Дельфины плавают в шторм

Сильный росток всегда найдет дорогу к солнцу. «Великолепный век», 83 серия

      Сквозь маленькое, помутневшее от осевшей на стекле пыли окно едва ли можно было разглядеть весь необъятный купол раскинувшегося над бескрайней водой неба, виднелся лишь маленький уголок, затянувшийся туманной серостью, что явно предупреждала приближение тяжёлой армии иссиня-чёрных грозовых туч, несущих в тёмных утробах разрушительную бурю. Во все глаза оцепеневший Ибрагим взирал на неумолимо мрачнеющий с каждым мгновений горизонт, внутренне замирая от сковавшего его непослушное тело настороженного ожидания, и хотя с самого дна массивного корабля с трудом удавалось наблюдать все неизбежные изменения в непостоянном настроении капризной погоды, по одному лишь набирающему силу неукротимому волнению разбушевавшихся морских вод воин понимал, что Халим всё-таки оказался прав: шторма не избежать, и он был близко. Почерневшие волны неусидчивого моря с безумной жадностью лизали податливый борт крепкого судна, порывисто захлёстывая его с разных сторон, отчего под ногами у Ибрагима с угрожающим скрипом закачался пол, но пока что растущая качка оставалась терпимой, и, оперевшись рукой на стену, визирь сохранил равновесие, не позволив себе позорно упасть. Кое-как установившись на сильных ногах после минувшего всплеска головокружительных колебаний, он снова подобрался к окну, уже окраплённому первыми прозрачными каплями потревоженной воды, и постарался охватить взглядом как можно больше маячевшего снаружи пространства, но внезапно грозная серая волна, поднявшись будто бы из ниоткуда, с размаху окатила корпус вместе с окном, заливая его грязной водой, так что испуганный Ибрагим резко отпрянул, но не столько от неожиданности, сколько от силы очередного толчка, мощный импульс которого отбросил его прочь от стены, впечатав в прутья решётки. Острая, невыносимая боль мгновенно пронзила каждую ушыбленную косточку позвоночника, растекаясь по схваченным непрошеным напряжением мышцам ноющим недомоганием, и гулким эхом нестерпимой пульсации отдалась куда-то в затылок, сменившись кратким потемнением в блуждающих глазах. Захлёбываясь взвинченным дыханием, Ибрагим исступленно вжался всей спиной в решётчатую преграду, обречённое осознание чудесного спасения только теперь вспыхнуло у него в голове, засев в ней единственной навязчивой мыслью: не будь на пути этой обезумевшей волны корабельного борта, она бы с лёгкостью подмяла под себя его безвольное тело и утащила бы на морское дно, даже не заметив. Но как долго сможет продержаться эта надёжная стена, если вдруг разыграется поистине опасный и смертоносный ураган? Сумеет ли она выдержать напор дикой воды и защитить своих узников от бесславной смерти в чёрной бездне морской пучины? Словно осенённый какой-то новой идеей, Ибрагим переметнул взгляд в сторону и сразу наткнулся на застывшего подле него Сулеймана, что мёртвой хваткой побелевших от усилия пальцев вцепился в стальную решётку, пережидая очередной приступ шаткой качки, и его неизменно расчётливые, отенённые тайным беспокойством безмятежные глаза ответили другу непоколебимой решимостью, призванной вселить в него хоть долю неунывающей надежды и воинственной бодрости. Увы, не разделявший бесстрашного настроя своего повелителя визирь не мог вот так просто усмирить одолевавшие его едкие сомнения: если собственная жизнь казалась ему мелочью, он был готов ею рискнуть, то подвергать столь непредсказуемому риску священную жизнь падишаха он не собирался. Стоит только одной особенно сокрушительной волне проломить брешь в неприступном на вид корпусе корабля — и обоих отрезанных от желанного спасения пленников, запертых в четырёх стенах, ждёт неминуемая смерть.       — Повелитель, нужно выбираться отсюда! — во всю силу своих надломленных голосовых связок прокричал Сулейману Ибрагим, силясь перекрыть назревающий снаружи утробный гул бушующего моря, и до боли в кистевых суставах стиснул ладонями прутья, чтобы удержаться при новом потрясении. — Если в трюм хлынет вода, мы утонем!       — Но как мы выберимся? — непонимающе обернулся на него султан, невольно содрогнувшись при сотрясшем корпус очередном толчке. — Мы заперты здесь!       — Надо как-то открыть замок, — вслух рассудил воин, решительно нахмурившись, и импульс непредвиденного колебания вынудил его на миг зажмуриться.       Лихорадочно оглядевшись, Ибрагим не заметил вокруг себя ничего такого, что можно было использовать в качестве отмычки, даже маленькой железки не валялось на тёмном полу, словно сам корабль, предчувствуя ничтожные попытки отчаявшихся пленников сбежать, насмехался над ними, демонстрируя свою ничем не запятнанную безупречную чистоту. Судорожная паника удушливой тяжестью подкатила к горлу Ибрагима, распалённое неразрешимой безнадёжностью сердце неистово затрепетало в тесной груди, выталкивая наружу наспех набранный в лёгкие сырой воздух, однако визирь не смел позволить себе давать волю атаковавшей его постыдной слабости в присутствии Сулеймана, тем более, счёт шёл на минуты, время стремительно убывало, отрезая несчастных невольников от желанной свободы и последнего шанса сохранить свои жизни. Усиленная качка довольно быстро прекратилась, позволив узникам перевести дух и ненадолго расслабиться до следующего наплыва волн, и обессилевший от постоянных бесполезных раздумий и осознания собственной тщедушной беспомощности Ибрагим в изнеможении привалился спиной к прутьям, почувствовав сквозь плотную ткань охотничьего кафтана отрезвляющий холод безжизненной стали, и в приступе горестного отчаяния вцепился пальцами в волосы, суетливо размышляя. Утомлённое бессмысленной нагрузкой сознание упрямо отвергало любые мысли, продолжая беспечно пустовать, Ибрагим сосредоточился так глубоко и серьёзно, что раздавшийся внезапно в темнице странный брякающий звук мгновенно начал его раздражать, и, не вытерпев этого надоедливого шума, он резко повернулся туда, откуда он доносился, намереваясь самым жестоким образом уничтожить его источник. От непреодолимого изумления у него приоткрылся рот, когда глаза его остановились на Сулеймане, что склонился над своим кафтаном и пытался что-то отодрать от чёрной кожи у себя на груди, с самым вдумчивым, бессознательно нахмуренным лицом цепляя ногтями какую-то штуку. Наконец султану удалось вырвать это не понятное Ибрагиму нечто из одежды, и затем он протянул воину свою широкую ладонь, на которой блекло поблёскивала в кромешной тьме ровная прямоугольная железка, ранее украшавшая кафтан повелителя: бросив на его одежду изучающий взгляд, Ибрагим действительно заметил, что среди прочих стальных вставок на коренастой груди падишаха недоставало одной, которой он без всяких колебаний пожертвовал, тем самым испортив своё одеяние.       — Попробуй этим, —коротко предложил Сулейман, меряя друга пристальным взглядом, и глаза его выражали столько неоспоримой твёрдости, что Ибрагим просто не мог не подчиниться.       Осторожно забрав с раскрытой ладони султана железное украшение, он заозирался в поисках принесённой в трюм Халимом зажжённой лампады и с облегчённым вздохом увидел её стоящей на полу на прежнем месте: напуганный надвигающейся бурей моряк в спешке убежал на палубу без неё, а начавшаяся качка, к счастью, пока не успела опрокинуть стеклянный светильник. Обрадованный такой удаче воин подобрал и лампаду, аккуратно просунув её в темницу сквозь прорехи между прутьями, и только после того, как он вооружился сымпровизированной отмычкой и источником света, он принялся осматривать дверь решётки, освещая её притухшим огоньком лампады, чтобы поскорее отыскать заветный замок. Долго искать не пришлось: почти сразу выточенная в грубом, поржавевшем металле под рельеф определённого ключа скважина