Глава десятая, которая доказывает, что сопротивление бесполезно
3 августа 2023 г., 18:52
Что же... дипломатия — это не плохо. Сначала любезно поговорим, а затем сравняем с землей. Султан Сулейман, «Великолепный век», 1 сезон 2 серия
Вечно подвижная лазурная гладь глубокой воды безостановочно играла своим необъятным бесформенным телом, призывно красуясь плавными изгибами, беззастенчиво бросалась частыми порывами на единственное одинокое препятствие на своём пути, то ли пытаясь оттолкнуть его подальше, в глубь собственной безмолвной обители, то ли выражая столь резкими выходками неуёмную страсть по живому теплу, которого так не хватало её холодному внутреннему миру. От каждого такого внезапного нападения всё вокруг трепетно сотрясалось, проникаясь всеобщей сдержанной дрожью, раздавались непонятные далёкие скрипы и заунывные стоны, будто бездушное дерево недовольно ворчало на бесцеремонную воду, неустанно упрекая её в том, что она безжалостно причиняет ему боль всякий раз, когда словно бы случайно задевает его гибкими ледяными волнами. Но как ни в чём не бывало неуправляемая стихия бесстыдно подлизывалась к равнодушному гостю, стремясь очаровать его своей нежной дикостью, и ради чужого одобрения она безропотно несла его туда, куда он желал, с поразительной лёгкостью вздымая его на горбатой спине к самому небу, чтобы затем в приступе невинной шалости с притворной резкостью сбросить его вниз и ревностно захлестнуть мокрыми пальцами, утягивая на тёмное дно неизведанной бездны. Пусть подобные безобидные шутки не могли всерьёз навредить привыкшему к разного рода бедствиям крепкому судну, взволнованное длительным нерушимым одиночеством море могло бы относиться к нему с большей бережностью, если ему хотелось подольше насладиться посторонним присутствием и редкостной возможностью приласкать чьё-нибудь ощутимое на прикосновения тело. По мере того, как день клонился к вечеру, постепенно готовясь облачиться в девственный сиреневый наряд ранних сумерек, ярко видимое на безоблачном горизонте круглое солнце перемещалось по привольным голубым просторам к самому их краю, из ослепительно золотистого становясь бледно-рыжим, словно упитанный пушистый бок гнедого жеребёнка. Лишь по издревле отмеренному кем-то движению солнечных лучей представлялось возможным отследить независимое течение вечного времени, и то это не приносило желанного успокоения, а только напрасно тревожило старую душевную боль, в очередной раз напоминая о том, что мир, лишившись кого-то невероятно ценного и значимого, всё равно не остановится и продолжит беспечно существовать без него, будто никого вовсе и не терял. Одинаковый вид сплошной рябистой воды за минувшие часы успел настолько нестерпимо надоесть Сулейману, что он уже не знал, куда ему смотреть, кроме как не в маленькое круглое окошко, за пределами которого неизменно колыхалось безмятежное море, усыпанное сверкающими солнечными бликами, словно чистым золотом, отчего казалось, будто из иссини-серого, приправленного глубоким оттенком мягкого изумруда, оно превращалось в молочно-белое и блестящее, похожее на роскошную атласную ткань, что свободно развевалась под малейшими дуновениями ветра. Только сначала никем не прерываемое заворожённое любование внушало тонко чувствительному к непорочной красоте существу желанный покой и искреннее восхищение чем-то поистине настоящим и живым, лишь на первых порах неусыпное наблюдение за бескрайними морскими просторами восторгало и трогало, вынуждая против воли питать неоправданную надежду на лучшее будущее, и в первые мгновения Сулейману казалось, что терпеливое море слышит его мысли, вкрадчиво разговаривает с ним на своём шелестящем языке, одаривая необходимым сочувствием его непостижимому бедствию. Больше погружённому в свои тайные размышления султану ни с кем не хотелось разговаривать: до сих пор его изнутри коробила нестерпимая ярость, нашедшая пристанище в его до глубины уязвлённом сердце, до сих пор он не смирился с перенесёнными унижениями, при воспоминании о которых ему становилось так мерзко и противно на душе, что возникало безумное желание немедленно на ком-нибудь выместить сжигавшую его ненавистную беспомощность, испытать на безвольном существе свою силу, чтобы только доказать самому себе, что он по-прежнему обладает той же неоспоримой властью, присущей великому повелителю. И как назло, не находилось вокруг ни единой подходящей жертвы — в тесной темнице, в самом затаённом уголке корабельного трюма, за крепкой стальной решёткой, отсутствовали всякие посторонние предметы, даже мебель, которые руки чесались вдребезги разбить, уничтожить; лишь тёмный деревянный пол, пропитанный смердящим запахом затхлой влаги, да потрёпанные стены смыкались вокруг медленно сходящего с ума Сулеймана, препятствуя проникновению к его страждущей груди свежего воздуха, безжалостно сдавливая некогда независимое, гордое существо, так что из стеснённого необузданной паникой горла рвался исступленный крик невыразимого отчаяния. Кромешная тьма, душная сырость и звенящая тишина, вечные спутники влачивших своё жалкое существование пленников, отныне всегда находились среди них, постепенно отрезая их цивилизованные умы от приличной человеческой жизни, даже за столь короткое время, не успевшее достичь отметки хотя бы в один полный день, прививая им дерзкие повадки одичавших животных, утомлённых сознательным голодом, изолирующим молчанием и решительным нежеланием хоть немного поспать, чтобы восстановить утраченные силы. Нельзя сказать, что с узниками обращались неподобающе ужасно и невежливо: за прошедшее время им успели дважды принести поднос скудной еды и живительной воды, но никто из излишне надменных невольников так и не соизволил притронуться к этим подачкам, даже ни разу не взглянул в сторону преподнесённой пищи, хотя от головокружительного запаха свежей еды во рту собирались слюни, а желудок начинал требовательно урчать. Рассевшись по разным углам, пленённые османские воины с демонстративным вызовом мерили мрачными взглядами то окружающие их решетчатые стены темницы, то удручающе холодный пейзаж за окном, и словно по негласной договорённости, они не смотрели ни друг на друга, ни на тех, кто в выдержанном молчании навещал их в пустынном утробе корабля, либо принося с собой очередную порцию пищи и забирая нетронутую, либо сменяя предшественника на охранном посту перед дверью тоскливой обители заключённых. Не смея даже глядеть в сторону жалостливо поданной им еды, изводимый собственным сдерживаемым гневом Сулейман ощутимо мучился от неотступного чувства неутолимого голода и ещё более жестокой жажды, опьянённая безоговорочным стремлением жить сущность внутри него насмерть боролась с непоколебимой гордостью, дурманящее желание наперекор всем своим древним заветам и собственной неприкосновенной чести испить хоть каплю скверного вражеского питья почти одолело светлый рассудок, всё ещё понимающий, что ни в коем случае нельзя проявлять подобную постыдную слабость. От осознанного ограничения в естественных человеческих потребностях, от не нашедшей должного выхода всепоглощающей ненависти Сулейман слишком стремительно, неуловимо и пугающе терял самого себя, потому что где-то на дне его хищной, привыкшей получать желаемое сущности уже просыпался настоящий раззадоренный зверь, решительно недовольный тем, что его держат взаперти, тем самым бесцеремонно утаптывая его достоинство. И, поскольку в маленькой беспросветной темнице не томилось ни души, кроме втайне усмиряющего собственные первобытные порывы султана и его поразительно невозмутимого визиря, страждущий взгляд одержимого чужой импульсивной жизнью Сулеймана вот уже которую минуту неотрывно, с долей опасного искушения изучал из темноты забившегося в угол напротив неподвижного Ибрагима, что притянул согнутые в коленях ноги к груди, обхватив их руками, и без всякого отвлечения мерил отсутствующим взором тусклых глаз шепчущее за окном море, с таким неподдельно томным вниманием, будто видел в его обширных просторах нечто, необъяснимо важное для него. Острая зависть вперемешку с бешеной яростью раздирала Сулеймана на куски, хлестая невыносимой дрожью его выжидающе напряжённое тело, когда он замечал на лице странно спокойного визиря неизгладимое хладнокровие, равнодушное смирение, отсутствие какого-либо рвения к смертельному сопротивлению с бездушными варварами, что посмели вот так беспрепятственно и безнаказанно оскорбить самого падишаха, да ещё и запереть его за решёткой, будто пойманного на охоте зверя. Замкнутая поза Ибрагима могла выражать одну лишь беспредельную тоску и полную растерянность, но Сулейману она казалась трусливой попыткой спрятаться от чужой силы, что таилась совсем рядом с ним, беззастенчиво прощупывая податливое оцепеневшее тело ничего не подозревающего воина, прежде чем внезапно обрушиться на него, когда сломленное предательской слабостью существо окончательно