Дельфины плавают в шторм

В сердце побежденного есть только одно — месть. Султан Селим I, «Великолепный век» 122 серия

      Когда измождённый долгим свирепым голодом и саднящей жаждой Ибрагим наконец забылся тревожным сном, забившись в тесный тёмный угол темницы, словно маленький напуганный зверёк, Сулейман преданно остался рядом с ним, привалившись скруглённой спиной к холодной деревянной стене, и не спускал с него задумчивого взгляда, вновь и вновь во всех увлекательных подробностях рассматривая его сжатое тело, такое уязвимое и притягательное во сне. Гладкие рёбра его степенно вздымались и опадали в такт тихому дыханию, аккуратного разреза глаза были плотно закрыты, даже тесно переплетённые друг с другом короткие ресницы не трепыхали, неподвижно смежившись, пышные чёрные брови застыли в неуловимом выражении затаённой подозрительности, причудливо изогнувшись к прямой переносице. Вдумчивое спокойное лицо с правильными чертами не шевелилось, околдованное тяжким забвением, и если бы изредка плавные изгибы его не вздрагивали, взволнованные каким-то внутренним противоречием, можно было бы подумать, что его безмятежный обладатель просто сломлен беспристрастной смертью, и давным-давно замер на его бледных губах последний неслышный вздох, погрузив безжизненное существо в замогильное оцепенение. Но нет, в ослабевшем теле верного друга повелителя всё ещё теплилась упрямая жизнь, и осознание того, что совсем рядом по-прежнему трепетало чужое неприметное дыхание, наполняя это пустое, мрачное место хоть ничтожной толикой желанного умиротворения, вселяло в Сулеймана утраченную прежде спасительную надежду и помогало чуть-чуть смириться со своим незавидным положением. Вновь беспросветный сумрак тесно сомкнулся вокруг одиноко бодорствующего Сулеймана, беспрепятственно проникая в его уши, нос и рот вместе с затхлым прелым воздухом, угнетающим безмолвием и смердящим запахом морской сырости, смешанной со старой сухой смолой. Немало времени минуло с тех пор, как неизвестные моряки, названные странными прозвищами, оставили пленников в удручённом уединении, поэтому теперь пытавшийся не сойти с ума султан всеми силами стремился занять какими-нибудь мыслями своё помутнённое сознание, и обычно беззастенчивые наблюдения за спящим Ибрагимом помогали ему в этом: всякие раздумья покидали его растушёванную голову, когда отрешённый взгляд его цеплялся за столь невинное существо, что непринуждённо сопело у него под боком, отгородившись от целого мира. Не спуская объятых тайной тоской глаз со своего друга, Сулейман невольно проникался глубинным чувством неизгладимой вины: сейчас, когда изнурительное помутнение рассудка наконец отпустило его, он ощущал, что поступил неправильно по отношению к своему другу, обвинив его в произошедшем, так что теперь его мучила мудрая совесть, неустанно напоминая о всём безумии предъявленных визирю упрёков. Нестерпимо Сулейману захотелось немедленно разбудить Ибрагима и извиниться перед ним, забрать назад все свои неоправданные мысли и угрожающие взгляды, но умилительная нежность, что покорила всё его сердце, вытеснив любые поползновения уничтожающей ярости, мешала ему вот так бесцеремонно прервать минуты необходимого отдыха своего друга, поэтому он терпеливо и, главное, покорно ждал, безропотно склоняясь под тяжестью собственных неугодливых чувств. На согнутой в странном положении шее Ибрагима до сих пор виднелись красные следы от чужих цепких пальцев, и неуправляемый гнев снова захлестнул Сулеймана сокрушительной волной, пробудив в нём слепую жажду справедливой мести, в порыве страждущей ненасытности он резко обернулся на зиявшую в густой темноте решётку, пристально всмотревшись куда-то сквозь неё. Там, развернувшись к узникам своей мощной спиной, наподобие неприступной горы замер их молчаливый страж, надменный Кит, что сложил свои огромные руки позади себя, горделиво расправив мускулистые плечи, и за прошедшее время ни разу не удостоил заключённых взглядом, словно они не стоили и волоска его длинной спутанной шевелюры. Едва предупреждая растущее негодование, Сулейман медленно поднялся с места, стараясь не потревожить спящего Ибрагима и не привлечь внимания грубого охранника, и затем совершенно бесшумной, натренированной годами своего правления поступью приблизился к железным прутьям, не спуская откровенно вызывающих глаз с широкой спины замершего по ту сторону темницы моряка. Раз уж этот наглец позволял себе такую дерзость, как стоять к падишаху спиной, султан тоже имел полное право устроить ему небольшое испытание: Кит производил впечатление настоящего воина, а значит, он должен обладать чутким слухом, превосходной интуицией и безупречной бдительностью. Пока Сулейман без единого звука приближался к прутьям решётки, ни один выпирающий мускул не дрогнул на чужой коренастой спине, и крайне удовлетворённый своей маленькой игрой повелитель прильнул плечом к решётчатой стене, с вызывающей насмешкой в глазах уставившись прямо в затылок незадачливому моряку.       — Если мы попытаемся сбежать, ты и то не заметишь, — с долей сдержанного презрения пробасил Сулейман, и застигнутый врасплох Кит порывисто обернулся на внезапно раздавшийся позади него голос, невольно вздрогнув.       — Чего тебе надо? — грубо проворчал он, всеми силами стремясь спрятать атаковавшее его смятение, и воззрился на султана таким ненавистным взглядом, словно хотел испепелить его дотла.       — Поговорить хочу, — прямо заявил Сулейман, не дрогнув под враждебным взором прожигающих его огненно-зелёных глаз, и выпрямился во весь свой рост, приняв свою привычную властную позу со спрятанными за спиной руками, развёрнутыми плечами и гордо приподнятым подбородком, так что теперь его взгляд упирался в шею моряка-исполина, что подчёркивало очевидную разницу в их росте.       — С заключёнными не разговариваю, — резко отрезал Кит, надменно вскинув голову. — Вернись на место, или тебе достанется так же, как твоему вспыльчивому приятелю.       Ещё с мгновение язвительный моряк продолжал беззастенчиво мерить султана по-хозяйски броским взглядом, даже почти пренебрежительным, но он, очевидно, никак не ожидал, что непреклонный пленник так и не соизволит выполнить приказ. Ни капли не напуганный угрозой Кита, Сулейман в выражении открытого вызова остался стоять неподвижно, непроницаемое лицо его ни разу не дрогнуло под выжигающим взором опасного исполина, и тот, почувствовав неугодное колебание своей негласной власти, неодобрительно нахмурился. Султана же его неподдельная, беспомощная злоба только забавляла, хоть он и не показывал этого внешне, и, похоже, демонстративно равнодушное состояние падишаха выводило моряка из себя, вынуждая его до последнего бороться с рвущейся наружу жаждой кровопролитной жестокости.       — Ты что, не слышал меня? — угрожающе напрягая хрипловатый голос, процедил Кит и в одно мгновение очутился вплотную к Сулейману, так что теперь их разделяли только стальные прутья, но и от этого дерзкого шага пленник не дрогнул, сохраняя присущее ему властное хладнокровие. — Вернись на место, сейчас же!       — Ты же знаешь, кто я, не так ли? — пугающе спокойно произнёс в ответ Сулейман, с деланным ледяным интересом изучая мощный стан моряка невозмутимым взглядом. — А раз так, мне нет необходимости объяснять тебе, почему я не стану подчиняться твоим приказам. Хочешь ты того или нет, тебе придётся меня выслушать.       — Что ж, как скажешь, — спустя непродолжительное время мучительного молчания протянул Кит с притворной учтивой вальяжностью в голосе, но в противовес собственным словам выше вздёрнул лобастую голову, словно желая показать, что по-прежнему остаётся лидером в их тайном противостоянии. — Говори, я, так и быть, уделю тебе немного внимания.       До того, как Сулейман всё-таки решился обратиться к этому грубияну с просьбой, в его собственной голове эта сцена выглядела куда более удачной и лёгкой, ведь он совсем не привык слышать от кого-либо столь непозволительные дерзкие речи и считал свой высокий статус неприкосновенным и неотчуждаемым. Теперь же он превратился в безвольного пленника, без судьбы, права голоса и свободы, его подчинила себе чужая незаконная власть, и пусть он пока не склонил перед ней голову, признавая своё поражение, мириться с тяготами унизительного заключения становилось невыносимо, и всё внутри него восставало против такого к нему отношения. Если некогда переживший что-то подобное Ибрагим уже имел несчастье познать тщедушное существование порабощённого узника, то Сулейман, будучи с рождения надеждой на великое будущее Османской империи, никогда прежде не позволял никому посягать на свою независимость, и потому ничтожная жизнь в роли презренного пленника была чужда ему. Любой ценой он вознамерился положить конец этим унижениям, даже если ради этого потребуется притвориться приструнённым ягнёнком.       — Я хочу увидеться с вашим капитаном, — без обиняков заявил Сулейман, смело встретив насмешливый взгляд Кита, и выжидающе прищурил расчётливые глаза. — Нам нужно кое-что обсудить, это очень важно. Отведи нас к нему.       — Вот ещё! — нисколько не удивив султана своим неучтивым ответом, презрительно фыркнул моряк и смерил его надменным взором, в котором так и плескалось властное превосходство. — Капитану незачем разговаривать с тобой! Здесь ты не более чем пленник, ясно?       — Я просто хочу поговорить, — упрямо повторил Сулейман, твёрдо воззрившись в тронутое слепой яростью лицо Кита. — Если ты мне не поможешь, поверь, я найду способ.       — Лучше послушай его.       Увлечённые своей жаркой дискуссией, они не заметили, как в темнице объявился посторонний наблюдатель — бесшумно и неуловимо, словно гибкая тень, он возник среди абсолютного мрака, и теперь совсем рядом, отдаваясь глухим эхом от пустынных стен, раздавался поразительно хладнокровный женский голос, который Сулейман мгновенно узнал. Не успел он даже мысленно произнести необычное имя строптивой девушки, что крепко запало ему в память, как своенравная обладательница экзотической внешности и роскошного одеяния собственной персоной появилась перед оторопевшим султаном, привлекая внимание не только повелителя, но и раззадоренного чужой непокорностью Кита, что резко обернулся на звук постороннего голоса. Сопровождая каждый свой размеренный шаг тихим позвякиванием железных браслетов на руках и ритмичным постукиванием вплетённых в густые волосы бусин, из угрожающего сумрака выплыл расчётливо настроенный старпом корабля, и продетый в аккуратное ухо аквамарин заманчиво блеснул при отражении какого-то неизвестного света, на миг ослепив Сулеймана беззастенчивой вспышкой. В присутствии второго человека команды Кит словно бы немного присмирел, чуть расслабив бугристые плечи, но Сулейман, как бы тяжело ему это ни давалось, заставил себя сохранить полную непроницаемость и воздержаться от того, чтобы в приступе неосознанного любования изучать дерзкий образ воинственной девушки, чей стройный, криво сгорбленный в плечах стан облегала всё та же молочная рубашка.       — Кинай реис всё равно рано или поздно захочет их видеть, — тонко подметила сберегающая высхитительное равнодушие Фурия, лишь на миг удостоив Сулеймана резким взглядом своих бездонных глаз, выделяющихся в кромешной тьме лишь благодаря дребезжащим внутри выразительных зрачков бликам. — Так к чему тянуть? Просто свяжи их, а я отведу в каюту капитана. Что в этом такого?       — Они и так узнали слишком много! — с отчётливым призвуком отчаяния в чуть пошатнувшимся голосе возразил Кит, уставившись на старпома потерянным взглядом. — Говорил же, надо было избавиться от них сразу! Теперь у нас будут лишние хлопоты, тысячи прожорливых пираний!       — Я прослежу за ними, не волнуйся, — безмятежно махнула рукой в его сторону Фурия, с демонстративной небрежностью закатив глаза, и подошла вплотную к темнице, прикоснувшись тонкими пальцами к стальной решётке и при этом выжидающе воззрившись на моряка. — Ну? Чем быстрее они встретятся с капитаном, тем быстрее мы от них избавимся. Ты же этого хочешь, верно?       Презрительно фыркнув, Кит спустя несколько мгновений раздумий нехотя кивнул и отступил от темницы, пропуская Фурию. Запустив ловкую руку за кожаный пояс, девушка выудила оттуда железное кольцо — связку крупных ключей, один из которых она вставила в замочную скважину темницы и пару раз провернула, с неприятным скрежетом отпирая решётчтатую дверь. Вот она с тихим скрипом отворилась, открывая Сулейману желанный выход к утраченной свободе, но немедленно воспользоваться предоставленным шансом он не посмел: перед ним выросла маленькая, но невероятно изворотливая фигурка Фурии, что бесцеремонно преградила ему путь, предупреждая его возможную выходку, и вызывающе уставилась прямо ему в глаза, уперевшись ладонями в бока, словно стояла не перед самим султаном, а перед не стоящим её внимания оборванцем. Столь ярое проявление откровенного неуважения немало задело Сулеймана, однако на этот раз он и виду не показал, что недоволен подобным к себе отношением и просто с непоколебимым терпением уставился на Фурию в ответ, не желая первым отводить глаза: эта надменная девушка должна раз и навсегда уяснить, за кем остаётся право лидера.       — Чего стоишь? — раздражённо бросила Фурия, окинув падишаха оценивающим взглядом, и покосилась ему за спину в сторону спящего Ибрагима, который, вероятно, уже давно проснулся от разыгравшегося в трюме шума. — Вы оба пойдёте со мной. Капитан давно ждёт встречи с вами.       