попалась на глаза зоркому Ибрагиму, и без промедлений тот вставил в неё украшение с господского кафтана и принялся тщательно проворачивать его во все стороны, надеясь угадать с комбинацией замка. Сколько бы он не крутил маленькую железку, поудобнее перехватывая её ловкими пальцами, проклятый Аллахом замок будто нарочно не поддавался, но Ибрагим не собирался так легко сдаваться: он продолжал мучить скважину бесцеремонными поползновениями постороннего предмета, над ухом он слышал тихое, напряжённое дыхание терпеливо наблюдавшего за ним Сулеймана, огрубевшие подушечки пальцев уже неприятно саднило, а ни на долю не сдвинувшийся засов предательски упирался, никак не желая открываться. Яростно вздохнув в голос, Ибрагим бездумно выпалил первое попавшее ему на язык ругательство и изо всех сил навалился на осточертевшую ему дверь, в последний раз провернув железку вправо, и тогда темница, словно только и ждала чужой вспышки раззадоренного гнева, с характерным щелчком отворилась, лёгкая решётчатая дверь тут же распахнулась, продавленная весом человеческого тела, увлекая за собой навалившегося на неё Ибрагима. Еле устояв на ногах, визирь в неверии поглядел потрясённым взглядом на дело своих рук, никак не смея сообразить, каким образом ему это удалось — с маленькой, но весьма умелой отмычкой в одной руке и с лампадой в другой, он тупо застыл по ту сторону темницы и широко раскрытыми глазами смотрел на оставшегося за решёткой Сулеймана, от которого воина теперь отделял только совершенно свободный порог, беспрепятственно ведущий на волю. Первым оправившись от неуёмного удивления, Сулейман вышел из темницы, наградив смышлённого визиря одобрительной улыбкой, и в выражении неподдельного восторга хлопнул его по плечу, отчего оторопевший воин мгновенно опомнился, сбросив с себя неуместное оцепенение.       — Молодец, — ёмко, но неожиданно мягко похвалил Сулейман, оглянувшись на открытую темницу, и призывно кивнул головой на убегающую в темноту крутую лестницу, ведущую прочь из трюма. — Идём, не терпится покинуть это ужасное место. Сейчас главное пережить шторм, после решим, что делать дальше.       Ответив повелителю коротким кивком, Ибрагим бегом устремился к лестнице вслед за ним, оставив на полу предварительно потушенную лампаду и железку, и вихрем взлетел вверх по скрипучим ступенькам, вылезая из люка, решётчатую дверцу которого для него заботливо придержал Сулейман. Выбравшись, наконец, из многодневного заточения, друзья немного посидели на полу, переводя дыхание, краткая передышка позволила им оглядеть палубу, где они теперь оказались и где уже побывали раньше, когда ходили переговорить с капитаном в его каюту. Устремив взгляд вдаль озарённого лампадами коридора, Ибрагим распознал знакомый узкий отсек палубы, в котором располагалось четыре комнаты, и самая дальняя слева, он точно помнил, как раз принадлежала Кинаю, только вот в этот момент она наверняка пустовала — капитан непременно находился рядом со своей командой, помогая им готовиться к приближающемуся бедствию. Здесь, на более верхнем ярусе большого корабля, воздух разгуливал совсем другой, более свежий и покладистый, даже немного приятный, в нос, так долго вкушающий один лишь затхлый запах отсыревшего дерева, вкрадчиво проникали новые незатейливые ароматы, в основном, свежеприготовленной еды и чего-то терпкого и острого, похожего на смесь едковатых трав. Каким бы безопасным и соблазнительным местом не представлялась эта погружённая в рассеянные потёмки палуба, оставаться здесь бывшим пленникам было рискованно — раз уж именно здесь находились каюты членов команды, в любой момент их могли обнаружить и снова запереть в трюме, на этот раз с усиленной охраной. Висевшая в подвижном душистом воздухе непререкаемая тишина чудилась бдительному чутью Ибрагима обманчивой, поэтому он, опасаясь даже лишний раз издать какой-либо