забудет об осторожности и позволит себе лишний раз подтвердить собственную беззащитность. Едва заметная трепетная жилка пленительно пульсировала на неосторожно открытой запрокинутой головой шее Ибрагима, указывая на текущую по его телу шаткую жизнь, и бездумная жажда немедленно её оборвать, прекратить всякое биение раздражающего тепла вновь овладела разъярённым Сулейманом, уже не знающим, куда деваться от съедавшей его ненависти. «Это ты во всём виноват! Почему ты позволил им так поступить со мной, почему не помешал им? Милосердный Аллах, лучше умереть, чем терпеть подобные унижения! Ты должен был защитить меня, но ты не сделал этого! Ты предал меня!». Перебивая друг друга, навязанные кем-то другим обвинения оглушительным набатом звенели в атакованной внезапной утомляющей болью голове Сулеймана, так что перед глазами у него растеклась кровавая пелена, а в нос вдруг ударил неизвестно откуда взявшийся желанный солоноватый запах свежей крови, а ещё — неприкрытый аромат чужого обескураженного страха. С усилием моргнув, чтобы прогнать неугодное наваждение, Сулейман только теперь отчётливо увидел, что прямо на него из топкой тени противоположного угла в упор воззрились круглые ореховые глаза, припорошенные откровенным смятением и забавным испугом, принадлежащие тому, кто наконец почувствовал присутствие хищника и впервые задумался о своей безопасности. Неподдельно растерянный взгляд Ибрагима с каждым отброшенным прочь роковым мгновением всё больше увязал в бездонном омуте первобытного ужаса, и ставший необычайно внимательным к любому его дразнящему движению Сулейман во всех подробностях видел, как порывисто вжалось в стену его замкнутое тело, как напряглись чётко проступающие под серой кожей рук мышцы, слышал сдержанный лепет перехваченного дыхания, что наполнял собой всю непререкаемую тишину трюма, вторя далёким раскатам разомлевшего под светом вечернего солнца моря. Миг, ещё один, потом ещё, и вот уже дикое ожесточение подстрекает безвольное существо Сулеймана податься вперёд, ближе к пленительной уязвимости, предельно точно нацелиться на выбранную жертву, чтобы раз и навсегда оборвать её невыносимо нежное дыхание, со всей безжалостностью отомстить ей за то, что с ним произошло, заставить её страдать так же, как сейчас страдает он, уничтоженный чужой властью над ним... Внезапный стук открываемого где-то наверху люка подействовал на султана отрезвляюще: резкий звук надолго спугнул опасное изнурительное забытьё, снова возвращая ему призрачную ясность помутнённого от общего истощения рассудка, и, ошеломлённо поморгав после непонятного внутреннего рывка, похожего на принуждённое пробуждение, Сулейман уже не помнил ни одолевавшей его всего мгновение назад звериной ярости, ни ненасытной жажды крови, ни того, что он до умопомрачения напугал своим временным помешательством ни в чём не повинного Ибрагима, который по-прежнему сидел в углу, сам не свой от пережитого потрясения, и затаив дыхание наблюдал за повелителем таким взглядом, будто увидел перед собой дикого льва. В его сторону Сулейман больше не смотрел, словно чувствуя какое-то неприятное отторжение друга, всё его внимание теперь привлекло движение за пределами решётки: там, у подножия лестницы, ведущей на палубу, кто-то приглушённо разговаривал, но в темноте невозможно было распознать силуэты посетителей, а их намеренно пониженные голоса звучали до того неразборчиво и тихо, что тщательно прислушавшийся султан всё равно не понял ни единого слова. Потом раздались шаги, смелые и достаточно громкие, но они вели в разных направлениях — одни взбежали по лестнице вверх, а затем оборвались из-за повторного стука трюмной дверцы, тогда как другие направились прямо к темнице, сопровождаемые лёгким мелодичным перезвоном железной поржавевшей посуды. Видимо, им опять принесли еду, и не желающий смотреть на этих негодяев Сулейман поспешил демонстративно отвернуться, давая понять, что как и прежде не станет прикасаться к их мусорным объедкам. На пол перед дверью решётки поставили поднос, но ни Сулейман, ни Ибрагим и головы не повернули в его сторону, замерев наподобие старых многовековых статуй, способных непоправимо разрушиться от одного лишь неверного ветреного порыва. — Я знаю, вы всё равно не станете есть, — коснулся приспнувшего слуха Сулеймана неожиданно спокойный, приветливый голос, лишённый какой-либо враждебности и потому звучавший чересчур мягко и неестественно для такого мрачного, всеми забытого места. — Поэтому я принёс вам только воду. Вы должны попить, иначе совсем зачахните здесь. Ну же. Повисшая после отзвеневших в чувствительной пустоте слов обнажённая тишина как никогда сильно смущала чуть изумлённого проявлением подобной любезности султана своим бесстыдным откровением, так и побуждая его подать отвыкший от общения голос, лишь бы больше не слушать безжизненное безмолвие, придающее этому трюму сходство с мистическим кладбищем. Но не забытая им гордость как всегда оказалась настойчивее, и он так и не пошевелился, демонстративно проигнорировав чужое участие, не пожелал открыть рот даже для того, чтобы со всем накопившимся в нём негодованием прогнать этого непрошеного посетителя прочь хорошим властным окриком. Однако, постороннее движение рядом заставило Сулеймана скосить глаза, и от испытанного замешательства он едва не забыл как дышать, когда наткнулся взглядом на оживившегося Ибрагима, что с осторожностью пугливой лани выбрался из своего угла и бесшумно подполз к решётке темницы, не сводя с подноса страждущего взора. Этого Сулейман уже не мог вынести: стоило визирю протянуть мелко дрожащую руку сквозь железные прутья и сомкнуть пальцы на ржавом стакане, щедро наполненном спасительной прозрачной жидкостью, как султан в одно мгновение очутился возле него и с силой вцепился в тонкое запястье друга, помешав ему поднести стакан к губам. Явно не ожидая столь ярого неодобрения, Ибрагим растерянно застыл, не посмев воспротивиться мёртвой хватке своего повелителя, и с немым вопросом уставился на него расширенными глазами, молча требуя объяснений. Не испытывая ни капли жалости, Сулейман только сильнее сжал в пальцах чужую руку и грубо дёрнул Ибрагима на себя, из-за чего драгоценные капли воды пролились через край посуды ему на одежду, но будто по-прежнему не понимающий очевидного намёка визирь продолжал одержимо стискивать в руке заветный стакан, даже не думая выпустить запретное подношение. — Ты что вытворяешь, бесстыдник?! — зло прошипел вконец выведенный из себя Сулейман, пристально испепеляя потерянное лицо друга презрительным взглядом, и приглушённый голос его прозвучал, как старые несмазанные петли ветхой двери — сипло и сухо. — Даже не думай это пить, слышишь?! Мы не нуждаемся в их подачках! Ты умрёшь, но ни за что не прикоснёшься к этой воде, ты понял меня?! Ни за что! — Но он прав, повелитель, — таким же неприятно надломленным голосом прохрипел в ответ Ибрагим, уже без прежнего страха смотря в глаза своему султану, и в бесконечно понимающем взгляде его затеплилась робкая мольба, что затмила собой даже неизгладимое присутствие мучительной жажды. — Если мы умрём, какой от этого будет толк? Не забывайте, зачем мы здесь. Переступите через свою гордость, повелитель, и позаботьтесь о себе. Вы не имеете права умирать. Проникновенные слова визиря чуть усмирили поднявшийся было внутри Сулеймана гнев, и спустя несколько мгновений лихорадочных раздумий он всё-таки выпустил руку Ибрагима, чем тот незамедлительно воспользовался: порывисто поднеся стакан к пересохшим губам, он приложил ко рту его железный край и в три жадных глотка испил целительную влагу, сопроводив последний удовлетворённым вздохом. Вид утолившего первичную потребность друга, приободрившегося прямо на глазах, ожесточённо раззадорил голод самого Сулеймана, и на миг потемневший взгляд его зацепился за оставшийся на подносе полный стакан, так и манящий его к себе блаженным холодком свежей воды, так что растерявший всякое терпение султан как можно сдержаннее, не собираясь показывать врагу истинную глубину своих страданий, медленно взял стальной сосуд и нарочито неторопливо, несмотря на распалившуюся страсть, опустошил его, с неповторимым наслаждением чувствуя, как по высушенному горлу стекает на дно пустого желудка прохладная вода, сковывая обезвоженные внутренности цепким холодом. Вернув стакан на место, Сулейман впервые удосужился поднять настороженный взгляд на посетителя, что в почтительном молчании ожидал, пока узники насытятся питьём, и то ли из вежливости, то ли из жалости даже не глядел в их сторону, предпочтя вместо этого изучать рассеянным взором что-то на потолке с преувеличенно задумчивым видом. Это оказался зрелый мужчина умеренно упитанного телосложения, облачённый в обычные серо-бурые одежды, какие привыкли носить городские жители в Стамбуле, круглую голову его украшал смотанный из таких же тканей тюрбан, из-под краёв которого