Просьба Сулеймана действительно исполнилась, правда, совсем не так, как ему хотелось бы: руки ему и Ибрагиму опять связали за спиной из предосторожности, зато хотя бы глаза оставили открытыми, так что пленники могли видеть, куда они идут. Фурия как старпом возглавляла мрачное шествие, уверенно шагая впереди целеустремлённой поступью, за ней пристроился Сулейман и ничуть не отставал от неё, с годами выученный безупречно поставленной господской походке; за своей спиной он слышал взвешенный шаг уставшего Ибрагима, которого не особо спас кратковременный тревожный сон, но он с честью истинного воина держал при себе свою противную слабость, по-прежнему сохраняя гордый разворот прямых плечей; замыкал процессию суровый Кит, чьи дерзкие шаги звучали громче всех, и иногда до Сулеймана долетали его резкие окрики, когда он подгонял Ибрагима грубыми толчками в спину. Поднявшись по знакомой крутой лестнице, пленники и их сопровождающие неожиданно вышли на верхний ярус крытой палубы, с который на самую верхнюю вела ещё одна цепь ступеней, но, вопреки предположениям султана, они свернули в сторону от неё, устремившись в глубь корабля, где властвовала похожая сырая тьма, разбавленная зажжёнными по углам жестяными лопмадами, в которых кротко тлели маленькие янтарные огоньки. Впереди показалась деревянная дверь, и Фурия отрывистым движением распахнула её, выводя узников из тёмной каморки в наполненный ядрённым огненным светом коридор, где по всем стенам судна рассыпались круглые окна, и, мельком заглянув в одно из них, Сулейман понял, что на мятежный морской мир спустилась молодая летняя ночь, вливаясь внутрь деревянного корпуса насыщенной синевой. Весь коридор также пестрел в резковатом сиянии ломпад, так что вслед за всеми четырьмя посетителями бесшумно плыли по освещённым стенам длинные гибкие тени, и звенящая покойная тишина разбавлялась ритмичным перестуком множества шагов, навевая непрошеную сонливость на стойкое существо Сулеймана. Пока они шли, два объёмных, судя по размеру дверей, помещения напротив мелькнули сбоку от него, но султан не успел зацепиться за них взглядом — Фурия привела их в узкий маленький коридорчик, и со всех сторон Сулеймана окружили четыре комнаты, расположенных по двое друг напротив друга. Старпом направилась к дальней слева и, прежде чем войти, учтиво и коротко постучала, на что изнутри донёсся утробный спокойный голос, возвестивший поздних гостей о том, что они могут зайти. Держась более чем уверенно, Фурия без всяких промедлений отворила дверь и первой вошла в каюту капитана, запуская после себя пленников и поставив их рядом плечом к плечу, а затем бестрепетно прошла в глубину чужой комнаты, вдумчиво сложив руки на впалой груди, в её излишне решительной манере читалась дерзкая властность, словно она являлась хозяйкой капитанской обители. Первым делом хладнокровный взгляд Сулеймана вонзился в крепкий стройный силуэт, что замер возле круглого окна спиной к ним, спрятав позади себя увешанные увесистыми браслетами загорелые руки, и хотя огромная шляпа с широкими полями и цветными перьями покоилась на вешалке чуть в стороне, повелителю ничего не стоило узнать в безликом обладателе этой комнаты Киная. Теперь Сулейман впервые увидел его волосы: сплошь чёрные, они спускались по ровной спине примерно до лопаток, боковые пряди собирались на затылке, зафиксированные тёмной резинкой, и для привыкшего к дворцовому эталону мужской причёски Сулейману не удалось справиться с беспомощным удивлением при виде подобного редкого зрелища.       — Я привела их, Кинай, — небрежным тоном сообщила капитану Фурия, даже не поздоровавшись, и выжидающе посмотрела на него, чуть склонив голову к оголённому рубашкой плечу. — Даже заставлять не пришлось: султан сам пожелал тебя видеть.       — Хорошо, — коротко одобрил Кинай и нарочито неторопливо развернулся к посетителям лицом, являя им во всех подробностях его сколотые глубокие черты, в упор на Сулеймана уставились светло-карие глаза, напоминающие отржавевшую медь своим жидким оттенком и стальное лезвие заточенного клинка остротой своего цепкого взгляда. — Раз султан пожелал, не пристало нам заставлять его ждать.       Воспользовавшись мгновениями всеобщего отвлечения, Сулейман бегло, но с дотошной внимательностью осмотрел каюту капитана и сразу отметил про себя, что она никак не походила на обитель неотёсанного разбойника и бесчестного грабителя — всё в ней занимало своё отдельное место, в нерушимом порядке подстраивалось друг под друга, дополняя выдержанную внутри серьёзную атмосферу. Замерев в властной позе истинного неоспоримого хозяина, Кинай стоял позади небольшого прямоугольного стола, сделанного из лакированного бордового дерева, и весь этот стол был в поразительной аккуратности завален какими-то тканевыми картами, сложенными в несколько слоёв, различными бумагами, старым выцветшим пергаметном и толстыми книгами в ветхих переплётах, которые, судя по их изрядно потрёпанным страницам, существовали ещё много веков назад. Находилась на рабочем месте и серебряная чернилица с парой пушистых белых перьев для письма, и достаточное количество зажжённых вокруг свечей, надёжно закреплённых таким образом, чтобы ни одна из них вдруг не опрокинулась и не подожгла деревянный корпус судна. Вдоль дальней округлой стены протянулись низкие шкаф и тумба, выполненные хоть и в довольно старомодном стиле, но с особенным тонким вкусом, не лишённые мелких узорчатых росписей и в меру роскошных украшений, но что именно хранилось в их неизведанных чертогах, Сулейману оставалось только гадать, поскольку все дверцы были плотно закрыты. Чуть дальше, в правом углу, расположилась обычная кровать, заправленная белым покрывалом с золотой вышивкой, и её девственно нетронутый вид говорил о том, что капитан пока не собирался ложиться, несмотря на глубокое ночное время. Около вешалки, прислонившись к стене, покоилась спрятанная в тёмные кожаные ножны сабля, а на самой вешалке, помимо известной султану шляпы, висели бурый меховой полужилет и тёмно-синее длинное пальто, сшитое на манер европейской формы, какую носили западные моряки, и на основании того многообразия, что довелось обнаружить Сулейману в каюте, он сделал вывод, что Кинай со своей командой побывал во многих странах мира; правда, возникал ожидаемый вопрос, приобрёл ли капитан все эти заморские богатства на собственные, честно заработанные деньги или просто-напросто украл их, как и поступил бы на его месте любой заправский разбойник. Словно бы великодушно предоставив гостям возможность подробно изучить своё скромное жилище, Кинай несколько мгновений таил терпеливое молчание, сложив на груди обнажённые до локтей закатанными рукавами рубашки сильные руки, и только на его вытянутой во всю притягательную длину шее блестел тот самый непонятный медальон, невольно привлекая взгляд своим застенчивым холодным сиянием в свете стройных свечей.       — Добро пожаловать в мою скромную обитель, — весьма дружелюбно, но с нотой определённой сдержанности произнёс Кинай, простирая руки в стороны в приветственном жесте, и затем, к приятному удивлению Сулеймана, он медленно согнулся в поясном поклоне, низко опуская голову. — Для меня честь принимать у себя самого падишаха. Надеюсь, Вы простите меня и мою команду за проявленную дерзость, султан Хазретлери. Мы не знали, что имеем дело с правителем Османской империи и её визирем.       — А узнали благодаря печатям, которые вы украли, верно? — еле сдерживая праведную ярость, встрял в разговор взвинченный Ибрагим, дёрнув связанными за спиной руками, и без малейшего ответного почтения воззрился в невозмутимое лицо капитана гневным взглядом.       — Ничего мы не крали! — немедленно возмутилась стоявшая в стороне Фурия, выразительно сверкнув чёрными глазами в сторону негодующего визиря, и внутренне Сулейман даже обрадовался, что ему не придётся при всех осаждать своего острого на язык друга. — Мы их просто нашли, как и другие ваши вещи, которые уцелели во время штурма. Они все здесь, в каюте капитана, в целости и сохранности. Но ты прав, Великий визирь, именно благодаря вашим печатям мы поняли, что вы говорите правду.       — Наши вещи у тебя? — обратился Сулейман к Кинаю, борясь с одолевшим его нестерпимым любопытством, ведь на корабль он взял немало ценностей, которые ему совсем не хотелось терять. — Так покажи их.       С достоинством кивнув черноволосой головой, Кинай послушно прошествовал мимо своего стола к дальнему углу комнаты и потом вернулся обратно с увесистым сундуком в руках, поставив его на деревянную поверхность с глубоким стуком. Открыв крышку, капитан под прицелом двух одинаково страждущих и обеспокоенных взглядов начал доставать оттуда различные предметы, действительно принадлежавшие либо Сулейману, либо Ибрагиму: две сабли, спрятанные в похожие тёмные ножны, изогнутые кинжалы с отличительными орнаментами Османской Династии, два бархатных мешочка, в которых, Сулейман был уверен в этом, прятались заветные печати, несколько свёртков сменной одежды и, к общему потрясению и облегчению обоих пленников, футляр со скрипкой Ибрагима, с потерей которой визирь уже был готов смириться. При виде бесценного инструмента Ибрагим не сумел подавить восторженный вздох и даже чуть покачнулся от навалившегося на него облегчения, его побледневшее усталое лицо вмиг посветлело, придавая ему прежнего неиссякаемого запала настоящего опытного воина, так что Сулейман искренне порадовался за друга, выразив ему своё счастье скупой улыбкой. Проследив за реакцией визиря, Фурия лишь непонимающе нахмурилась, и в её мрачном взгляде на мгновение пронеслось едкое недоверие, будто она решительно не понимала, что такого важного представляла из себя не известная ей скрипка.       — Как видите, мы ничего не тронули, — с завидным спокойствием заметил Кинай, когда опустошил весь сундук, и уцелевшие вещи двух османских господ в бережной неприкосновенности разложились по всему капитанскому столу, в самом деле абсолютно невредимые. — Мы не воры и не разбойники. Мы знакомы с понятиями чести, справедливости и достоинства, поэтому не стыдимся того, что делаем.       — Если вы не разбойники, то чем вы тогда занимаетесь? — подозрительно прищурившись, осведомился Сулейман, с каждым минувшим мгновением проникаясь всё большим интересом к загадочной миссии странных пассажиров «Свободного».       — Мы защитники, — гордо ответил Кинай, чуть вздёрнув заросший острой бородой подбородок, и снова спрятал руки за спиной, словно демонстрируя имеющуюся у него власть. — Наша команда отважных и благородных моряков преследует лишь одну цель — освободить захваченных в плен рабов, которых против воли лишили семей и домов, чтобы сделать из них прислугу. В Босфоре вблизи Стамбула плавает множество работорговых судов, поэтому пока что мы задержимся на Вашей территории, султан Хазретлери. Но Вы при желании можете это прекратить. Всё, что Вам нужно сделать, — это издать соответствующий указ об отмене рабства в Вашей империи. Тогда мы исчезнем из Ваших вод навсегда.       Безудержное негодование охватило взбешённое существо Сулеймана, придя на смену неутолимому изумлению, и в груди у него будто завелось целое полчище шипящих ядовитых змей, что злобно шелестели длинными раздвоенными языками и безжалостно впивались острыми клыками ему в плоть изнутри, наполняя его смертельной отравой необузданной ярости. Зародившееся было в справедливом сердце султана шаткое уважение к бесстрашным морякам и их мудрому капитану мгновенно куда-то испарилось, не оставив после себя даже призрачной тени прежнего стремления к сотрудничеству, и теперь не знающий, куда деть себя от съедавшего его жадного гнева, Сулейман мог насыщаться лишь чужой неиссякаемой энергией, которую он впитывал в себя благодаря непримиримо испепеляющему взгляду, что неотрывно буравил неподвижное лицо Киная. Крепкая верёвка угрожающе затрещала на запястьях, когда султан с новыми силами раздвинул руки, пытаясь освободиться, сильное тело его напряглось, жаждая наброситься на противника и дать ему отпор в пылу честной битвы, но, связанный и лишённый оружия, он ничего не мог сделать, и капитан тоже прекрасно об этом знал. Совсем не чувствуя от пленников какой-либо опасности, он ничуть не боялся разгневанного повелителя, что ясно читалось в его дерзко непринуждённых глазах, и оттого Сулейман только больше злился, начиная дышать чаще от мучительной нехватки свежего, не отравленного унизительным присутствием подлой измены воздуха, рёбра его суетливо двигались, с каждым новым вздохом будто раздирая плотную ткань тесной одежды. Да кем возомнил себя этот Кинай, что смеет ставить условия самому султану?! Как посмел он указывать падишаху всего мира, что ему делать?! Подобная вызывающая наглость привела в бешенство не только Сулеймана: стоящий рядом Ибрагим тоже не находил себе места от сжигавшей его бессильной злобы, ореховые глаза его потемнели, словно затянутое тучами небо в преддверии разрушительной грозы, и весь его ловкий стан подобрался, будто он изготовился к роковому прыжку, нацелившись на желанную добычу. Ощущая рядом напряжённое плечо друга, Сулейман едва не отпрянул от исходящего от него свирепого жара, ему даже показалось, что каждая приведённая в тонус мышца на собранном теле воина мелко подрагивает, желая поскорее бросить его в горячку опасной битвы, и лишь зафиксированные тесёмкой руки препятствуют визирю со всей жестокостью расправиться с дерзкими врагами.       — Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь? — пугающе низким голосом прорычал Сулейман, сделав шаг к столу, за которым стоял Кинай, и никто больше не посмел шелохнуться, кроме настороженной Фурии, что сама невольно шагнула ближе к султану, словно готовясь его остановить. — Сначала ты без разрешения пересёк границу моих владений, потом нашёл в себе наглость вот так демонстративно вершить судьбы моих подданных, а теперь ещё смеешь заявлять мне, как я должен управлять собственной империей! Никому и никогда я не позволю грабить мои суда и отбирать деньги у моего народа, запомни это. Испокон веков Османская империя выживала благодаря рабству, и так будет до тех пор, пока живёт славный род предка моего Османа Гази! Что касается тебя, за подобное преступление полагается смертная казнь, и я сделаю всё, чтобы передать тебя и твоих людей в руки правосудия!       — Пусть Вы султан, даже Вы не имеете права лишать воли свободных людей, — холодно заявил Кинай, по-прежнему не шелохнувшись, и ответил Сулейману невыразимо жгучим взглядом, в котором тихо полыхали колкие искры ледяного пламени. — Оглянитесь вокруг: в Италии, в Англии и Испании торговля рабами уже давно находится под запретом, и всё благодаря нам. Там люди обрели свободу, независимо от своего происхождения, а вы в своей империи всё ещё живёте подобно диким животным, не уважая и не признавая тех, кто на вас не похож. Разве такой должна быть справедливость?       — Всё, что исходит от меня, справедливо, ибо я повелитель всего мира! — возвысив зычный голос, изрёк обескураженный столь неслыханной дерзостью Сулейман и в следующий миг очутился вплотную к Кинаю, так что теперь их разделял лишь стол, точно намеренно уберегая султана от того, чтобы совершить непоправимое. — Скоро земли со всего света лягут у моих ног, и тогда всё будет так, как я пожелаю! И все предатели, посмевшие опорочить мою власть таким бесстыдством, поплатятся за это самым жестоким образом!       — Ты же видишь, их бесполезно переубеждать, Зверь, — вдруг вступила в спор молчавшая до сих пор Фурия, обратившись к своему капитану, но Сулейман был слишком рассержен и безумен, чтобы удивиться тому, что у Киная, оказывается, тоже есть странное прозвище. — Сказала же, избавиться от них надо! Этот султан только о себе и думает, чего ты от него ждёшь? Он живёт себе припеваючи в своём роскошном дворце, полном слуг, и радуется жизни, куда ему о простом народе вспоминать?       Неожиданно подорвавшись с места, вконец раззадоренный откровенными оскорблениями Ибрагим вырос напротив строптивой девушки, загородив Сулеймана своим телом, и наверняка непременно отвесил бы этой грубиянке мощную пощёчину, если бы только у него были свободными руки. Вероятно, он хотел ответить ей чем-то не менее задевающим и жёстким, чтобы поставить на место, но почему-то промолчал и ограничился лишь тем, что принялся пристально мерить её грозным взглядом, загнанно дыша в приступе горячего гнева, а та и не подумала отойти, словно вся эта непредсказуемая сцена её непередаваемо забавляла. В разбавленном пряным ароматом сгоревшего воска и плавленого дыма воздухе ощутимо затаилось нервирующее напряжение, так что оцепеневшие воздушные потоки опасно потрескивали вокруг, словно предвещая сокрушительную бурю, и все негласные обыватели тесной изысканной комнаты вдруг разом замолчали, скованные непреодолимыми чарами гнетущей ненависти, которая была столь сильна, что её не представлялось возможным выразить словами. На пределе оставшегося драгоценного терпения Сулейман продолжал стойко толкаться в неприступную стену чужого светлого взгляда напротив, силясь растопить, изничтожить скопившийся в нём сухой лёд, эта непоколебимая самоуверенность в глубоких глазах всё ещё выводила его из себя, решительно поражая своей прирождённой высокомерностью.       — Выбор за тобой, капитан, — уже гораздо спокойнее, но по-прежнему твёрдо произнёс Сулейман, оставив без внимания провокацию Фурии, и с мрачным удовлетворением почувствовал, что самоуверенную девчонку его явное игнорирование немало задело. — Или ты немедленно прекратишь вмешиваться в дела моего государства, или я приму нужные меры, чтобы наказать всех виновных. Я даю вам шанс покинуть мои владения без напрасных смертей, в противном случае, каждая капля крови ляжет на твою совесть.       — Вы вправе требовать такого, султан Хазретлери, — с явным усилием усмиряя растущую ярость, выдавил из себя Кинай, с трудом сохраняя присущую ему внешнюю непроницаемость, и даже уверенный голос его напряжённо задрожал, едва не срываясь на исступленный крик. — Однако я со своего пути не сверну. Я готов всю жизнь посвятить этому благому делу, и даже Вы меня не остановите.       — Подумайте, капитан! — чуть ли не с отчаянием поддержал Сулеймана Ибрагим, отвернувшись от Фурии, и с тайной мольбой в уставших глазах посмотрел на Киная. — Неужели Вы не хотите спасти своих людей от смерти? Вам всего-то нужно покинуть пределы Чёрного моря, и дальше можете делать что пожелаете. Разве это того стоит?       — Я уже всё сказал, — упрямо отрезал Кинай, напоследок угрожающе сверкнув глазами в сторону Ибрагима, и порывисто отвернулся, коротко взмахнув рукой Фурии. — Под замок их. Ни на мгновение не спускайте с них глаз.       В выражении подчинения Фурия чуть наклонила голову и только затем направилась к пленникам, и не успел впавший в цепенящее смятение Сулейман подобрать какие-нибудь вразумительные слова, чтобы повлиять на решение Киная, как хрупкая на вид рука старпома грубо толкнула его в плечо, вынуждая повернуться к капитану спиной. Их вывели за пределы каюты в сумрачный коридор, освещаемый масляными лампадами, и царившая снаружи морская прохлада почти сразу утихомирила возбуждённое существо Сулеймана, восстанавливая неспешный ритм расшалившегося сердца и делая дыхание более глубоким и наполненным. Пусть на этот раз у него не вышло уговорить Киная поступить правильно, он не собирался сдаваться: по крайней мере, Зверь не приказал утопить их в море, а значит, у них ещё есть возможность повлиять на его навязчивые идеи и заставить его уплыть прочь с территории Османской империи. Властвующая за окном свежая ночь обещала быть долгой и на редкость тихой, но что-то подсказывало Сулейману, что сегодня ему не удастся отдохнуть: все его разворошенные мысли сводились к таинственному капитану-защитнику и его верным морякам, которые вообразили себя спасителями невольных, всё больше неразрешённых вопросов возникало у него в голове, навевая неугодное чувство предательской беспомощности. Существуют ли на свете такие слова, способные переубедить Киная? И что будет делать Сулейман, если капитан откажется покидать Османские земли?

