один день, проведённой взаперти, заканчивался для Михримах новой маленькой смертью, и с каждым рассветом она снова возвращалась в жизни, лелея истлевающую надежду вырваться в город, для чего она почти всё время проводила в пределах парка, стараясь отыскать наиболее безопасный способ незаметно покинуть территорию Топкапы. Увы, неизменно главные ворота дворца тщательно охранялись несколькими стражниками, а ужасно запутанную дорогу, которой в прошлый раз её вывел Ибрагим, она не запомнила и не рискнула отправиться на её поиски в одиночку, боясь потеряться. Да и не так уж сильно Михримах тянуло в город без Ибрагима, она непременно желала отправиться туда с ним, оправдывая свою принципиальную прихоть тем, что доверяет близкому другу своего отца и любит его рассказы о её родном крае. Никто другой не сможет обеспечить ей должную безопасность, думала она и оставалась вполне довольна таким объяснением, намеренно заглушая какое-то подозрительное возражение в глубине своего страждущего сердца, что словно неотступно пыталось что-то ей донести, но никак не находило понятных способов и только всё больше путало её. Остановившись около очередной ухоженной клумбы с белыми розами, Михримах на мгновение забыла о своих неизгладимых противоречиях, привлечённая нерушимой изысканной красотой хрупких тонкоствольных цветов, и самозабвенно залюбовалась их плавным усыпляющим танцем под едва ощутимыми ласками ароматного ветра, не спуская томного взгляда с их пышных белоснежных бутонов. Беззастенчиво распустив бархатные душистые лепестки, розы щедро источали вокруг терпкий кусачий запах, и его дурманящее дуновение внезапно напомнило Михримах о лукуме, который она пробовала в городе по предложению Ибрагима, так что отступившие на время тоскливые мысли вновь завладели её податливым существом, мгновенно изничтожив всё утончённое волшебство столь пленительного момента. Непрошенное наваждение безупречно сложенного, сильного образа Великого визиря беспардонно вторглось в голову госпоже, вселяя неуместную суету в оцепеневшее сердце, и она поспешно встряхнулась, силясь изгнать из непослушного сознания не угодное ей видение, одновременно дарящее ей необыкновенную безмятежность и неуправляемый страх. Не успела Михримах избавиться от трепетного предчувствия, что подобно заученной наизусть молитве засело в её расшатанных мыслях, как почти сразу её посетило новое, более мощное и реальное ощущение, говорившее уже не о чём-то воображаемом, а о том, что происходит прямо сейчас. Повинуясь своей проснувшейся интуиции, растерянная госпожа резко выпрямилась, отпрянув от цветочной клумбы, и торопливо обернулась, теперь ясно почувствовав устремлённый ей в спину чужой будоражащий взгляд, достаточно сдержанный и кроткий, чтобы иметь право на существование, но слишком требовательный и изучающий для того, чтобы смотреть на монаршую особу. Однако, когда подёрнутые решительным непониманием глаза Михримах выловили из пятнистой тени пушистых деревьев знакомую поджарую фигуру, стремительную, как быстрокрылый сокол, и гибкую, как легконогий олень, любые настороженные подозрения тотчас отпустили её, сменившись несколько боязливой, но оттого не менее искренней радостью. По шуршащей каменистой аллее, восхищая неповторимо бесшумной поступью стойких шагов, к госпоже степенно приближался Ибрагим, и вскоре его статно развёрнутые узкие плечи выплыли из дневного лиственного сумрака, снисходительно позволяя палящему солнцу с обманчивой мягкостью изучать их стройные покатые изгибы. Не отдавая отчёта своим действиям, замершая на месте Михримах с бессознательным вожделением скользнула пристальным взглядом по осанистому стану паши, скрытому шёлковым зелёным кафтаном, чья скользкая наощупь ткань переливчато блестела в жёлтых лучах солнца, задержалась на обтянутой широким чёрным поясом талии и скромно расшитой сверкающим узором тёмно-изумрудной накидке поверх более светлого одеяния. Как всегда, идеально подобранный образ Ибрагима пробуждал в излишне падком на прекрасное существе Михримах не свойственную ей жадную внимательность, каждый раз она будто стремилась до мельчайших подробностей запомнить безупречно скроенные наряды главного паши, хотя в том не было никакой пользы, кроме как прилива странного наслаждения при виде чего-то настолько безукоризненно продуманного и великолепного. Чем ближе подходил Ибрагим, сопровождаемый призрачно скользящей вслед за ним складной тенью, тем отчётливее Михримах с пугающим замешательством осознавала, что вот уже которую минуту продолжает без всякого смущения пожирать его глазами, словно один из невероятно красивых дворцовых цветов, но что самое пугающее, она до сих пор никак не могла найти в себе силы бросить эту непристойную затею и перестать глазеть