звук, бесшумно прокрался по полу к следующей лестнице, низко пригнувшись к лакированным доскам, Сулейман немедленно повторил его манёвр, с изворотливостью истинного охотника миновав подозрительно открытое пространство пустующего коридора. Теперь Ибрагим двигался впереди: стараясь не сорваться на громкий бег, который точно привлёк бы ненужное внимание поднятым шумом, он со всей возможной бережностью поднялся по ступеням наверх, к очередному люку, и с некоторой натугой отворил крышку, открывая прямой путь на следующую палубу, на этот раз куда более тёмную, но всё же не лишённую света благодаря проникающему внутрь небесному сиянию. Выбравшись наружу, Ибрагим протянул руку Сулейману, помогая ему вылезти следом, и в замешательстве осмотрел несколько пугающее место, в котором они оказались — хоть палуба и заливалась последним щедрым светом сквозь многочисленные квадратные отверстия в борту судна, всё это редкое очарование беспощадно нарушали размещённые по всей её длине с двух сторон массивные, отлитые из благородного металла пушки, без сомнений те самые, что не так давно накрывали чудовищными залпами корабль османов, стремясь отправить его на дно. Праведная ярость подобно штормовой волне захлестнула Ибрагима, не способного беспристрастно лицезреть вблизи орудие, использованное для уничтожения господского судна и убийства двух самых важных людей в империи, и, обменявшись с посуровевшим Сулейманом одинаково мрачными взглядами, он быстрым шагом прошествовал к очередной лестнице, не желая ни на мгновение задерживаться в окружении ненавистных ему пушек. Уже преодолев половину подъёма, Ибрагим внезапно остановился, оглушённый нестройным хором множества встревоженных голосов, что бесцеремонно перебивали друг друга, накладываясь на чужие гармонии, и оттого снаружи всё словно разрывалось на части от скопившейся там обезоруживающей паники; прямо над головами сбежавших пленников дробно стучали по деревянному полу торопливые шаги, проносясь мимо то в одну, то в другую сторону и сотрясая крепкие доски. Затаившись прямо под носом отвлечённых надвигающимся штормом моряков, бывшие узники боялись даже дышать, точно любой незначительный шорох мог выдать их врагам, как малейшая капля крови ведёт по следу умирающей жертвы голодного хищника, опьянённого резким ароматом чужой подкошенной слабости. Но вскоре развернувшаяся на верхней палубе суета постепенно улеглась, беспорядочный гул встревоженных голосов стих, сменившись краткими отрывистыми выкриками, какие следовали за чьим-то одним-единственным командным тоном, чётко отдающим приказы наперебой с назревающими завываниями стонущего ветра, и его властно выдержанное чистое звучание невольно внушало спокойствие взволнованному существу Ибрагима, которому так не хотелось, чтобы их поймали сейчас, когда они так близки к желанному освобождению. Воцарившееся наверху затишье позволило съёжившемуся под клетчатой дверцей люка воину ничтожно понадеяться, что их тайное пребывание за пределами надёжно запертой темницы всё-таки останется незамеченным, и неожиданно сзади кто-то тронул его за плечо, заставив резко обернуться и неуловимо вздрогнуть.       — Нельзя здесь оставаться, это слишком опасно, — приглушённо прошептал где-то за спиной визиря подавленный всеобщим шумом голос Сулеймана, и пристально вглядевшемуся в густую тьму Ибрагиму едва ли удалось распознать скраденные ревностной темнотой правильные черты его серьёзного лица, сверкавшего незабвенными путеводными глазами. — Постараемся найти укрытие на верхней палубе, в такой панике нас никто не заметит. Давай, вылезай, только осторожно.       