***

Воспоминание, в котором Сулейман преподаёт своему другу первый урок.

Весна 1512 года, Маниса.       Чем дальше утекали прочь в безвозвратную вечность солнечные, тёплые дни, забирая с собой последние остатки отзвеневшей зимней стужи, тем более щедрой, ласковой и жаркой становилась расцветающая весна, не щадя сил одаривая весь страждущий мир необходимой сладостной истомой, как всегда она особенно щедро и безвозмездно правила в свою законную пору, желая, чтобы её запомнили справедливой и доброй, единственной надеждой усопшей в жестоком холоде природы на скорое возрождение. Нежная, мечтательная пора, полная скрытых чудес и чарующего волшебства, царила в самом разгаре, и каждый безмолвный обитатель роскошного дворцового сада отчётливо ощущал на себе происходящие в мировом пространстве перемены, каждого сезон счастливого пробуждения одаривал дорогим, прелестным нарядом, пленительным ароматом и незабвенной красотой, призванной привлекать жадные взгляды ненасытных искусителей. Налитые неиссякаемой горячей жизнью сильные деревья повсюду пестрели насыщенной, сочной зеленью, их пышные кроны с заискивающим шелестом раскачивались из стороны в сторону, когда в них бесцеремонно путался блудный ветерок, еле ощутимый и ещё довольно молодой, окончательно разогретые пылающим солнцем стволы в пьяном вожделении пускали ароматную, липкую смолу, что жидкой бронзой стекала по шершавой коре, подсвеченная голодными лучами, и неизбежно таяла, выжженная дотла безмерной долей живительного тепла. Оттого в малоподвижном воздухе словно образовался странный, душный ступор, с каждым очередным вздохом в девственную грудь, вместе с душистыми благовониями красочных цветов, вкрадчиво пробирался резкий, пряный запах сгоревшей смолы, иногда приятно дурманя разомлевшее сознание, а иногда оседая в тяжёлой голове липким туманом, в котором мгновенно вязли все мысли. Облитая выточенным пламенным золотом земля бескорыстно делилась подаренным свыше теплом, наполняя густой терпкий воздух незримыми испарениями невыносимого жара, но благодаря набирающему бодрую силу неусидчивому ветру присутствовала вокруг мнимая свежесть, прячась от нещадно испепеляющего солнца в голубоватом сумраке редких теней, отбрасываемых роскошными витиеватыми коронами царственных деревьев.       Особенно тяжело удавалось находиться на улице в столь редкостную для весны жару во время беспрерывного и крайне кропотливого занятия каким-либо плодотворным делом, требующим много физических затрат и вечного терпения. Казалось, беззастенчиво наблюдавшее за чужим трудом ленивое солнце нарочно припекало всё сильнее и неистовее, лаская жадными лучами взмокшую спину и непокрытую голову, притаившиеся где-то среди дикоративного леса воздушные потоки будто намеренно замедляли своё вольное движение, избегая обливать измождённое тело желанным воскрешающим холодом, но ни одно из этих предательских неудобств не могло заставить приструнённое внутренним азартом существо остановиться и позволить себе заслуженный отдых. Всё безжалостнее и усерднее оно углублялось в своё занятие, отгораживаясь от внешнего мира, полного скучных обязанностей и тоскливых уроков, всё решительнее и неуправляемее становилось его внутреннее состояние, побуждая его снова и снова бросаться с обнажённым оружием на незримого врага, и непередаваемое возвышенное чувство собственного неоспоримого превосходства захлёстывало молодое, оживлённое сердце, порождая в нём упоительную гордость. Вот ещё один ловкий противник рухнул навзничь, поражённый точным ударом смертоносного клинка, потом ещё и ещё, каждый убитый соперник замертво падал под ноги неукротимому воину с перерезанным горлом, истекая собственной кровью, алые капли окрапляли белую рубашку, влажное от пота лицо, попадали на приоткрытые губы, искушая солёным привкусом честно добытой победы... А он всё продолжал размахивать начищенной до блеска саблей, не видя конца грозному полчищу заклятых недругов, ему всё хотелось вкусить больше опьяняющего яда справедливо привнесённой в мир смерти, отныне только так мог он демонстрировать свою непревзойдённую силу, только так он мог вынудить других беспрекословно подчиняться своей бескрайней власти, беспощадной и справедливой одновременно. В самых смелых и масштабных мечтах он уже мнил себя властителем всех земель, владыкой каждой живой души, что подобострастно трепещет перед его покровительством, повелителем своего преданного народа, господином доверенных слуг и подчинённых, грозой всех непобеждённых врагов, что наивно пытаются сдержать его в бесконечных завоеваниях. Какой привлекательной, какой желанной и роскошной виделась юному воздыхателю его будущая жизнь, полная никем не ограниченной свободы и непресекаемой независимости, как страстно и невыразимо желал он поторопить хитрое время и поскорее влиться в безмятежную рутину настоящего господства, лишь бы избавить себя от постоянного надзора и надоедливой учёбы, от чужого контроля и навязанной кем-то ответственности, которая не имела ничего общего с тем, что ожидало его впереди. Зачем тратить драгоценное время на чтение бесполезных книг, когда можно всё увидеть собственными глазами? Зачем слушать чьи-то бессмысленные советы, когда достаточно собственных мыслей и накопленного опыта? Зачем слушаться и подчиняться, когда можно повелевать и властвовать?       В последний раз прорезав молниеносным движением податливые полотна сотканного из золотистых нитей весеннего воздуха, проворная сабля с хрустом вонзилась в гибкий жёлтый песок, всё ещё чуть дрожа всем своим зеркальным лезвием, так и ждущим возможности впиться в настоящую человеческую плоть, и сильная, натренированная рука по-хозяйски накрыла мозолистой ладонью рельефную рукоять, твёрдо вдавив оружие в мягкую почву. Захлёбываясь частым дыханием после прошедшего тренировочного поединка, Сулейман на миг склонился к земле, чтобы восстановить ровную череду спокойных вздохов, перед объятыми кровавыми наваждениями глазами всё помутнело, будто утопая в прозрачном тумане, по исполосованному натруженной болью крепкому позвоночнику щекотливо стекала ледяная струя обильной испарины, но эта сокрушительная усталость была приятна удовлетворённому своими успехами шехзаде, уже много дней подряд не бравшему в руки саблю. Знакомая изнурительная бессознательность завладела его