на визиря, который наверняка успел заметить непозволительно вольное поведение дочери султана. Когда же одурманенная собственным внутренним смятением госпожа молча пообещала себе немедленно отвернуться после того, как Ибрагим сделает новый шаг, оказалось, что в том уже не было нужды: главный визирь слишком неуловимо объявился прямо перед ней, превосходя её в росте на целую голову, и непринуждённо изучал её сверху вниз безмятежным взглядом своих выразительных ореховых глаз. — Приветствую, госпожа, — неизменно тёплым, тягучим, точно дикий лесной мёд, голосом пророкотал Ибрагим, сгибаясь в почтительном поклоне. — Очень рад, что мне удалось встретить Вас здесь. — Здравствуйте, — почему-то слабо и не совсем естественно пролепетала в ответ окончательно смутившаяся Михримах, до сих пор не справившись со своими неусидчивыми чувствами, название которым она едва ли могла подобрать. — Я... Я тоже рада Вас видеть. Вы искали меня? — Верно, — незамедлительно кивнул Ибрагим, вряд ли подозревая, как страстно Михримах хотелось услышать от него именно этот ответ, и его скрашенные позолоченной медью глубокие глаза выразительно сверкнули, заманчиво переливаясь всеми оттенками бурого под прицелом отражённого от них солнца. — Надеюсь, этим признанием я не пробудил в Вас постыдных чувств, госпожа. Поверьте, у меня самые искренние намерения. — Для чего же я понадобилась Вам? — с долей растущего интереса осведомилась немало заинтригованная Михримах, стараясь напустить на себя самый невозмутимый, даже почти высокомерный вид. Многозначительная улыбка заиграла на рельефных губах Ибрагима, и вместо положенного ответа он запустил одну руку себе за пояс, провожаемый терпеливым взглядом девушки, и миг спустя выудил оттуда маленькую малинового цвета коробочку, покрытую бархатным теснением. Несмелое предположение тут же нарисовалось в озадаченном воображении Михримах, но она с трудом позволяла себе верить в возможность этого, так что просто пытливо уставилась в оттенённое неподдельной нежностью лицо Ибрагима, прямо-таки сияющее от какого-то глубинного счастья. Любопытство всё нарастало, из последних сил борясь с благоразумием, и наконец, по прошествии целой вечности, девушка робко подняла руку, чтобы аккуратно коснуться пальцами мягкого материала миниатюрной шкатулки. — Что это? — тихо спросила она, опустив на коробочку в сильных руках Ибрагима приправленный откровенным непониманием взгляд, и неугомонное сердце преждевременно заметалось в её стеснённой жарким предвкушением груди, словно посаженный в клетку необузданный хищник. И снова визирь предпочёл ответить молчанием, однако тонкие пальцы его плавно скользнули по округлой крышке шкатулки, подцепив её край, и затем медленно открыли, после чего нестерпимо яркий блеск внезапно ударил по глазам Михримах, заставив её инстинктивно зажмуриться. Поморгав, на мгновение ослеплённая неизвестным источником резкого света госпожа заглянула в шкатулку затаив дыхание, и сердце её тотчас сладостно ёкнуло, заливисто набивая безумно счастливую трель, а из груди непроизвольно выпорхнул шумный потрясённый вздох. На дне коробочки, свернувшись в аккуратный клубок, лежал знакомый изумрудный браслет, тот самый, который Михримах заметила на рынке в прошлый раз, и приветливо подмигивал ей со своего бархатного ложа искусно обработанными камнями и серебряной цепью, что причудливо извивалась во всевозможных формах наподобие стальной змеи. Не в силах пошевелиться от сразившего её приятного ошеломления, госпожа долго не могла выдавить из себя ни слова, даже опасалась дотрагиваться до невероятно изящного браслета, но наблюдавший за её неприкрытой растерянностью с понимающей улыбкой Ибрагим снова выручил её из затруднительного положения: запустив пальцы внутрь шкатулки, он бережно вынул украшение на свет, на что оно отозвалось вкрадчивым перезвоном столкнувшихся друг с другом изумрудных камней, и преподнёс девушке подарок на своей ладони, словно призывая её детально рассмотреть его. В немом восхищении Михримах любовалась загадочным мерцанием браслета под завистливым взглядом солнца и потом вскинула на Ибрагима пропитанный невыразимой благодарностью взор, не находя достойных слов, чтобы донести ему свою трогательную признательность. — Позвольте Вашу руку, — утробно шепнул главный визирь, улыбнувшись чуть шире, и выжидающе поднял свободную от браслета руку, готовясь принять ладонь госпожи. Без малейшего сопротивления Михримах послушно протянула ему свою женственную изящную руку, не переставая при этом буравить его расслабленное лицо ошеломлённым взглядом, и, когда осторожные мужские пальцы легко коснулись её тонкого запястья, она лишь неуловимо вздрогнула от пронзившей её околдованное сердце приятной истомы. Миг — и вот