выбивались редкие поседевшие волосы. Над маленькими морщинистыми глазами цвета морской волны безмятежно лежали густые, уже полностью седые брови, по крупному подбородку спускалась коротко подстриженная белая борода, лишь кое-где ещё сохранившая свой природный тёмно-каштановый цвет. Запятнанное следами минувших лет лицо его излучало одно лишь невинное любопытство, а ни к чему не принуждающий взгляд смотрел на невольников с незнакомой добротой, будто он имел дело не с заключёнными, а со старыми друзьями, нуждающимися в его помощи. Но Сулейман не спешил доверять этому напускному дружелюбию и ничуть не смягчил своего расчётливого взора, снова и снова скользя по незнакомцу оценивающим взглядом, в котором тот вряд ли заметил умело скрытое пренебрежение. — Вот видите, не стоило упрямиться, — одобрительно кивнул посетитель, с явным облегчением посмотрев на пустые стаканы, и затем непринуждённо устроился на полу перед темницей, по-турецки скрестив ноги. — Ну, рассказывайте. Кто такие будете, откуда? — Не твоё дело, — резко отрезал Сулейман, не потрудившись убрать грубость из ожесточённого голоса, и смерил нисколько не смущённого этим невежеством незнакомца непреклонным взглядом. — Напоил нас, теперь уходи. — Я не могу уйти, — с той же обезоруживающей вежливостью возразил гость, не сдвинувшись с места, и беззастенчиво зевнул, показав нестройный ряд полуразрушенных зубов, многие из которых были золотыми. — Мне велено сторожить вас до полуночи, так что я тут надолго. Скучно сидеть просто так в тишине, верно? Вам ли не знать. — Я уже сказал вам, кто мы, — вступил в разговор молчавший до сих пор Ибрагим, чем мгновенно заработал от Сулеймана выразительный взгляд. — Но вы не поверили. Зачем рассказывать тем, кто не верит? На это утверждение тактичный незнакомец только задумчиво пожал широкими плечами, метнув на Ибрагима потаённо сочувственный взгляд, и поудобнее устроился на деревянном полу, испустив долгий тоскливый вздох. Между ними укоренилось странно ненапряжное молчание, впервые не стесняющее Сулеймана своим дерзким существованием, и в голову ему закралась соблазнительная мысль, что всё дело в почтительном посетителе, что приятно удивил султана своими безупречными манерами, явно не соответствующими наглому разбойнику. Да и внешне гость вовсе не походил на грабителя, чего только стоила его безукоризненно начищенная и выглаженная одежда, гармонично сочетающаяся с его мягким нравом и глубокими понимающими глазами, самим порождением бескорыстной доброты. Язык у Сулеймана так и чесался спросить, кого из себя всё-таки представляет команда некоего Киная, но столь беспардонным допросом он побоялся спугнуть первого человека, который проявил к пленникам сострадание и уважение, поэтому счёл за благо промолчать и отложить все интересующие его вопросы до более благоприятного для них времени. Обменявшись с Ибрагимом одинаково смешанными взглядами, он медленно отклонился к решётке, прильнув к ней спиной, и адский холод железных прутьев обжёг его ставшую излишне чувствительной кожу сквозь плотный походный кафтан, впившись цепкими когтями в согнутый позвоночник. — Наша дорогая подруга любит пытать людей своей недоверчивостью, так что неудивительно, что она первая не поверила вам, — с напускным недовольством изрёк повеселевший гость, шутливо сверкнув своими доверчивыми глазами, и добродушно улыбнулся, сразу обратив этот упрёк в безобидную шутку. — Но вы не переживайте, это не значит, что никто вам не верит. Глядишь, и она сменит гнев на милость. — Ты говоришь о той женщине? — тут же оживился Сулейман, резко обернувшись на незнакомца, и вонзил в него пытливый взгляд, полный решимости узнать, наконец, кем являлась эта не в меру дерзкая особа, посмевшая напасть на него с обнажённым оружием. Увидев её на палубе при свете солнца, он мгновенно вспомнил её острое выразительное лицо и бездонно чёрные глаза, а от одной лишь непримиримой ярости в её самоуверенном взоре султана бросало в неугодливый озноб. — Кто она? — О, эта воинственная особа — старпом нашего капитана, — с какой-то особенно благоговейной гордостью ответил посетитель, продолжая безмятежно улыбаться, и от того, с каким неподдельным почтением он отзывался об этой девушке, что-то внутри Сулеймана нетерпеливо ёкнуло. — Её зовут Фурия. Она только на вид такая неприступная, но на самом деле она сама невинность! — Фурия? — удивлённо повторил Ибрагим, словно пытаясь распробовать на вкус столь необычное имя, больше похожее на позывной или прозвище. — Странное имя. Тебя, должно быть, тоже зовут как-то необычно. Обрадованный сложившимся диалогом гость охотно открыл рот, намереваясь представиться, но в этот момент люк на вершине трюма вновь оглушительно хлопнул, на этот раз так, будто кто-то закрыл его намеренно грубо и небрежно, а потом по затерявшейся во тьме лестнице вальяжно простучали мощные каблуки, сообщая о том, что кто-то с хозяйской неторопливостью спускался вниз, с особым вниманием задерживаясь на каждой ступеньке. Невольно Ибрагим и Сулейман молчаливо замерли, опасаясь лишний раз двигаться, но зато их бесстрашный незнакомец, казалось, ничего настораживающего не заметил и как ни в чём не бывало поднялся на ноги, с несдержанным кряхтением поправляя смятую одежду, и, прежде чем обернуться на нового посетителя, он плавным жестом приложил указательный палец к губам, призывая друзей сидеть тихо. Прислушавшись к неумеренно частому биению собственного сердца, Сулейман в предельной сосредоточенности застыл у прутьев решётки и до острой рези в глазах вглядывался в зиявшую перед ним пустынную темноту, силясь рассмотреть кого-то знакомого из команды Киная, но перед тем как пришелец показался, наконец, всем троим обывателям трюма, во мраке, дополняя нарочно замедленную тяжёлую поступь, вдруг зазвучал мелодичный свист, подражающий какой-то степенной песне. Странное противное предчувствие атаковало застигнутого врасплох этим пугающе непринуждённым насвистыванием Сулеймана, и, как оказалось, не напрасно он заподозрил близкую опасность: из спящей обители вечных теней выступил знакомый коренастый силуэт зеленоглазого моряка.***
Яростное негодование впервые за несколько часов вновь захлестнуло сжатого нетерпеливым напряжением Ибрагима, возвращая натренированную упругость его сгорбленным под тяжестью невыносимой неволи плечам, его потухший было взгляд вдруг приобрёл прежнюю соколиную зоркость, когда ему потребовалось во всех подробностях рассмотреть представшего перед ним ненавистного врага, которого он запомнил благодаря его непревзойдённой силе и безмерной свирепости. Несмотря на стелящуюся по заброшенному трюму вездесущую темноту, что беззастенчиво сковывала потерянные глаза неугодной беспомощностью, визирю удалось в поразительной детальности изучить чужой отталкивающий образ, не внушающий ему ничего, кроме глубинного гнева, и опасное желание раззадорить этого надменного разбойника какой-нибудь непочтительной выходкой показалось ему лучшей забавой для презренного узника, которому всё равно уже нечего терять. Привлекая внимание своим поистине исполинским ростом, выросший перед пленниками моряк почти касался макушкой лобастой головы низкого потолка трюма, его бугристые широкие плечи, стеснённые свободной чёрной рубашкой, застыли в горделивом развороте, и чётко выделяющиеся на них мышцы плавно перетекали в крепкую шею, делая её несгибаемо твёрдой и словно каменной. Столь же непреодолимое отторжение возбуждало его непривлекательное грубое лицо, всё изрытое мелкими шрамами, как совсем бледными, еле заметными, так и свежими, что только начинали затягиваться, отдельной угрюмости ему придавали глубоко оттенённые искусственным мраком морщины, испивая всю жизнь из этого непроницаемого лица, словно бы лишённого каких-либо эмоций. Но на самом деле, эмоции были, причём далеко не располагающие: крупные губы моряка изогнулись в неком отвратном подобии насмешливой ухмылки, будто что-то мешало им изобразить настоящую улыбку, прищуренные расчётливые глаза смотрели метко и броско, свысока, всюду оставляя после себя долго тлеющую частицу какого-то разрушительного огня, пылающего зелёными языками. Ничего более раздражительного Ибрагиму ещё не доводилось испытывать: чужой бесцеремонный взгляд прижимал его к земле, откровенно наслаждаясь его вынужденной уязвимостью, на дне этих пылающих глаз таилось такое нестерпимое высокомерие, что казалось просто невозможным видеть перед собой человека, сумевшего ужиться с ним и при этом не возненавидеть самого себя. Абсолютно всё в его изуродованном лице, от кривого горбатого носа с кольцом между раздутыми ноздрями до плешивых лохматых бровей, пробуждало в Ибрагиме какой-то праведный ужас, и, не в силах более смотреть на столь отчуждаемое зрелище, он спустился выискивающим взглядом ниже, на его мощный мускулистый стан, смертоносное оружие настоящего беспощадного воина. Даже будучи спрятанным под шёлковой тканью