Мысленно вознесся торопливую молитву Аллаху, Ибрагим послушно приподнял дверцу люка, постаравшись не издать ни единого шороха, и сперва выглянул наружу одними сокрытыми в полумраке глазами, зорко осмотрев представшее перед ним пространство просторной палубы. Она пустовала, однако кто-то определённо находился на ней, раз уж они слышали голоса, но снова страшащимся каждого своего тщательно просчитанного шага пленникам улыбнулась невероятная удача: они прятались в люке, расположенном в дальнем краю палубы, у самого носа корабля, так что сейчас эта неприметная часть судна, огороженная ещё, к тому же, толстой мачтой, оставалась нелюдимой — все моряки столпились посреди палубы, под капитанским мостиком, спешно готовясь к близкому шторму. Непредвиденно грубый порыв рваного ветра со всей силы хлестнул Ибрагима по лицу, когда он осмелился аккуратно вылезти из люка, ревностно сбережённое в тёплых чертогах горячей груди дыхание перехватило, из-за чего воин на миг лишился возможности нормально дышать, короткие спутанные волосы бесцеремонно взъерошили буйные вихревые потоки, обдувая истомлённое взаперти отёкшее тело блаженной волной не по-летнему зверской прохлады. Странная утробная темень спустилась на корабль откуда-то сверху, так что Ибрагим сперва подумал, что уже наступила ночь, однако, запрокинув голову к ставшему теперь таким близким и доступным небу, он увидел нахлынувшие на беспросветный горизонт обсидиановые тучи, что угрожающе клубились над головами возбуждённый моряков, словно готовясь опуститься на них пушистым туманом, в середине они будто наливались раскалённым свинцом, превращаясь в огромную тёмную массу, а по краям их окольцевала мутная серость, беззастенчиво поглощая последние драгоценные останки умирающего света. Непрошеный благоговейный страх острой стрелой вонзился в очарованное столь опасным зрелищем сердце Ибрагима, в скупой неподвижности он наблюдал за тем, как предупреждающе рычит, скалит свою огромную чёрную пасть разъярённое небо, сковавшие его противоречивые чувства были так непреодолимы и сильны, что он просто не находил в себе способности пошевелиться. Наверное, он бы так и просидел под отчаянно хрипящей от порывистого ветра мачтой, околдованный неуёмным гневом мятежного моря, если бы чья-то настойчивая крепкая рука не схватила его за плечо и не дёрнула с некоторой небрежностью в сторону, побуждая сбросить неуместное оцепенение. Опомнившись от секундного транса, Ибрагим встретился растерянным взглядом с горящим непримиримой упорностью взором Сулеймана, в котором без всяких слов читалось умело сдержанное раздражение, и мгновенно осознавший свою постыдную оплошность визирь без возражений последовал за повелителем, подобно хитрому, засевшему в засаде зверю прокрадываясь по палубе к перилам, создававшим хоть какую-то укромную тень. В этом не самом надёжном укрытии бывшие узники не задержались и почти сразу переместились к стоявшим вдоль перил деревянным ящикам, наставленным друг на друга, спрятавшись за ними, как за крепостной стеной, так что теперь никто точно не смог бы их заметить, зато они могли беспрепятственно и безопасно наблюдать за всем, что происходило на палубе в преддверии бури.       Опасливо вытянув шею, сломленный собственным неукротимым любопытством Ибрагим переметнул вороватый взгляд на вершину капитанского мостика, где, у самого края рельефных перил, в напряжённой воинственности застыл крепкий осанистый силуэт Киная, облачённого в знакомую неброскую одежду, его хладнокровный взор без доли предательского ужаса прощупывал оседающую над кораблём гладь тяжёлого неба, из чего Ибрагим сделал вывод, что бывалому капитану предстояло столкнуться далеко не с первым в своей жизни морским штормом. Сильной рукой он придерживал на голове широкую шляпу, чьи изорванные кое-где края безжалостно трепал мощный ветер, разъярённо толкая невозмутимого моряка в бесстыдно обнажённую расстёгнутым воротом рубашки коренастую грудь, лёгкая ткань одежды испуганно льнула к его поджарому стану, покровительственно облегая отчётливые рельефы напряжённых мышц, распущенные чёрные волосы вольно разлетались в воздухе за его статно развёрнутыми