великолепное украшение мягко оплетает руку Михримах, свободно свисая с её кисти, и подвешенные на маленьких цепочках овальные изумруды ласкают кожу своей шершавой поверхностью, ещё холодной от долгого пребывания в коробке вдали от человеческого тепла. — Но как?.. — наконец обретя дар речи, выдохнула Михримах, неустанно любуясь драгоценным сиянием неповторимого украшения, идеально севшего на её руку, и чуть покрутила запястьем, со всех сторон оглядывая браслет. — Когда Вы успели? Я думала... Думала, что Вы забудете... — Ваши желания всегда будут важны мне, госпожа, — ласково отозвался Ибрагим, придержав руку девушки за расслабленные пальцы, и склонился над ней, на краткое мгновение прильнув губами к тыльной стороне её ладони. — Мне очень хотелось порадовать Вас, и, похоже, мне удалось. Надеюсь, Вам понравился мой скромный подарок. — Понравился?! — не помня себя от счастья, взвизгнула Михримах, с по-детски откровенной радостью заглядывая в тёплые глаза Ибрагима. — Да я в восторге! Вы исполнили мою мечту, и я безмерно благодарна Вам! Теперь за мной долг. — Что Вы, какой ещё долг? — с небрежным смешком отмахнулся визирь, выпуская пальцы Михримах, но та ещё долго ощущала налившее их необычное тепло, оставленное на её коже сдержанными прикосновениями паши. — Видеть Ваше незабвенное счастье — уже величайшая награда для меня. Но Вы могли бы порадовать своего верного слугу, если бы не отказались немного пройтись с ним по парку до дворца. Разумеется, Михримах не могла отказать и энергично закивала, чувствуя, что нерушимое счастье заносит её намного дальше семи небес, куда-то в прекрасную беззаботную даль, где все мечты рано или поздно воплощаются в реальность, любовь всегда находит ответ в избранном объекте своей страсти, а смерть столь милосердна ко всем живущим, что никогда не разлучает близких друг другу людей. Увы, жизнь вокруг неё разительно отличалась от столь чудного заманчивого сна, в котором ей порой так отчаянно хотелось безвозвратно раствориться, но если раньше это желание было обусловлено мучительным одиночеством и неминуемым расставанием с прошлой беспечной жизнью, то теперь нечто новое, до того не испытанное прежде настойчиво толкало её к подобным утешительным мыслям, будто существовало в этой реальности что-то, способное причинить ей страшные страдания. Идя бок о бок по садовой тропе рядом с Ибрагимом, чаще обычного обращая незаметный взгляд на его подсвеченный солнцем горделивый профиль, увенчанный добрыми проницательными глазами, Михримах всё отчётливее начинала понимать, что её сердце на самом деле уже давно не принадлежит ей целиком — оно разбилось на две части, и оттого ему теперь так больно стало биться в одиночестве. Возможно ли такое, есть ли на это надежда, имела ли она право помышлять о подобном, Михримах совершенно не знала, но зато ей было ясно кое-что другое: на смену исполнившейся мечте пришла другая, куда более масштабная и ценная, но госпожа сильно сомневалась, что когда-нибудь может наступить день, когда она тоже исполнится.***
Воспоминание, в котором поместье Сарухан принимает нового жильца.
Весна 1512 года, Маниса. Незаметно налитое ядерной голубизной небо подёрнулось тоскливым оттенком дымчатой серости, что беспрепятственно поглотила собой всю его ровную поверхность, исполосовав податливую неподвижную гладь редкими тёмными мазками неизвестно откуда взявшейся черноты, будто на чистый лист нетронутого пергамента случайно пролили жидкие чернила и неизгладимые пятна, похожие на маленьких резвых паучков, стремительно впитывались в девственную бумагу, окрашивая её в грязно-серые тона. Именно таким теперь выглядел ставший вдруг абсолютно белым горизонт — дали его словно утопали в молочных объятиях незримого тумана, напоминая какой-то недосягаемый край, преждевременно охваченный студёным снежным бураном, и кое-где среди этой рябистой белизны мелькали пепельные затемнения, в утробе которых постепенно вырисовывались бугристые очертания угрюмых туч. Неуловимо меняя своё нестабильное настроение, особенно привередливое в этот день небо то угрожающе мрачнело, наполняясь увесистыми телами бесформенных пасмурных облаков, точно хмурило пушистые курчавые брови, выражая предельное недовольство, то внезапно снисходительно прояснялось, на время усмирённое чей-то подобострастной услугой, и тогда пробующие на вкус безграничную власть дерзкие тучи вынужденно отступали за край горизонта, даже позволяя на краткий миг захваченному в ледяной плен солнцу мельком взглянуть на тоскующую без его бережливых ласок землю. В редкие и оттого гораздо более ценные мгновения, когда управляющее дневным небосводом пламенное светило удостаивало томным проблеском золотого луча своих приземлённых почитателей, весь мир словно одаривал