тёмной рубашки, он демонстративно пестрел своими вздутыми рельефами, и расстёгнутые сверху пуговицы словно намеренно открывали любопытному взору расправленную коренастую грудь, на которой также кое-где виднелись шрамы, выдавая в обладателе столь потрёпанного, но сильного тела большого ценителя хорошей жёсткой драки. В совокупности с отпущенными до плеч спутанными грязными волосами и густой неухоженной бородой весь вызывающий облик этого задиры скорее превращал его в беспризорного бродягу, не имеющего ни малейшего понятия о трудоёмком боевом искусстве, и всё же, Ибрагиму не хотелось бы встретиться с таким противником на поле боя, особенно, в одиночку. — Развлекаешь наших гостей, да, Добряк? — с нескрываемым насмешливым презрением в грубом голосе протянул моряк, размеренным шагом приблизившись к стражу пленников, который, стоило отдать ему должное, нисколько не оробел при встрече с этим исполином, сохранив при себе невозмутимое самообладание. — Смотри, не перестарайся, не то сам окажешься за решёткой. «Добряк? — мысленно скривился Ибрагим, окинув их нового приятеля подозрительным взглядом, и в замешательстве поморгал, чуть склонив голову к плечу в выражении призрачного любопытства. — Это ещё страннее, чем Фурия! Ну и имена у этих чудаков!». Поражающий своей природной непринуждённостью гость, названный Добряком, ничуть не смутился, услышав в свой адрес неприкрытую угрозу, и лишь с долей скучающей отрешённости прощупывал своего товарища самым что ни на есть спокойным взглядом, даже чересчур безмятежным, способным не на шутку разозлить такого вспыльчивого матроса. Однако, вспышки неуправляемой злобы так и не случилось, что несказанно усмирило непрошеную тревогу Ибрагима, которому совсем не хотелось, чтобы добрый, понимающий моряк нежданно пострадал от нападок собственного компаньона. Почему-то сердечный, приветливый Добряк привлекал визиря своей неуместной доверчивостью, напоминая порой неопытного ребёнка, только-только вышедшего в большой мир, и оттого возникало жгучее желание вступиться за него при любом признаке зреющей угрозы, хотя он и не производил впечатление того, кто не в силах за себя постоять. Наедине с этим неотёсанным великаном даже Ибрагим чувствовал себя неуютно и безвольно, что уж говорить о мягкотелом матросе, который и воином-то не является! — Не будь так строг к ним, Кит, — осторожно обратился к товарищу Добряк, с самым невинным видом воззрившись на него сострадательным взглядом, и с мягким сочувствием в светлых глазах покосился на узников, на мгновение поймав выжидающий взор внимательно слушавшего их Ибрагима. — Бедняги потеряли корабль и сильно измотаны. К тому же, капитан приказал обращаться с ними достойно, ведь они — необычные пленники. — Ты что, веришь в эту нелепицу? — пренебрежительно фыркнул Кит, недовольно возведя глаза к потолку, и сложил на груди свои крупные мощные руки, до локтей обнажённые закатанными рукавами рубахи. — Я тебя умоляю, даже чайка может сочинить сказку правдоподобнее, чем у этих двоих! И почему я не удивлён, что им удалось запудрить тебе мозги! — Они говорят нам правду, — с непривычной твёрдостью возразил Добряк и внезапно понизил голос, так что Ибрагиму пришлось прильнуть ухом к прорехе между прутьями решётки, чтобы расслышать каждое слово. — У нас есть доказательства, ты разве не знаешь? Некоторые вещи с их потопленного судна уцелели, и всё, что нам удалось собрать, ясно доказывает, что они не лгут. Одни печати чего стоят, такие на дороге не валяются. «Моя печать! — в панике подскочил осенённый пугающей мыслью Ибрагим, мгновенно ощутив, как противное поползновение предательского страха стремительно сдавливает в раскалённые плети его беззащитное сердце, и лихорадочно пошарил руками по своей одежде, проверив каждый потаённый карман и складки кожаного ремня, но безуспешно: печать исчезла. — Псовые выродки! Они украли её!». Переметнув пропитанный лихорадочным смятением взгляд на Сулеймана, до предела разгневанный этой ситуацией Ибрагим собрался было незамедлительно поделиться с ним произошедшим, однако на полпути унял свой порыв, заметив, что окантованные влажным сумраком глаза повелителя светятся похожим замешательством, только гораздо более опасным, ибо за ним неизбежно последует вспышка праведной ярости. Не нужно было задавать какие-либо вопросы, чтобы понять, что султан тоже всё слышал, и тронутый мрачным пониманием взгляд Ибрагима невольно задержался на его сцепленных между собой руках, а точнее, на чужих тонких пальцах, что тесно сплелись друг с другом в напряжённый замок, указывая на подавленную задумчивость их обладателя. Взбудораженное услышанным дыхание визиря на миг оборвалось, когда на мизинце повелителя он не обнаружил знакомого маленького кольца с вытесненной на нём личной тугрой государя — двуличные воры и его успели забрать, причём сняли его с руки самого султана, прекрасно зная о значении этой печати! Подобного легко позволенного неуважения Ибрагим никак не мог стерпеть, поэтому тут же, не обращая внимания на шаткую слабость в затёкших ногах и мимолётное помутнение в измождённом сознании, порывисто поднялся с места, замерев посреди темницы в воинственной, неумеренно вызывающей позе, так что привлечённые его резким движением моряки одновременно повернули к нему головы, мгновенно прекратив свой разговор. В расширенных глазах обоих теплилась постыдная растерянность, истинной горькой усладой согревшая жаждущее мести сердце рассвирепевшего визиря, и опьяняющая неистовость придала ему безрассудной отваги, превратив в безвольного заложника собственных низких вожделений. — Да как вы посмели, нечестивцы?! — не щадя надорванного голоса, вскричал Ибрагим, переводя с ошеломлённого Добряка на пугающе хладнокровного Кита непримиримо яростный взгляд, и резко шагнул вплотную к решётке, вцепившись пальцами в железные прутья с такой силой, что казалось, они вот-вот затрещат и переломятся пополам. — Бесстыжие воры, вот вы кто! — Ты кого вором назвал, гадёныш? — с грозными нотами в ледяном тоне прошипел Кит, в один миг очутившись напротив ограждённого от него решёткой визиря, так что тому пришлось запрокинуть голову, чтобы с вызовом посмотреть в его потемневшие от назревающего гнева глаза. — Ещё хоть слово, и я отрежу тебе твой дерзкий язык! — Кит, успокойся, — вмешался немало настороженный развернувшейся сценой Добряк, приблизившись к товарищу, и смерил его неожиданно суровым взглядом, какого Ибрагим ещё не замечал за ним за время их знакомства. — Оставь их, они пока ничего не знают. Не надо... — Кто ты такой, чтобы угрожать мне, Великому визирю Османской империи?! — окончательно вспылил возмущённый таким своевольным заявлением Ибрагим, до неприятного хруста в суставах стиснув пальцы на холодных прутьях, и едва сдержался, чтобы не отвесить этому наглецу мощную пощёчину, хотя решётка всё равно помешала бы ему дотянуться до ненавистного ему лица. — Сначала вы топите наш корабль, потом запираете двух самых важных людей государства в темнице, а теперь ещё и роетесь в наших вещах! Шакалы и то ведут себя достойнее, чем вы, негодяи! Прежде чем последнее громкое слово слетело с уст визиря, произошло сразу несколько вещей одновременно, так что он даже не успел уследить за случившимся. Чужая мощная рука, беспрепятственно протиснувшись сквозь отверстие между прутьями темницы, неуловимо сомкнулась на горле Ибрагима, безжалостно сдавив ему шею, и необходимое поступление редкого кислорода внезапно прервалось, обрекая его страждущие лёгкие на опасное голодание, под чьим неотступным влиянием голова у него мгновенно закружилась, а перед глазами замелькали цветные плавающие пятна. С трудом ему удалось сфокусировать размытый взгляд на объятом одержимой яростью лице Кита, что с силой смежил цепкие пальцы на податливой шее визиря, легко притянув его к себе, так что потерявший всякую власть над собой Ибрагим безвольно впечатался телом в твёрдую решётку, почувствовав, как стальные прутья немилосердно давят ему на выпирающие рёбра. От нехватки воздуха неуёмно росла дикая паника, постепенно лишая его гордого самообладания, потерявшие чувствительность заледеневшие руки мёртвой хваткой вцепились в чужое мускулистое предплечье, когда воин предпринял ничтожную попытку сопротивления, ничуть не облегчившую ему неудобства. Потрясённый Добряк безуспешно тряс товарища за крепкое плечо, стараясь помешать ему завершить начатое, обуянный тем же сокрушительным замешательством Сулейман вскочил на ноги, но почему-то был странно неподвижен, словно его сковало непреодолимое оцепенение. Коренастый стан хладнокровного Кита оказался слишком близко, и моряк наклонился к самому уху надсадно хватавшего ртом воздух Ибрагима, обжигая его горячим дыханием. — Кажется, я предупреждал, что придушу тебя, салага, — болезненно резанул по чуткому уху визиря притворно вкрадчивый шёпот, от которого вдоль позвоночника спустился неугодный озноб, а сердце испуганно