плавающими мыслями, раззадоренное притворной горячкой воображаемой битвы сердце отчаянно требовало новых сражений, исступленно разрываясь в грудной клетке, и сломленный неповторимым наслаждением от хорошей тренировки Сулейман испустил долгий глубокий вздох, возвращая ясность одурманенному сознанию и остроту расфокусированному зрению. Избалованное чужим неподдельным восхищением самолюбие особенно торжествовало в этот раз, ведь за трудной тренировкой шехзаде наблюдал кое-кто ещё, скромно расположившись неподалёку и до сих пор ни единым звуком не выдав своего мнительного присутствия, однако Сулейман всё равно чувствовал его, и это осознание придавало ему сил, так что всё больше хотелось показать выученные приёмы в самом безупречном виде, чтобы поразить ослеплённое тайным благоговением существо, столь легко поддающееся потрясению. Обратив искрящийся неостывшим возбуждением взгляд в сторону, Сулейман наткнулся глазами на неподвижный худощавый силуэт своего безмолвного наблюдателя, что даже не думал прятаться от своего господина, поскольку заручился его разрешением без всякого страха посмотреть боевые комбинации. Удобно восседая на тёплом мраморном выступе журчащего фантана, оцепеневший под влиянием чего-то увлекательного Ибрагим во всю ширину своих искренних карих глаз рассматривал представшего перед ним шехзаде, чуть приоткрыв рот в приступе незабвенного изумления, в его откровенно восхищённом взгляде так и плескалось робкое любование, умиляя Сулеймана своим простодушным выражением. Похожая белая рубашка облегала гибкий стан поджарого юноши, обнажая молодую, сильную грудь расстёгнутым воротом, жилистые предплечья его расслабленных рук поддёрнулись первой очаровательной золотинкой загоревшей под солнцем кожи, на утончённом лице застыла блаженная улыбка, трогая не только рельефные губы, но и говорящие глаза, смотрящие Сулейману прямо в душу. Застревая в плотной паутине спущенных к фонтану солнечных лучей, мелкие капли свежей воды рассыпались позади Ибрагима радужными брызгами, но вряд ли он предполагал, что подобная незначительная деталь придавала его настоящему образу больше чистоты и непорочности, соответствующей его доброй душе.       — Ну, что скажешь, Паргали? — весело обратился к ошеломлённому другу крайне довольный собой Сулейман, с долей гордости прикрыв глаза, и перебросил саблю из одной руки в другую, наслаждаясь искусной ловкостью гибких пальцев. — Впечатляет?       — Вы были великолепны, шехзаде! — восторженно воскликнул Ибрагим и тут же смущённо потупил оробевший взгляд, словно испугавшись столь откровенной похвалы, чем едва не вызвал у Сулеймана безобидный приступ ласкового смеха. — То есть... Ваше мастерство достойно настоящего воина. Я поражён.       — Хочешь попробовать? — неожиданно выпалил Сулейман, не успев даже толком обдумать свои мысли, и протянул Ибрагиму саблю концом вниз, меряя его терпеливым взглядом. — Не бойся, я помогу.       — Но, шехзаде... — ожидаемо замялся застигнутый врасплох юноша, больше смутившись, и бросил на наследника потерянный взор, не пошевелившись. — Как я посмею взять в руки Вашу саблю? И потом, я никогда раньше не прикасался к оружию, да и сражаться я не умею.       — Это ничего, — мягко отмёл его возражения Сулейман и, поймав наконец ускользающий взгляд обескураженного друга, со всей проницательностью заглянул ему в глаза, пытаясь убедить его в правдивости своих намерений. — Я тебя научу. Тебе только нужно довериться мне. Ты согласен верить мне, Паргали?       Погружённые в интимную тишину мгновения текли одно за другим, усыпляющим звоном отдаваясь где-то на задворках сознания Сулеймана, но он продолжал со всем преданным терпением ждать ответа, мысленно готовясь к любой реакции Ибрагима и обещая себе, что примет её, какой бы она в итоге ни оказалась. Вскоре тщательно обдумавший заманчивое предложение юноша поднял голову, смело встретив выжидающий взгляд шехзаде, и коротко кивнул, выражая согласие, и в глазах его теплилось столько безоговорчного доверия, что наследник испытал новый прилив покровительственной нежности, наблюдая за мгновенным преображением робкого юнца в будущего уверенного воина. Когда Ибрагим покинул своё уютное место под фонтаном, окунув чёрные ботинки в рассыпчатый горячий песок, и неспешным шагом приблизился к шехзаде, выходя в центр тренировочного поля, Сулейман без лишних слов протянул ему саблю и взглядом призвал его взять оружие, что друг сделал отнюдь не сразу. То ли из ограничивающего предубеждения, то ли в приступе неуправляемого трепета юноша сперва не двигался, изучая господскую саблю долгим, зачарованным взглядом, и только потом бережно принял её из рук наследника, сомкнув неумелые пальцы на нагретой теплом чужой ладони рукояти, но с непривычки увесистая сталь оружия оказалась ему не по силам, так что он чуть не обронил меч, еле сумев его удержать. Не заострив внимания на этой мелочной случайности, Сулейман лишь немного поправил положение руки Ибрагима, чуть согнув её в локте, и сомкнул пальцы на его запястье, безболезненно надавив на кистевой сустав.       — Напряги запястье, — коротко приказал он и сразу ощутил нужное напряжение в тонкой кисти друга, наградив его одобрительным взглядом. Разомкнув пальцы, он скользнул ими выше по чужой руке, пройдясь по обнажённому предплечью, под кожей которого выпирали приведённые в тонус мышцы, окольцованные взбухшими венами. — Да, вот так. Теперь ноги шире, колени чуть согни. Позиция должна быть устойчивой, иначе враг собьёт тебя с ног при первом же ударе.       