существующую в нём жизнь кроткой утешительной улыбкой, как бы стремясь заверить её, что на смену любой тьме рано или поздно придёт долгожданный свет, но вот рельефные клубы исчерню-серого пышного дыма вновь заволакивали пробившийся сквозь бесплотную темницу румяный бок отчаянного солнца, и снова умирающую без положенного тепла землю огромным вороновым крылом настигала сплошная зловещая тень. Бесполезные ожидания назревающего бурного прорыва неотступно одолевали мнимо наблюдавших за этим размеренным противостоянием существ, ничуть не пытаясь облегчить им глубинное интуитивное предчувствие чего-то поистине сокрушительного, и пребывающим вдали от столь захватывающей драмы земным созданиям только и оставалось, что мучительно томиться вожделенным неведением, будучи не способными как-либо повлиять на то, что творилось с не подвластной им природой. Мало утешающие проблески сломленного неравной борьбой солнца порой ощутимо ублажали объятые неясным предвкушением души страждущих необходимой надеждой, однако зачастую этого оказывалось недостаточно, чтобы убедить высокомерное человечество в его безопасности. Повсюду медленно, но верно нарастала предбедственная суета, особо запуганные такой внезапной сменой погоды мудрецы предвещали нечто неуправляемое и роковое, и лишь немногие из порядком встревоженных подобными беспочвенными предсказаниями доверчивых невеж по-прежнему, как ни в чём ни бывало, находились вне укреплённых стен своих домов, продолжая, вопреки всеобщему предупреждению, наслаждаться бесподобной тишиной затаившего дыхание мира в преддверии будоражащей жадное до слепого безрассудства существо опасности. Ни внезапное вторжение в прежде безмятежное, одарённое поздним весенним блаженством пространство сумрачного безмолвия, ни простиравшаяся под ногами всепоглощающая темнота, ни порывистая смена солнечного сияния бесстрастной тенью не могли помешать слишком увлечённому происходящим вокруг него таинством наблюдателю непринуждённо впитывать в себя всё, что ему доводилось запечатлеть своим зорким взглядом, напротив, что-то скромно очаровательное и никем не признанное чудилось ему в надвигающейся буре, словно она была его давним другом, решившимся на встречу спустя много лет разлуки. Упругая лесная почва, щедро устланная высушенным ковром растрёпанных прошлогодних листьев, без всякого предупреждения сменилась твёрдой каменистой землёй, значительно более ухоженной и чистой, присыпанной мелким сероватым гравием, и безвылазно застрявший в собственных беспорядочных впечатлениях Ибрагим обратил внимание на эту перемену лишь тогда, когда уши его приласкало вкрадчивое шуршание под ногами гладкой гальки, что теперь ревностно сопровождало его осторожные шаги вместо приглушённого шелеста сгнившей под слоем пыли и грязи листвы. Идти сразу стало намного легче, высокие походные сапоги больше не вязли в омерзительной жиже, облепленные со всех сторон приставшими к ним сморщенными листьями и густой лесной глиной, притоптанный чей-то чужой неоднократной поступью гравий податливо ложился под каблуки, отрывисто пощёлкивая при ходьбе. Приятный слуху звук удваивался, будто отражённый мнительным эхом, поскольку со всех сторон Ибрагима окружали другие люди, вместе с ним идущие по широкой пустынной тропе, но заворожённый даже этой ничтожной мелочью юноша помнил о присутствии посторонних только благодаря тому, что по-прежнему ловил позади себя их перебиваемые друг другом шаги, ибо сам он неизменно двигался рядом с главарём горделивого шествия в первых рядах, беспрепятственно окидывая пристальным взглядом раскинувшиеся перед ним красоты какой-то архитектурной композиции. Степенно следуя по прямой ровной тропе бок о бок с единственным хозяином столь неописуемого великолепия, Ибрагим едва боролся с восторженным искушением остановиться у очередной пленительно изысканной арки, выполненной из начищенного мрамора и лазурной черепицы, чтобы во всех подробностях изучить это искусное строение, подобного которому он никогда в своей жизни ещё не встречал. По мере того, как окантованная коротко подстриженными зелёными газонами аллея углублялась всё дальше, в какое-то не ведомое юноше место, таких мастерски построенных зданий попадалось всё больше, некоторые из них соединялись в целые мраморные каскады, изображая нечто наподобие слитых друг с другом арок, за пределами которых виднелась синеющая под пасмурным небом глушь оставленного позади леса. Господская обитель, где незаметно для самого себя очутился Ибрагим, представляла из себя уютно тихие, перемежавшиеся между собой витиеватые тропки, заросшие выровненными пышными кустами и молодыми ухоженными деревьями, что в безупречной гармонии сочетались с многочисленными дизайнерскими постройками, и каждая из