затаилось в груди, не желая привлекать внимание хищника своим неуместно громким трепетом. Чужие пальцы ожесточили хватку, до боли в передавленных жилах сжимая шею Ибрагима, и он снова бесполезно дёрнулся, не сумев подавить короткий стон. — Не советую лезть на рожон, ведь мне ничего не стоит сдавить твою тонкую шейку. Думаю, капитан не слишком расстроится, если вместо двух пленников у него останется один, зато я наконец смогу выбить из тебя всю эту спесивую дерзость. — Кит, да отпусти же его! — теряя драгоценное терпение, взмолился взволнованный Добряк, потянув на себя податливую ткань шёлковой рубахи на плече товарища. — Ты его убьёшь! Прекрати! То ли ублажённый чужой соблазнительной беспомощностью, то ли не желающий так быстро расставаться с объектом своего извращённого развлечения, Кит наконец отпустил задыхающегося Ибрагима и грубо оттолкнул его от себя к дальней стене, от бесславного и весьма болезненного удара об которую незадачливого воина уберёг вовремя подоспевший на помощь Сулейман, что поймал его руками за плечи, предотвратив травмоопасное падение. Долгожданный воздух хлынул в передавленное горло визиря, постепенно расталкивая его сжатые стенки, и в приступе ненасытной жажды Ибрагим мучительно закашлялся, судорожно пытаясь избавиться от мерзкого ощущения чужих грубых рук на своей шее, что будто продолжали до убийственного конца ломать тонкие сухожилия, оставляя на коже налитые кровью ссадины. Неизвестно, сколько понадобилось Ибрагиму времени, чтобы окончательно восстановить задержанное дыхание и справиться с загнанным приступом надсадного кашля, но в себя он пришёл уже сидя на голом деревянном полу темницы, в знакомом отдалённом углу, а рядом с собой он обнаружил неподдельно напуганного Сулеймана, чьи мудрые лазурные глаза глядели на него ошарашенно, почти с осуждением. Немного оправившись после произошедшего, Ибрагим и сам начинал понимать, что напрасно дал волю своему гневу, однако признаться себе в этом оказалось сложнее, чем ответить обеспокоенному повелителю притворно безмятежным взглядом, чтобы заверить его в собственном терпимом состоянии. — Зачем ты это сделал? — тихо сокрушался Сулейман, склонившись над своим другом, и с немым упрёком в проницательном взоре буравил его бледное лицо, неодобрительно хмуря пушистые ровные брови. — Слава Аллаху, он не убил тебя. Нельзя поступать так опрометчиво, если мы хотим остаться в живых. — Простите меня, повелитель, — сдавленно прохрипел Ибрагим, поднимая на султана сожалеющий взгляд, самую малость обманчивый, поскольку ему вовсе не было совестно за свой поступок. — Я не смог справиться с гневом... Эти разбойники должны за всё ответить. Они не заслуживают Вашей милости... — Я останусь охранять их, а ты ступай, — донёсся до него, будто из-под толщи глухого тумана, противный голос Кита, очевидно, обратившегося к Добряку, но посмотреть на них у визиря не хватило ни желания, ни усилий, слишком измотала его кратковременная борьба с неравным противником. — Ты их слишком разбаловал, так не пойдёт. Иди и не спорь, я сам скажу капитану. Пробормотав что-то неразборчивое в ответ, Добряк безропотно поднялся по лестнице наверх и спустя мгновение прикрыл за собой люк трюма, исчезая в недоступной тьме, как неуловимое приведение, испуганное неосторожной небрежностью ничего не подозревающего человека. Оставаться один на один с этим безумцем Ибрагим решительно не собирался, тем более, никто теперь не сможет их защитить, если ему вдруг снова вздумается заняться воспитанием излишне заносчивых узников, однако, выбора у заключённых не было: темница надолго превратилась в их постоянное пристанище, так что ещё долго им предстоит терпеть издевательства и насмешки, ни капли не достойные их высоких статусов. До сих пор Ибрагим недоумевал, как султану и Великому визирю самой могущественной империи в мире удалось пасть столь низко, сделаться невольниками в стане их собственных врагов, и чем больше он раздумывал над своим непредсказуемым будущим, тем больше его одолевала мучительная безнадёжность. Разве могли они что-то сделать, лишённые оружия, стражи и статусов, вдвоём выступившие против целой банды разбойников? Ни единой утешительной мысли не посещало раздробленную адской тугой болью голову Ибрагима, и, чтобы поскорее искоренить непрошенные удручённые раздумья, он вытянулся всем своим усталым телом на прохладном полу, терпя вынужденные неудобства, а потом приготовился ждать, когда на него нагрянет желанный беспамятный сон и унесёт с собой все его неразрешимые тревоги, пусть даже всего лишь на малое время. Разомлевший от греющего его безвозмездного тепла, излучаемого сидящим подле него Сулейманом, Ибрагим наконец закрыл налитые раскалённым свинцом глаза, успокаивая возбуждённое дыхание, и сам не заметил, как провалился в лихорадочное забытьё, обречённое, к его величайшему сожалению, быть совсем не долгим.***
Воспоминание, в котором открывается тайна одинокой башни.
Весна 1512 года, Маниса. Неумело выражая какие-то свои тайные притязания, необычайно дерзкие поползновения раздражённого всеобщей придирчивой суетой солнца без всякого смущения стелились по цветущей земле, беспрепятственно проникая в самые её сокрытые в потёмках недра, словно стремясь выманить на воздух засидевшиеся под гнётом сырой почвы ростки неопытной жизни, подарить им безграничную свободу и бесценную возможность улучшить мир своей настоящей красотой. Несмотря на все одержимые старания распалённого до опасного накала небесного светила, упрямые молодые побеги приспнувших под сыпучей землёй растений до сих пор кое-где так и не проклюнулись сквозь легко преодолимую преграду навстречу исцеляющему теплу, так что в райской обители прелестного дворцового сада некоторые ровно подстриженные газоны, окантованные специально укороченной пёстрой травой, всё ещё стыдливо стояли обнажёнными, присыпанными лишь тщательно утрамбованной влажной почвой, и ни промелька умильной весенней зелени не наблюдалось среди этих одиноких тёмных островов унылой пустоты. При взгляде на столь очевидную сиротливую немощность привыкший к незабвенной роскоши глаз мог полюбоваться разве что редкой посадкой чересчур напыщенных и гордых цветов, чья обязанность заключалась в том, чтобы спрятать от придирчивого господского ока неугодную бедность, воцарившуюся в безупречных владениях весьма ревностного ценителя безукоризненной прелести, привлечь драгоценное возвышенное внимание к источнику невинной красоты, непонятно как нашедшей своё последнее пристанище в угрюмом царстве жалкого запустения. Однако лишь те, кто провёл бок о бок с таким зачарованным местом, как необъятный парк Сарухана, достаточно много времени, недовольно требовали желанной услады в виде незабвенного великолепия, каким они с рождения баловали своё ненасытное самолюбие, только для них считалась обязательной идеальная живописность, с отсутствием которой всякое заворожённое любование теряло весь смысл. А для одинокого, стремящегося остаться в неведении от посторонних глаз воздыхателя сама сокровенная суть неторопливого исследования заключалась в непосредственном, скрупулёзном наблюдении за окружающей его томной жизнью, всё его покорённое столь чистой изысканностью доверчивое существо изо всех сил старалось слиться с независимой природой, почувствовать себя её неотъемлемой частью. Поэтому неподдельно завлечённый чужой гордой неприкосновенностью тихий посетитель с выверенной осторожностью пересекал витиеватые узкие тропки, в приступе непреодолимой робости тревожа каменистое покрытие многочисленных дорог каждым своим терпеливым шагом, и неустанно оглядывался по сторонам с крепко застывшим на светлом лице выражением откровенного благоговения, что не покидало его даже тогда, когда восхищаться было совершенно нечем. Но для него, неискушённого гостя чужих красочных владений, каждое похожее на все другие дерево таило в себе особенную индивидуальность, каждый сладостно пахнущий на всю округу пышный цветок будто отдельно приветствовал его, вежливо склоняя увенчанный бархатными лепестками бутон, растущие по краям ровной тропинки молодые кусты восторженно шептались между собой, словно радуясь его приходу, и всё норовили что-то ему рассказать, хотя он не понимал ни слова. И всё же, ему нравилось такое непринуждённое внимание, нравилось никем не нарушаемое одиночество, в котором отсутствовали удручённость и жадная тоска, и чем глубже он погружался в безлюдное обиталище проницательной природы, тем более страстным становилось его желание зайти ещё дальше, туда, где пока сохранилась нетронутая девственная безмятежность, и, не смея остановиться, опьянённый этой немыслимой жаждой мечтатель продолжал петлять по лабиринту густых аллей, не оглядываясь назад, на собственные быстро тающие в невосприимчивой земле следы. Разумеется, его нисколько не заботило то, каким образом он вернётся обратно, все его увлечённые неизведанными далями мысли