В ревностном старании Ибрагим выполнил все указания Сулеймана практически без ошибок, в глаза шехзаде бросились только незначительные недочёты, которые легко исправлялись с получением должного воинского опыта, поэтому пока что он не стал придираться и осмотрел позу друга оценивающим взглядом на случай, если невольно что-то упустил. Но нет, позиция юноши, исключая упомянутые изъяны, получилась действительно безупречной, и ради проверки устойчивости Сулейман внезапно толкнул Ибрагима в плечо, так что тот с шумным вздохом покачнулся, но устоял, не лишившись равновесия. Неприметно кивнув самому себе, шехзаде медленно обошёл застывшего юношу по кругу, ещё раз во всех подробностях осмотрев положение его тела, и задержался позади него, остановив взгляд на его спине: на первый взгляд, она казалась ровной и подтянутой, однако при детальном изучении замечалось лёгкое скругление в области лопаток, из-за которого острые плечи убегали вперёд и осанка портилась, лишая возможности достаточно быстро выполнять сложные манёвры. Неодобрительно цокнув, Сулейман подступил вплотную к спине Ибрагима, опустив сосредоточенный взгляд на выпирающие под тканью рубашки разведённые лопатки, затем опустил руки на плечи друга и плавным, но настойчивым движением отвёл их назад, раскрывая ему грудную клетку. Результат не заставил себя долго ждать: выправив плечи, Ибрагим словно стал выше ростом, его прирождённо отточенная осанка выпрямилась, так что спрятались выступающие наружу косточки позвоночника, мышцы сами собой напряглись, удерживая статное положение корпуса, присущее истинному воину. На миг залюбовавшись столь красочной переменой в теле Ибрагима, улыбнувшийся себе под нос Сулейман в выражении одобрения мягко сжал чужие твёрдые плечи, скованные предельным напряжением, и в ответ на это неожиданное прикосновение юноша непроизвольно вздрогнул, втайне позабавив своего молодого учителя.       — Держи плечи расправленными, а лопатки — собранными, — вкрадчиво прошептал Ибрагиму шехзаде, склонившись к самому его уху, и тихо выдохнул ему на шею, продолжая удерживать его за плечи. Погружённый в обучение друг не шелохнулся, ограничившись коротким кивком, но Сулейман готов был поклясться, что непривычная близость наследника не на шутку разволновала его. — Воин всегда должен помнить о правильной осанке, она — твой внутренний стержень. Сильная спина — это сильные руки, ловкое тело и гибкость приёмов. Никогда не забывай об этом.       — Я запомню, шехзаде, — выдохнул Ибрагим, ни на мгновение не позволяя себе расслабиться, и Сулейман с удовлетворением почувствовал, что ткань чужой одежды под его ладонями взмокла, впитывая в себя жар сильного тела. — Рассказывайте дальше, я готов.       — Наберись терпения, мой старательный воин, — тихо усмехнулся в ответ Сулейман, с неуловимой нежностью покосившись на своего приятеля, и пару раз хлопнул его ладонями по плечам, побуждая расслабиться. — Для первого раза этого хватит, ты уже устал. Боевое мастерство — дело трудоёмкое и продолжительное, к нему стоит подходить с умом. Не волнуйся, завтра же мы с тобой продолжим тренировки.       Послушно сняв позу, Ибрагим с наслаждением встряхнул руками, глубоко вздохнув, и развернулся лицом к наследнику, поднимая на него обуянный неизгладимым восторгом сияющий взгляд. Где-то в глубине растаявшего сердца Сулейман опасался, что своим отказом продолжить занятие огорчил его, однако эти предположения оказались беспочвенными: яркие глаза молодого ученика сверкали безудержным нетерпением, по-детски неутолимое любопытство затянуло собой его вдумчивый взор, и против воли шехзаде ласково улыбнулся, не в силах налюбоваться на чужое неподдельное стремление научиться чему-то новому. Неукротимое счастье Ибрагима передалось и ему, возвращая ему утраченную во время собственной тренировки энергию, и даже предстоящие уроки не могли омрачить его необъяснимую радость, которая осталась в нём после проведённого боевого занятия. Аккуратно устроив саблю на двух ладонях, Ибрагим с почтительным поклоном протянул её Сулейману, и наследник с признательным кивком принял оружие, со звоном спрятав его в роскошные ножны.       — Спасибо Вам за то, что согласились обучать меня, шехзаде, — учтиво поблагодарил его юноша, чуть склонив голову, и исподлобья сверкнул на него улыбчивыми глазами. — Для меня это большая честь. Обещаю, Вы не пожалеете об этом, я приложу все усилия, чтобы стать настоящим воином, достойным Вас и Османской империи.       — Нисколько не сомневаюсь, Паргали, — тепло улыбнулся ему в ответ Сулейман, тронутый проникновенными словами друга, и призывно кивнул ему в сторону дворца, выразительно прищурившись. — А теперь идём, а то опоздаем. Старый ходжа-эфенди, наверное, уже рвёт и мечет, разыскивая нас.       — Кто последний до дворца, тот убирает класс! — звонко прокричал Ибрагим, напоследок наградив ошеломлённого шехзаде хитрым взглядом, и без промедления сорвался с места, бросаясь бежать.       Провожая умчавшегося юношу лукавым взором расчётливо прищуренных глаз, Сулейман решил дать ему немного форы, поскольку неизменно считал, что в скорости, проворстве и выносливости превосходил Ибрагима, хотя на счету обоих значилось одинаковое количество побед и поражений и никому из них пока не удалось выбиться в абсолютное лидерство. Наконец, когда Ибрагим углубился в душистые сени благоухающего сада, разбрасывая мелкий гравий стремительным темпом широких шагов, Сулейман бросился догонять его, придерживая рукой мешавшиеся у бедра ножны, и почти сразу сократил разделявшее их расстояние, так что отдалённый силуэт мчавшегося прочь юноши постепенно начал приближаться. Дерзко ударяясь грудью о встречные воздушные потоки, шехзаде не сбавлял скорости, кусачий ветер свистел у него в ушах, приятно обдувая тело и ероша волосы, он нёсся так быстро и свободно, что перестал чувствовать под ногами землю, словно превратился в вольную птицу, рассекавшую бескрайнюю небесную гладь своими широкими крыльями. Сбитое дыхание застряло у него в горле, еле успевая добираться до лёгких, под рёбрами что-то болезненно защемило, загнанное сердце упруго стучало в каждой клеточке собранного тела, но Сулейман упрямо продолжал бежать, наслаждаясь беспредельной скоростью и ледяным вкусом воздуха на сухих губах, и вскоре ему удалось поравняться с Ибрагимом, когда впереди наконец вырос заветный дворец. Подгоняемый жаждой победы шехзаде коротко покосился на друга решительным взглядом, торжествующе улыбнувшись, и из последних сил ускорился, однако Ибрагим только сбивчиво рассмеялся, при этом ничуть не потеряв набранного темпа, и внезапно вырвался вперёд, оставляя наследника позади и легко мчась по широким аллеям, словно длинноногий лесной олень. Изумлённый таким ловким приёмом, Сулейман больше не стал пытаться опередить Ибрагима и продолжил бежать за его спиной, смотря ему вслед незабвенно гордым взглядом, и его стеснённую долгим отсутствием воздуха грудь наполнила незнакомая услада, под влиянием которой скорая и неоспоримая победа его нового друга представлялась ему столь же значимой и желанной, как и его собственная.