этих одинаково кремниевых дорог пленительно ускользала куда-то в неизвестную глубину необъятного поместья, теряясь среди душистых растений и свежей весенней листвы. Утончённая красота редкого, но оттого не менее восхищающего своим величием парка обретала всё больше потаённых мелочных прелестей, уводя своих посетителей всё глубже в тенистые чертоги, и всё неистовее, всё беззаветнее влюблялся Ибрагим в столь райское по своей обстановке место, чем-то похожее на его родное поместье в глуши Манисы, отличное разве что тем, что принадлежало оно не кому-нибудь, а самому шехзаде, и, соответственно, обладало разительно большей богатой роскошью. Вскоре тропа, по которой уверенно пересекавший подвластные ему владения Сулейман вёл своего нового спутника сквозь чарующие сумрачные аллеи, начала сужаться, почти полностью утопая в разросшихся по сторонам от неё зарослях, и молчаливая процессия как по немому приказу последовательно перестроилась в колонну по двое, ничуть не смущённая возникшим неудобством. Не отходивший ни на шаг от наследника Ибрагим оказался с ним в первой паре, продолжая идти во главе отряда наравне с его полноправным предводителем, но Сулеймана это, видимо, нисколько не волновало, так как потревоженный знакомым щекотливым приступом неприятного стеснения юноша ни разу не поймал на себе его осуждающего взгляда, способного подсказать ему, что он позволил себе излишнюю вольность. К счастью, вполне удовлетворённый прогулкой шехзаде вовсе не собирался улучать нового подопечного в недопустимой дерзости, так что вскоре Ибрагим смог примириться со своим особенным положением в этом отряде, хотя внутренне горячо надеялся, что это был первый и последний раз, когда его выделили подобным демонстративным образом — ему всегда досаждало чужое внимание, и буйному, часто чересчур откровенному свету он предпочитал одинокую, тайную тень. Стеснённая по бокам искривлёнными дебрями дорога вывела охотничье шествие через очередную, похожую на все предыдущие мраморную арку на открытое, лишённое какой-либо растительности пространство, и сразу вокруг стало как будто светлее, когда позади остался дышащий дикой безмятежностью декоративный парк, затмевающий венценосными деревьями почти всё раскинутое над головой небо. Здесь же, на просторной площадке, всё так же вымощенной шуршащим гравием, ничто не препятствовало потемневшему горизонту лениво бросать на серую землю слабый небесный свет, благодаря чему даже в отсутствие солнца здесь сохранялось дневное сияние, не способное погрязнуть под туманным сумраком плывущих в хмурой вышине массивных туч. Стоило Сулейману в сопровождении потерявшего дар речи от растущего благоговения Ибрагима ступить на безлюдную площадку, как его верная свита, в очередной раз за прошедшее путешествие продемонстрировав чудеса безошибочной догадливости, с почтительным поклоном удалилась в разные стороны, оставив шехзаде и его гостя наедине. Невольно приоткрыв рот от приятного изумления, Ибрагим во все глаза рассматривал представший перед ним безмятежный уголок поместья, выглядевший гораздо уютнее и приветливее предшествовавшего ему парка, и несколько позабавленный неподдельным проявлением столь откровенного восторга со стороны юноши наследник с понимающей улыбкой на аккуратном лице наблюдал за ним снисходительным взглядом, не смея нарушить мгновения чужого страстного любования. Дальше оголённого участка каменистой земли Ибрагим видел множество похожих друг на друга газонов, пестревших насыщенной весенней зеленью, но теперь там мелькали рассеянные повсюду разноцветные пятна, плохо различимые среди посаженных вдоль каждого островка кустов и короткой травы. Жгучее нетерпение новым огненным всполохом распалилось в груди юноши при виде ещё одного не изученного им места, обитель шехзаде показалась ему бесконечной, и только прежнее присутствие рядом самого наследника удерживало его от безудержного желания немедленно сорваться с места и стремглав промчаться по исхоженным лабиринтам извилистых троп в поисках очередных прекрасных таинств. — Вижу, тебе нравится, — внезапно прозвучал у него над ухом рокотливый голос Сулеймана, приправленный возвышенным чувством неподдельной гордости, и, обернувшись на шехзаде, Ибрагим успел заметить, с каким самовлюблённым удовлетворением вспыхнули его прищуренные голубые глаза. — Добро пожаловать в поместье Сарухан, Ибрагим из Парги. Теперь это твой новый дом. — Здесь просто чудесно! — не уставал восторгаться Ибрагим, снова и снова проходясь выискивающим взором по идеально гармонирующим друг с другом красотам бескрайнего поместья. — Ваше жилище достойно самых высоких похвал, шехзаде! Я и представить не мог, что оно будет настолько великолепным! — Погоди, ты увидел только часть этого райского