сосредоточились на том, что ожидало его впереди, и не находилось конца его ослепляющему стремлению, что бестрепетно вело его навстречу чему-то загадочному. Нагретая полуденным солнцем атласная ткань парадного кафтана с неприятной цепкостью липла к взмокшей от пота коже спины и груди, впитывая в себя горячую влагу и тем самым стесняя безудержные движения ловкого юного тела, страждущего всё быстрее мчаться сквозь услужливо расступившиеся перед ним заросли тенистых кустарников, чьи утончённые ветви, чем гуще становилась роща, тем наглее льнули к чужим стройным ногам, словно жаждая задержать беспечно бегущего по парку Ибрагима. С дерзким озорством непослушного ребёнка тот бесцеремонно перепрыгивал особенно ощетинившиеся дебри, безжалостно, хоть и не нарочно, топтал учащёнными шагами причудливо закрученные в петли побеги каких-то диких растений, и, не зная меры собственной летящей скорости, нёсся напролом, подгоняемый трепетным нетерпением, порождённым некой затаённой целью. Если сперва абсолютно каждая незначительная деталь в не известной ему части дворцового парка привлекала Ибрагима и превращалась в объект его тщательного изучения, из-за чего он передвигался по саду довольно медленно и за минувшее утро продвинулся совсем немного, то теперь он, будто одержимый, преодолевал быстро растущее расстояние в попытке добраться до чего-то неимоверно интересного, что несомненно стоило всех его набранных за полдня впечатлений. Ещё несколько дней назад, во время своей первой исследовательской прогулки по парку, юноша обнаружил вдалеке, где-то на краю тенистой чащи, одинокую старую башню, что с долей надменного отторжения возвышалась над стройными кипарисами до самого неба, пронзая его нежное полотно острым шпилем, и подобно грозному стражу темнела вдали, среди беспросветно зелёной массы древесных крон, невольно пленяя наивное любопытство своей равнодушной неприкосновенностью. Что-то непостижимо статное и строго величественное прятала в себе эта башня, Ибрагим ощущал это всем своим возбуждённым нутром, так что, стоило ему обзавестись свободным временем, он немедленно пустился на поиски этого мрачного строения, ни словом не обмолвившись об этом Сулейману, чтобы избежать возможных попыток со стороны шехзаде помешать ему. Если башня являлась запретной территорией, так было только интереснее: не зная, чего ему ждать от этого решения, Ибрагим в противоборстве с собственным разумом рвался к суровому зданию и даже не помышлял сойти с этого пути, прекрасно понимая, что потом будет жалеть о проявленный трусости. Минуло немало времени с тех пор, как Ибрагим решился отправиться на поиски таинственной башни, и спустя, кажется, целую вечность он наконец с беззастенчивым треском выбрался из смежившихся между собой затемнённых зарослей, едва не растянувшись на жёсткой земле из-за того, что споткнулся о какую-то невидимую ветку. Видимо, он выбрал не самую удачную тропу, ведущую к его цели, поскольку лесная дорога оказалась слишком уж непроходимой и запутанной, но всё-таки ему удалось пробиться к спасительному дневному свету, и непередаваемое облегчение захлестнуло бесстрашного юношу, когда в глаза ему ударил ослепительный сноп солнечного сияния. Беспорядочные дебри закончились, выведя Ибрагима на маленький неаккуратный клочок голой земли, поросший гибкой травой, и, отряхнув одежду от приставших к дорогой ткани мелких веток, он поднял голову да так и замер в застенчивом оцепенении: прямо перед ним, всего в нескольких десятках шагов, высилась та самая башня, вблизи выглядевшая ещё более опасной и неприступной, словно тщательно охраняемая вражеская крепость. Сложенная из старого бурого камня, она кое-где криво перекосилась, словно сломленная многовековой усталостью, грубые обветшалые стены её пошли извилистыми трещинами, из которых едва уловимо сочился мертвенный холод, что натолкнуло чуть пришедшего в себя после испытанного потрясения Ибрагима на пугающую мысль, что ветхое здание уже давно стояло здесь необитаемым. Неохотно пересилив себя, порядком настороженный всеобщей беспристрастной тишиной юноша на ослабевших ногах приблизился к величественному строению, спрятавшись в его дышащей голодной смертью тени, и осторожно коснулся пальцами неотёсанного камня, мгновенно пронзённый ледяным отчуждением, источаемым мощной стеной вместе с затхлым зловонием застоявшейся сырости. Запрокинув голову, Ибрагим так и не увидел затерявшийся где-то в поднебесье шпиль, настолько эта башня была высока, ноги сами понесли его в обход её округлых стен, и вскоре ему пришлось снова опустить взгляд вниз, чтобы ненароком не наткнуться на непредвиденные препятствия. Вокруг здания вовсю расцветали одичавшие лесные растения, ни разу не познавшие острых ножниц кропотливого садовника, но не прошло и пары минут, как целеустремлённый юноша получил лучшую награду за свои терпеливым поиски: с другой стороны башни, вся оплетённая змеистыми побегами цепкого виноградника, в стене виднелась мощная деревянная дверь, судя по всему, не запертая. Раззадоренное любопытство погнало Ибрагима вперёд, он в спешке приблизился к заветному входу, не давая себе времени передумать, и запустил пальцы в густой мягкий полог, искусно сплетённый из крепких виноградных лоз, бережно раздвигая его в стороны. Изображая из себя нечто наподобие естественной занавески, зелёные побеги казались особо умелым изобретением чьих-то ловких рук, но сбивчивое внимание юноши тотчас отвлеклось от таинственного происхождения этого творения, потому что пальцы его сомкнулись на увесистом стальном кольце, и с замиранием сердца Ибрагим исступленно потянул его на себя, уперевшись ногами в упругую почву. На подсыпанном около порога песке виднелись свежие дугообразные следы от открываемой двери, так что теперь Ибрагим нисколько не сомневался, что внутри всё-таки кто-то живёт, но почему-то она упрямо не хотела ему поддаваться, так что спустя несколько безуспешных попыток немало разочарованный юноша решил, что башня заперта изнутри. В порыве досаждающего отчаяния он в последний раз дёрнул на себя старую дверь, и наконец послышался желанный хриплый щелчок, с каким тяжёлая, едва поддающаяся силам молодого слуги створа распахнулась, а потом с жутким скрипом отворилась, покачиваясь на ржавых петлях, и явила округлённым от будоражащего страха глазам объятый кромешным мраком проём, в котором не виднелось ничего, кроме до дрожи ужасающей своей густотой темноты. Острый испуг внезапно пронзил восприимчивое сердце Ибрагима, заставив его бешено заметаться в тесной груди, и на протяжении томительно растянутых мгновений он не осмеливался шагнуть в черничную бездну, постыдно покорённый неугодными наваждениями, в которых липкие длинные пальцы непроглядного тумана крепко оплетали всё его тело, не давая пошевелиться, неумолимо тянули его на могильное дно, стесняя панически перехваченное дыхание, а он, как ни старался, не мог противостоять этой неоспоримой власти. Раздражённо встряхнув головой, избитый внутренней судорожной дрожью Ибрагим попытался убедить себя, что ни капли не боится, попытался представить себя смелым и бесстрашным, однако глубинная инстинктивная защита оказалась более настойчивой и разумной. Наверное, он бы так и сбежал подальше от этого жуткого места, не посмотрев, что же ожидало его внутри, если бы не внезапно раздавшийся откуда-то сверху пронзительный крик, то ли звериный, то ли человеческий, рассеянный утробным эхом по пустынным стенам и оттого теряющий всю свою былую остроту, так что до оцепеневшего на пороге Ибрагима долетали только последние отзвеневшие ноты, мешая ему с точностью разобрать истинную природу столь дикого визга. Предательски мерзкое предчувствие непрошенно завладело возбуждённым существом юноши, постепенно оседая внутри него неизгладимым ощущением противной угрозы, и, когда душераздирающий вопль повторился, немыслимая сила сорвала его с места, бездумно бросив прямо в зиявшую перед ним угольную тьму, и не успел он во всех подробностях осознать свои действия, как очутился посреди первозданного источника вечного сумрака, а вокруг не было ни души. Обернувшись, Ибрагим увидел позади себя пленительно сверкающий просвет, сквозь который в обитель старого мрака проникал воскрешающий солнечный луч, блаженным золотом разливаясь по каменному полу, и у него ещё оставалась возможность вернуться обратно, пока он не решился совершить непоправимое. Но он уже зашёл слишком далеко, чтобы отступать, так что, собрав в кулак всю свою волю, одолеваемый противным страхом юноша демонстративно отвернулся от спасительного источника безопасности и света и, следуя на зов неумолимого внутреннего голоса, прошёл в глубь тесной пустой башни, безостановочно оглядываясь. Вдруг бесконечно поражённый взгляд его зацепился за видневшиеся сквозь тенистый туман очертания мощной каменной лестницы, что извилистой спиралью убегала куда-то вверх, теряясь в далёкой чёрной бездне, и казалась