места, — с долей ласковой хитринки усмехнулся явно польщённый чужой похвалой Сулейман, многозначительно улыбнувшись в ответ на зажжённый трепетным предвкушением взгляд юноши. — Идём со мной, я покажу тебе сад и дворец, а потом кое с кем тебя познакомлю. Не отставай! В повторном приглашении Ибрагим не нуждался: едва только Сулейман первым углубился дальше в свою обитель, на правах хозяина и постоянного жильца держась впереди, подгоняемый неуправляемым возбуждением юноша тут же последовал за ним, по пути беспрестанно оглядываясь. Они ступили на очередную широкую тропу, что рассекала свободное пространство между несколькими газонами, словно узкие проливы разделяют разбросанные по морю острова, и тогда Ибрагим понял, что увиденные им издали пёстрые вкрапления посреди сплошного зелёного полотна оказались цветами — жадным взглядом он цеплялся за пухлые бархатцы, стройные кроваво-алые и жёлто-золотистые тюльпаны, пышные тонконогие розы и маленькие жемчужно-белые ландыши, похожие на россыпь аккуратных снежинок. Разбавленный чистым прохладным ветерком воздух упивался различными запахами: терпкое благовоние надменной розы тонко смешивалось с нежным сладким ароматом молодых бархатцев, ядерный, несколько удушливый привкус тюльпанов естественно сочетался с едва ощутимым присутствием множества других цветов, не способных похвастаться столь же запоминающимся запахом. С непривычки голова у Ибрагима пошла кругом, в носу зарябило от щедрого смешения всевозможных ароматов, но всё-таки он с небывалым наслаждением вдыхал эту едкую сладость, почти пьянея от нахлынувших на него новых впечатлений. Шедший впереди Сулейман точно намеренно сбавил темп, перейдя на размеренный шаг, словно желал предоставить гостю полноценную возможность как следует полюбоваться красочным богатством своего сада, но даже этого благородно отведённого ему времени юноше показалось ничтожно мало, чтобы успеть насытиться незабвенной красотой каждого цветка. Наконец перед ними выросло огромное, длинное здание, в сто крат роскошнее, богаче и величественнее всех остальных помещичьих построек: рельефные стены его были сделаны из отшлифованного белого камня, куполообразная крыша тянулась к самому небу, покрытая голубой, изумрудной и алой черепицей, весь периметр строения украшали различные традиционно Османские узоры, где-то нежно-голубые, а где-то ярко-синие, и передний фасад усыпало множество решётчатых окон, помещённых в резные расписные рамы. При виде подобной статности у Ибрагима безнадёжно перехватило дыхание, и который раз за всё своё путешествие по жилищу шехзаде он застыл как вкопанный, не в силах отвести округлённых от немого потрясения глаз от изысканного здания. — Это мой дворец, — пояснил своему спутнику Сулейман, но тот успел догадаться об этом прежде, чем наследник пустился в объяснения. — Я живу в нём вместе со своей семьёй и слугами. Теперь ты тоже будешь жить там. — Кто же входит в Вашу семью? — осторожно поинтересовался Ибрагим, попытавшись скрыть охватившую его несметную радость при ублажающей мысли о том, что его поселят во дворце самого шехзаде. Ещё по дороге сюда он был уверен, что ему отведут место каких-нибудь посредственных слуг, а его с первого же дня во дворец приглашают! — Сейчас узнаешь, — заговорщицки шепнул гостю Сулейман, выразительно посмотрев ему в глаза своим проникновенным взглядом, от которого вдоль вытянутого позвоночника юноши скользнул непрошенный возбуждающий озноб. — Пойдём, я представлю вас друг другу. Я уверен, они сразу тебя полюбят! Не смея противиться воле наследника, Ибрагим послушно последовал за ним вдоль широкого фасада исполинского дворца, однако столь поспешное знакомство с другими представителями Османской Династии вызывало в нём некоторые предубеждения, вынуждая его невольно стыдиться своего внезапного появления в их жилье. В конце концов, что могут подумать члены семьи шехзаде, увидев в пределах своих владений чужака, да и к тому же бедного крестьянина, бывшего помещичьего слугу? При всей удивительной способности Сулеймана самыми хитрыми способами убеждать других в своей правоте, Ибрагим сильно сомневался, что его неожиданный переезд будет встречен остальными обитателями поместья с таким же восторгом. Вдалеке показалась деревянная беседка с приземистой треугольной крышей, под которой юноша отчётливо разглядел человеческие силуэты — один из них показался ему выше и крупнее, тогда как остальные два выглядели маленькими и щуплыми, словно принадлежали каким-то детям, но большего Ибрагим распознать не сумел, поскольку, вспомнив правила дворцовой дисциплины, поспешно потупил взгляд в землю, сразу почувствовав себя намного спокойнее. Твёрдо поставленной поступью Сулейман подвёл оробевшего юношу к беседке, даже не позволив