нескончаемой, однако жгучий интерес пересилил рассудительную осторожность, так что Ибрагим, вздохнув поглубже, чтобы успокоить болезненную пульсацию встревоженного сердца, ступил на первую кирпичную ступень. Преодолевая вымощенные из такого же старого камня ступеньки одну за другой, он медленно поднимался наверх, боясь оступиться и сорваться вниз, что легко могло бы произойти, поскольку лестница примыкала к самой стене с одной стороны и была лишена перил с другой, из-за чего приходилось судорожно скользить ладонью по шершавому камню и взвешивать каждый свой шаг, вглядываясь в беспросветную тьму. К моменту, когда совершенно изнурённый длительным подъёмом Ибрагим очутился, наконец, на вершине, силы окончательно покинули его, натруженные непривычной нагрузкой ноги жалобно ныли, ослабленные тянущей мышцы болью, а сбитое дыхание с надсадным шумом рвалось у него из груди, наполняя лёгкие прелым запахом сырого камня. За это время наводящий праведный ужас вопль повторился ещё несколько раз, подобно наточенному кинжалу врезаясь в чуткие уши Ибрагима, и чем выше он поднимался, тем отчётливые звучали отрывистые крики, явно не принадлежавшие человеку, и теперь его будто бы порождали сразу несколько голосов, порой нескладно перебивая друг друга. Потом к пугающим своей резкостью хищным визгам примешался неизвестного происхождения шорох, и, добравшись до желанной вершины, Ибрагим почти сразу выступил на очередную пустынную площадку, едва ли позволив себе отдышаться, и с выискивающим вниманием осмотрел представшее перед ним небольшое помещение, гораздо более светлое, чем внизу, благодаря видневшимуся в дальней стене единственному полукруглому окну. Сквозь ничем не прикрытое отверстие внутрь проникал свежий весенний воздух, вольные порывы ублажающего ветра и царственный солнечный свет, от которого на отделанном причудливой цветной мозаикой полу застыло треугольное пятно насыщенно жёлтого сияния, рассеивая скопившиеся вокруг размытые тени. Не веря собственной удаче, пленённый долгожданным проблеском хоть какого-то света Ибрагим приободрённо сорвался с места, направившись к заветному окну, однако неожиданно сверху на него обрушилась целая мешанина всевозможных оглушительных звуков: свирепый клекот, перебиваемый мощными хлопками, раздался прямо у него над головой, и его было так много, что уши его мучительно разрывались, а сам он пригнулся к полу, инстинктивно накрыв затылок руками. Когда безумные крики постепенно затихли и остался лишь редкий приглушённый гомон множества голосов, Ибрагим боязливо выпрямился, скованным мнимым предчувствием внезапного нападения, и покрутился вокруг себя с поднятой головой, скользнув по стенам в поисках странного порождения всех этих нестройных звуков затравленным взглядом. Непреодолимое удивление напуганного юноши не знало предела: все стены до самого тёмного потолка были утыканы деревянными жердями, похожими на насесты, и абсолютно все они тесно заполнились какими-то большими птицами, что иногда вытягивали красивые гордые шеи и издавали те самые протяжные крики, прищёлкивая маленькими аккуратными клювами. Настороженно приблизившись к одной из них, невозмутимо восседавшей на самой низкой жерди, Ибрагим узнал в поджаром телосложении, буром пёстром оперении и больших выразительных глазах стремительного сокола, свободолюбивую птицу, беспощадного охотника и незаменимого наблюдателя, обладающего неповторимым острым зрением. Чувствуя себя полноправным хозяином своей шумной обители, усыпанный мелкими чёрными крапинками сокол пристально мерил непрошеного гостя немигающим взглядом своих огненно-янтарных глаз, вдумчиво сияя в темноте огромными круглыми зрачками, и в выражении призрачного интереса склонил аккуратную головку набок, вызывающе топорща гладкие перья, чтобы казаться крупнее перед лицом неизвестного противника. Искренне восхищённый утончённой красотой воинственной птицы Ибрагим во все глаза рассматривал её, подражая дёрганным движениям её вращающейся головы, и подходил всё ближе, словно зачарованный статным высокомерием гордого хищника, при этом пытаясь поймать его ускользяющий цепкий взор. До сих пор сокол сохранял сдержанную неподвижность, даже не зарываясь тёмным клювом в перья на пушистой грудке, как другие его собраться, и принявший подобное невозмутимое оцепенение за проявление доверия и дружелюбности юноша медленно протянул к нему руку, жаждая коснуться податливого оперения независимой птицы. Однако, стоило ему поднести ладонь слишком близко, встревоженный сокол порывисто взлетел, подняв себя в воздух сильными крыльями, и с громкими хлопками взмыл в высоту, обдав испуганно пригнувшегося Ибрагима импульсивными ветряными потоками. Словно по тайному сигналу, другие птицы тоже покинули свои места, поднявшись на крыло, и в одно мгновение прежде тихая, безжизненная башня вновь огласилась свистящими перекличками взволнованных хищников, почуявших чужака в своём доме. Обеспокоившись внезапной вспышкой возбуждения среди соколиной стаи, Ибрагим поспешно попятился прочь от их уютного убежища, пытаясь отыскать в ворохе мелькавших перед ним бурых тел спасительный выход к лестнице, но, окончательно потеряв ориентацию, он в конце концов просто застыл на одном месте, весь сжавшись в отчаянном ожидании, когда взбешённые птицы соизволят угомониться и позволят ему уйти. От непрерывного птичьего трезвона звенело в ушах, но это не помешало юноше расслышать новый громкий звук, который каким-то чудом перекрыл затяжной свист соколов, одинокой пронзительной нотой прорвавшись сквозь несмолкаемый гомон — он походил на тонкий, острый вопль, сравнимый с тем, как общались между собой эти смертоносные хищники, только гораздо более властный и авторитетный, после которого все птицы, будто по команде, разом затихли и расселись по своим жёрдочкам, ещё продолжая между собой возмущённо стрекотать. — А ну тихо, беспризорники! — сурово прикрикнул на недовольных соколов чей-то звонкий голос, к неприкрытому изумлению Ибрагима, женский, и, отражаясь нежным эхом от высокого потолка, он пролетел над самой его головой, как недавно соколиный визг, приласкав уставший слух своей слаженной гармонией. — Раскричались тут! Порывисто выпрямившись, ошеломлённый юноша безошибочно отыскал страждущими глазами свою таинственную спасительницу и в самом деле увидел перед собой девушку — стройную, словно молоденький кипарис, фигурку, чьи очаровательно девственные изгибы ревниво облегало лёгкое белое платье, длинной достигая острых колен, и по нему в стройном беспорядке рассыпался голубоватый узор в виде пятиконечных кленовых листьев. На угловатой талии оно держалось благодаря вшитой резинке, отчего в области плоского живота ткань воздушно вздымалась, короткие рукава лишь чуть закрывали тонкие прямые плечи; светлый оттенок неброского наряда идеально сочетался с бледной кожей, что казалась прозрачной в лучах насыщенного солнца. Не в силах оторвать очарованного взгляда от прелестной незнакомки, Ибрагим медленно подошёл ближе, двигаясь точно в чудесном сне, и с вожделенным вниманием уставился на неё, изучаемый, в свою очередь, большими ярко-золотистыми глазами напротив, точь-в-точь как у тех соколов, что мгновенно присмирели от одного лишь её крика. Ни доли враждебности или неприятия не читалось в обращённом на юношу заинтересованном взгляде, кроме неутолимого любопытства, в нём больше ничего не таилось, и эта доверительная искренность сразу расположила Ибрагима к девушке, заставив его против воли приветливо улыбнуться. В спину прекрасной незнакомке бесстыдно бил нежный небесный свет, сверкающими нитями путаясь в её необыкновенных волосах цвета звёздного серебра — спускаясь чуть ниже лопаток, идеально выпрямленные седые локоны переливались перламутровым инеем, будто на них осела призрачная лунная пыль, и над правым глазом с белёсыми кудрявыми ресницами спускалась густая длинная чёлка, заправленная за ухо и зацепленная маленькой драгоценной заколкой, а с другой стороны одна прядь была заплетена в тонкую косу, в которой пряталось пёстрое соколиное пёрышко. Весь застенчивый, аккуратный облик девушки трогал сердце Ибрагима скромной невинностью и какой-то очаровательной дикостью, словно она крайне редко покидала своё отдалённое убежище, показываясь на глаза людям, и оттого кожа её сияла неестественной белизной, не знающая горячих ласок весеннего солнца. — Привет, — как ни в чём не бывало, поздоровалась незнакомая девушка, пряча изящные тонкие ручки за спиной, но Ибрагим успел заметить странный маленький предмет, который она сжимала в своих длинных пальцах. — Мы не знакомы, верно? Как ты сюда попал? — Я... Прости, я просто не знал, что тут кто-то живёт, — смущённо выдавил Ибрагим, внезапно почувствовав себя ужасно глупо и неловко. Его не покидало навязчивое ощущение, будто он опозорился перед этим утончённым существом, вот так бесцеремонно вломившись в его убежище. — Понимаешь, я здесь