ему как следует сосредоточиться перед предстоящим знакомством, и затем чуть коснулся пальцами его сведённого напряжением плеча, довольно требовательным давлением побуждая его отвесить поклон. Ибрагим послушно поклонился, ещё не зная, кому именно, однако, выпрямившись, он всё равно опасался поднимать глаза, сдерживаемый то ли непонятным страхом, то ли излишне ревностной осторожностью, под влиянием которой его сердце превратилось в испуганно дрожащего в когтях хищной кошки воробья, никак не способного предугадать, какое из отпущенных ему мгновений станет для него последним. — Матушка, — услышал рядом с собой Ибрагим уважительный голос Сулеймана, что со всей выдержанной почтительностью обратился к кому-то, сидящему в беседке. — Хорошо, что вы все здесь. Мне нужно с вами поговорить. — Здравствуй, сын мой, — раздался в ответ более отдалённый, будто заглушённый ветром глубокий тембр, приправленный ранней надсадной хрипотой, но по-прежнему невероятно приятный, чем-то похожий на голос шехзаде. От прозвучавшего в нём холодного негодования Ибрагиму стало не по себе, и жгучее любопытство всё подмывало его хоть одним глазком взглянуть на грозную обладательницу столь мелодичного тона. — Какое совпадение, мне тоже нужно поговорить с тобой. Ты опять с рассвета пропадал на охоте и никому не сказал ни слова! Когда же ты перестанешь пропускать занятия в угоду своим развлечениям?! — Об этом позже, мама, — нетерпеливо оборвал женщину Сулейман, пряча закипавшее внутри него раздражение, и потом он снова заговорил располагающе и невозмутимо, будто речь шла о чём-то обычном и давно известном: — Я пришёл не один. Познакомьтесь с моим новым другом. — Кто он такой, Сулейман? — с неприкрытым пренебрежением резанула женщина, даже не постаравшись проявить себя дружелюбно, и отрывистый презрительный тон её мелодичного голоса неприятно задел Ибрагима за живое, пробудив в нём уязвлённую обиду. — Надеюсь, ты удосужишься объяснить мне, почему ты считаешь нужным приводить в наш дворец всяких бесхозных бродяг? Окончательно потеряв терпение, Ибрагим решительно вскинул на вызывающе ведущую себя особу возмущённый взгляд, уже не заботясь о дворцовых приличиях, и почти сразу отыскал её глазами сидящей на скамейке внутри беседки, с гордо расправленными тонкими плечами, отточено ровной осанкой и прямо брошенным свысока надменным взором больших тёмно-карих глаз, в зыбкой тени казавшихся почти чёрными. Её зрелое, но всё ещё молодое лицо обладало удивительно гладкими привлекательными чертами, особенно заметно выступающими в приступе недовольства или гнева вместе с ранними морщинами. Бардовое с сиреневым отливом платье в пол призывно обтягивало её стройную фигуру, надетый поверх алый узорчатый сарафан дополнял её неприкосновенный образ непревзойдённой статью, присущей урождённой госпоже, свободные длинные рукава и широкий, повязанный на тонкой талии пояс прошивали те же причудливые узоры, повторяющие традиционную восточную роспись. Густые чёрные волосы госпожи были собраны в пучок на затылке, их венчала высокая драгоценная корона, собранная из серебряных цветов с рубиновыми серединками, а сзади к ней крепилась полупрозрачная алая чадра, что свободно развевалась за спиной высокомерной особы, то ревниво обнимая её прямые плечи, то бесстыдно выставляя их напоказ. Крепкую длинную шею, вытянутую во всю свою пленительную грацию, застенчиво стягивала крупная подвеска на тонкой цепочке, спускающаяся прямо на обнажённую скромным декольте грудь. — Позвольте представить моего нового друга — Паргали Ибрагим, — торжественно произнёс Сулейман, указав простёртой в сторону рукой на юношу, совершенно растерявшегося от такого тёплого приёма. — Раньше он жил в дальнем поместье Манисы, а теперь будет жить со мной во дворце. Ибрагим, это моя мать, Хафса Султан, для тебя — госпожа. — Паргали? — гордо вскинув голову, растянуто повторила Хафса Султан, бесцеремонно смерив Ибрагима властным взглядом и с особо придирчивым вниманием проследив за тем, как он исполняет перед ней приветственный поклон. — Из Парги, значит? Кажется, это Греция. — Верно, госпожа, — глубоко кивнул приятно удивлённый столь обширными познаниями матери шехзаде юноша. — Считаю честью познакомиться с Вами. Не дождавшись выражения ответной любезности, Ибрагим перевёл взгляд на сидящую по правое плечо от Хафсы хрупкую девушку, на вид моложе него и Сулеймана, с острыми худощавыми плечами, короткой тонкой шеей и милым, по-детски округлым лицом с маленьким аккуратным носом, сжатыми в одну прямую линию неприметными губами и выделяющимися карими глазами, смотрящими на него исподлобья с очаровательным смущением, будто вечно тоскливо. Задержавшись покорённым столь утончённым изяществом взором на робкой девушке, Ибрагим