всего неделю и ещё не все места успел изучить... — А, я знаю, — воодушевлённо перебила его девушка, заискивающе прищурив золотистые глаза, и размеренно приблизилась к юноше, так что теперь их разделяла всего лишь пара шагов. — Ты тот слуга из поместья, которого привели во дворец по приказу шехзаде. Так и думала, что когда-нибудь мы с тобой встретимся. Удивлённо поморгав, Ибрагим не нашёлся, что на это ответить: он и не допускал мысли, что о его появлении во дворце наследника распустилась целая молва, так что весть об этом достигла даже таких отдалённых уголков поместья, как эта одинокая башня, населённая птицами и девушкой-отшельницей. Кем же она всё-таки являлась, он и представить не мог, но что-то подсказывало ему, что занятие её напрямую касалось соколов, раз уж ей удалось так быстро и без особых усилий утихомирить их. Неожиданно незнакомка сошла с места, до последнего не спуская с Ибрагима непринуждённо изучающего взгляда, и лёгкой поступью подбежала к низкому насесту, где, важно распушившись, восседали безмятежные птицы, и ожидаемо юноша напрягся, предвкушая новый яростный испуг со стороны независимых хищников. Однако нисколько не встревоженные птицы не только не собирались в панике разлетаться, наполняя башню свирепыми воплями, но даже бесстрашно разрешали странной девушке прикасаться к ним: когда она дотронулась бережными пальцами до одного сокола, того самого, которого прежде хотел погладить Ибрагим, тот безропотно встопорщил блестящие перья, явно наслаждаясь человеческой лаской, и с рокотливым курлыканьем прильнул головкой к ладони девушки, выпрашивая больше мягких прикосновений. — Я Пегах¹, кстати, — представилась незнакомка, с растроганной улыбкой на молодом лице любуясь статной птицей, и глубже запустила пальцы в её бурые перья на шее, обернувшись на Ибрагима с кротким весельем в глазах. — Добро пожаловать в соколятник шехзаде Сулеймана — здесь содержаться его ловчие птицы для соколиной охоты. А тебя как зовут? — Ибрагим, — охотно отозвался юноша, чуть склонив голову набок в выражении некоего недоумения, и оглядел многочисленные жерди с сидящими на них соколами, что беззастенчиво мерили его своими зоркими глазами. — Так значит, все эти птицы принадлежат шехзаде? И ты в одиночку ухаживаешь за ними? — Ухаживаю, но не в одиночку, — с готовностью пояснила Пегах, продолжая гладить сокола, и затем отошла от него, снова приблизившись к Ибрагиму. — Я главная сокольничая, кроме меня, есть ещё другие, очень много. Одному невозможно следить за таким количеством птиц. — Где же тогда остальные? — ещё больше изумился Ибрагим и осмотрелся, словно ожидал, что вот-вот его окружит целая толпа других слуг и их будет столько же, сколько живущих в башне птиц. — Они тоже живут здесь? — Нет, здесь живу только я, как главная сокольничая, — с долей самодовольной гордости заявила Пегах, а потом взгляд её вдруг вспыхнул и загорелся нетерпеливым восторгом, словно её посетила какая-то чудесная мысль. — Хочешь, покажу тебе кое-что? Не пожалеешь, клянусь тебе! Едва только Ибрагим успел неуверенно кивнуть, как взбодрившаяся Пегах без предупреждения схватила его за запястье и с неожиданной настойчивостью потянула его за собой к одинокому большому окну, так что он чуть не запутался в собственных ногах, пытаясь поспеть за ней. Оказавшись около окна, объятая непонятным предвкушением девушка поставила Ибрагима рядом с собой, и он смог беспрепятственно выглянуть из него, навстречу напоённому весенними ароматами воздуху и ласкающему лицо свежему ветерку, что заносил внутрь пушистые былинки, оборванные цветочные лепестки, и гонял по мозаичному полу соколятника пёстрые перья. Преисполненный невыразимого восхищения вздох прорвался из облитой блаженной усладой груди юноши, когда его бесконечно поражённому взгляду предстал поистине захватывающий, неповторимый вид — повсюду, насколько хватало глаз, простирались бескрайние просторы дворцового сада, виднелась каждая пролегающая через тенистую рощу тропа, и издалека их причудливое хитросплетение складывалось в витиеватый узор, пробегая среди стройных деревьев и засеянных радужными цветами островов. Ближе к башне высилась неприступная стена более пышных и мощных деревьев, сквозь которые Ибрагим пробирался к соколятнику, и такой же облачённый в тёмно-изумрудный наряд парк облегал собой весь сад, словно преданный страж; а вдалеке, почти теряясь за вздутыми древесными кронами, пестрел своей роскошью ухоженный господский сад, с широкими аллеями, цветочными полянами и мраморными фонтанами. С высоты всё это казалось столь маленьким и ненастоящим, что дух у Ибрагима захватывало безнадёжно и безвозвратно, его обуяло страстное желание немедленно самому взмыть к девственным просторам голубого неба, рассекая строптивый ветер серпообразными крыльями, и, подобно вольному соколу, пролететь над землёй, окинув свои живописные владения острым взглядом. Заметив неподдельное благоговение своего нового знакомого, Пегах внезапно запрокинула голову, открывая вид на тонкую гибкую шею, и залилась раскатистым журчащим смехом, напоминающим рокотливый лепет бегущего ручейка, и от звука этого смеха в груди Ибрагима разлилось не ведомое прежде тепло. — Здорово, да? — радостно воскликнула девушка, окинув юношу искрящимся весельем взглядом. — Отсюда весь сад видно, это самая высокая точка в поместье! Моя комната наверху, как-нибудь покажу тебе. — Ты права, это прекрасно, — признался Ибрагим, стараясь не подавать виду, что столь искренняя дружелюбность Пегах немного смущала его, хотя и приятно изумляла, и он повернул голову к ней, подозрительно прищурившись. — Странно, что я тебя раньше не видел. — Я редко покидаю башню, — пожала худыми плечами Пегах, складывая руки на каменном подоконнике, и непокорный ветреный порыв встревожил её серебристые волосы, развевая их у неё за спиной. — Здесь мне хорошо. Но иногда, признаюсь, одиночество становится невыносимым. Вот только... Друзей у меня нет. — Почему это? — неодобрительно нахмурился Ибрагим и с долей сочувствия воззрился на Пегах, недоумевая, как у столь прелестной красавицы могло не быть друзей. — Раньше я входила в гарем шехзаде, — как-то удручённо ответила Пегах, пробудив в Ибрагиме новую волну потрясения, но он почти сразу забыл про собственные чувства, заметив, что многогранные глаза девушки подёрнулись томной тоской. — Но Хафса Султан не позволила мне остаться из-за моей... Необычной внешности. Она утверждала, что я не соотвутствую стандартам гарема, поэтому мне грозила ссылка из дворца. И тут меня спас шехзаде: он предложил мне занять место главного сокольничего при его дворе. Я согласилась, и вот я здесь. С тех пор я избегаю встречаться с обитателями дворца и большую часть времени провожу в одиночестве. Они постояли рядом ещё немного времени, в бестрепетном молчании глядя в окно, на лежащие перед ними необъятные господские владения, погружённые каждый в какие-то свои мысли, но ни малейшей вызывающей неловкости не таилось между ними, точно они познакомились очень давно, а не всего лишь пару мгновений назад. Этой ненапряжной тишины Ибрагиму вполне хватило, чтобы обдумать всё, что он услышал от сокольничей шехзаде, и всё больше он проникался сердечным сожалением к её ни с кем не разделённой судьбе, так что хотелось любой ценой вернуть на её белоснежное лицо тот милый призрак добродушной улыбки. Здесь, среди каменных отсыревших стен, Пегах походила на преждевременно увядший нежный цветок, который ещё мог стремиться к солнцу и радовать окружающих своей юной красотой, но, небрежно отстранённый от внешнего мира, не находил себе желанного утешения, продолжая медленно чахнуть в царстве ледяной тьмы. Мог ли Ибрагим вынести столь прекрасный росток обратно на солнечный свет, вернуть его в обитель тепла и любви, он не знал и не был готов к тому, что у него получится, но, по крайней мере, он искренне хотел попробовать. — А мне нравится, как ты выглядишь, — прежде чем он успел тщательно взвесить уместность своих слов, выпалил юноша и ничуть не пожалел о своей опрометчивой смелости: припорошенные умилительной грустью глаза девушки прояснились, когда она посмотрела на него из-под мягкого полога заиндевелых ресниц, боязливо и кротко улыбнувшись. — Если хочешь, я могу быть твоим другом, Пегах. — Хорошо, Ибрагим, — спустя всего пару мгновений раздумья согласилась она, не пытаясь маскировать охватившее её незабвенное счастье, и немедленно преобразилась на глазах, снова превратившись в весёлую, бесстрашную охотницу, которой ничего не стоило приструнить целую стаю смертоносных птиц. — Не знаю, почему, но я хочу тебе верить. Оставайся, я как раз собиралась кормить соколов. Поможешь мне? — Разумеется, — глубоко кивнул Пегах Ибрагим, поймав её искрящийся по-детски доверчивым предвкушением взгляд, и ответил ей обаятельной улыбкой. — Друзья ведь помогают друг другу, правда?
Примечания:
¹Пегах — персидское имя, означает «рассвет»