без труда заметил, что она сама не своя от владеющего ею неусидчивого смятения, её обращённый украдкой томный взгляд словно навсегда приютил в себе долю неизгладимой печали и тайной мечтательности и с ощутимой неуверенностью прощупывал фигуру юноши, то ли в приступе несмелого очарования, то ли из-за прямо противоположной ненависти. Облачённая в похожий разукрашенный наряд, молодая особа явно робела в присутствии незнакомца, находясь под умело замаскированной властью старшей госпожи, без позволения которой она боялась лишний раз шевельнуться, и отчаянно нуждающийся в взаимном дружелюбии Ибрагим постарался одними глазами вымолить у неё хотя бы самую мимолётную улыбку. — Хатидже Султан, моя сестра, — представил девушку Сулейман, заставив её смущённо зардеться и потупить кроткий взгляд. Больше она ни разу не посмотрела на Ибрагима, будто нарочно избегала встречаться с ним глазами, что не могло не уязвить самолюбие юноши, решительно не готового к настолько скупому приёму. Отвернувшись от застенчивой Хатидже, он посмотрел на последнюю девушку, на которую указал Сулейман, ещё более молодую, чем сестра шехзаде — пожалуй, она единственная смело встретила страждущий взгляд Ибрагима большими, близко посаженными серыми глазами, излучающими одно лишь бескорыстное миролюбие и накрытыми тонкими линиями аккуратных гибких бровей. Её поджарый стан прятало простое бежевое платье с фатиновыми рукавами, застёгнутое на крупные пуговицы, кудрявы каштановые волосы украшал витиеватый драгоценный венок, который держал спускающуюся вниз по прямой спине персиковую чадру, на широкой гладкой груди лежала круглая серебристая подвеска. Когда её алые длинные губы легко растянулись в приветливой улыбке, Ибрагиму мгновенно полегчало на сердце от того, что хоть кому-то он интересен и приятен. — А это Гюльфем хатун, моя наложница-фаворитка, Иншалла, будущая мать моих детей. — Здравствуйте, Ибрагим, — вежливо кивнула юноше Гюльфем, заинтересованно сверкнув своими совиными глазами, глубоко серыми, прямо как затянутое грозными тучами небо. — Я очень рада познакомиться с Вами. Чувствуйте себя как дома. — Он не может остаться, Сулейман, — с отчётливым предупреждением в чуть угрожающем голосе обратилась Хафса Султан к сыну, выразительно испепеляя требовательным взглядом его непроницаемое лицо. — Мы же совсем ничего о нём не знаем! Разве ему можно доверять? — Я ему доверяю, матушка, и этого достаточно, — непоколебимо отрезал Сулейман, ответив матери суровым взором, в котором неистово теплился знакомый Ибрагиму жалящий огонёк непробиваемого упрямства, ясно указывающий на то, что шехзаде не потерпит возражений. — Прошу Вас обустроить Ибрагима со всеми удобствами. Подготовьте ему выбранные мной покои, проследите, чтобы он ни в чём не нуждался. И будьте вежливы с ним. А теперь простите, я вынужден Вас оставить, если Вы позволите. Идём, Паргали! С некоторым промедлением поклонившись госпожам, Ибрагим отступил от беседки, но не сразу нашёл в себе силы уйти, задержанный едким чувством неутолимой неудовлетворённости, что цепко держала в тисках его ошеломлённое сердце, безжалостно уничтожая всю радость от переселения во дворец наследника. Конечно, было бы наивно с его стороны полагать, что члены султанской семьи захотят вот так просто смириться с его появлением, но неужели слово шехзаде для них совершенно ничего не значит? В последний раз Ибрагим вонзил потаённо умоляющий взгляд в Хафсу Султан, исступленно жаждая поймать хотя бы малейший промельк её властного взора, однако гордая госпожа с напущенным равнодушием не глядела в его сторону, провожая стальными глазами своего сына, чей приказ явно привёл её в ярость и значительно пошатнул её самолюбие. Осознав, что уже ничего не добьётся от непреклонной матери Сулеймана, Ибрагим с боязливой надеждой обернулся на его сестру да так и замер от неожиданности, когда обнаружил, что она уже смотрела на него в ответ, причём, скорее всего, гораздо дольше, чем он думал, и таинственный взгляд её при этом прояснялся, точно она любовалась каким-то обыденным событием, только сейчас явившим ей своё неповторимое чудо. Не сумев вовремя обуздать взыгравшую в нём растерянность, Ибрагим глупо сверлил нежное лицо Хатидже жадным взглядом, сам не до конца понимая, чего он, собственно, от неё ждёт, но внезапно плотно сомкнутые губы молодой госпожи трепетно дрогнули, и она улыбнулась — простой, искренней, томной улыбкой, слегка неумелой, будто Хатидже позволяла себе улыбаться крайне редко. Но даже этого Ибрагиму хватило с лихвой — на душе у него заметно посветлело, прежние сомнения почти полностью оставили его сбитое с толку существо, и прежде чем последовать за ушедшим Сулейманом, он ответил юной госпоже такой же непринуждённой улыбкой.