плечами, вздымаемые неуравновешенными ветреными потоками. Вынужденно щуря свои узкие светло-карие глаза, Кинай с особым вниманием следил за тем, как его бесстрашные трудолюбивые матросы смело цепляются закалёнными руками за неуловимо извивающиеся тесёмочные канаты, с поразительной устойчивостью удерживаясь на раскаченной волнами палубе, и с единым бодрым криком тянут их на себя, убирая белые паруса к стройным мачтам. Среди кропотливо работающих моряков Ибрагим узнал только высокую, мускулистую фигуру Кита, играющего при каждом резком движении мощных рук своими бугристыми мышцами, спутанные сальные волосы липли к его грубому лицу, иногда затмевая зажжённые неистовой свирепостью ядрёные глаза. Доброго Халима нигде не было видно, и этому Ибрагим даже обрадовался: дружелюбный повар вряд ли обладал всеми задатками хорошего воина и точно не справился бы с укрощением столь бешеного урагана наравне с остальными. Ещё кое-кого неосознанно, но весьма жадно выискивал заворожённый взгляд притаившегося в своём убежище воина, и наконец внимание его привлекло новое движение на капитанском мостике, очень юркое и неприметное — это выросла рядом с гордым силуэтом Киная хрупкая фигурка ловкой Фурии, отважного старпома капитана, чьи изредка заплетённые в тонкие косы тёмные волосы, тоже ставшие жертвой ненасытного штурма раззадоренного ветра, безвольно расплескались по её чуть сгорбленным плечам, обнимая их, словно тёплый плащ. Уперевшись изящными руками в стройные бока, девушка прошлась по палубе оценивающим взглядом, выразительно сверкая обсидиановыми глазами, и неодобрительно нахмурилась, когда заметила, что двое матросов, Кит и ещё какой-то моряк, не знакомый Ибрагиму, в одиночку пытались справиться с последним упрямым парусом, никак не желавшим закрываться. Вопреки мгновенной мысли Ибрагима, что сейчас смелый старпом лично броситься на помощь товарищам и в считанные секунды управится с капризным парусом, продемонстрировав чудеса силы и проворности, сощурившая сосредоточенные глаза Фурия вместо этого запрокинула точёный острый подбородок и посмотрела куда-то вверх, явно стремясь кого-то там отыскать.       — Грач! — громогласно крикнула она, перекрыв грозные стоны сломленного напором бушующей стихии судна, и внезапно вслед за её зычным зовом по исчерна-пепельному небу во все стороны прокатился первый оглушительный гром, сотрясая заледеневший вокруг воздух жарким разрядом воспламеняющегося напряжения. — Спускайся, помоги им!       В этот же миг наверху Ибрагим успел поймать несколько стремительно сменяющих друг друга движений, похожих на призрачный полёт незримых теней, и вниз по мачте, прячась за плотной тканью собранных парусов, ловко спустился чей-то худощавый гибкий силуэт, без единого неверного колебания приземлившись на палубу рядом с Китом. По сравнению в этим натренированным исполином новый матрос, лица которого Ибрагим так и не смог разглядеть, выглядел ничтожно маленьким и хрупким, однако то, с каким не менее беспредельным рвением щуплый незнакомец присоединился к товарищам, помогая им складывать парус, до глубины души поразило обескураженного визиря, вновь не сумевшего разгадать за маской обманчиво немощной внешности закалённых испытаниями моряков стальную выдержку, волевой характер и непоколебимое стремление к победе. Благодаря последним усилиям молодого матроса последний парус вскоре прильнул к мачте, надёжно закреплённый толстыми канатами, и тогда, будто разозлившись на неискоренимую твёрдость бесстрашных мореплавателей, небо наконец обрушило на окантованное грязной пеной море накопленный внутри увесистых туч шторм — достаточно далеко от одиноко маячившего по взбеленившимся волнам корабля прямо в чёрную воду ударила ослепительная молния, пронзая податливое морское полотно заострённым наконечником огненной стрелы. Тут же вслед за первой световой вспышкой на голову Ибрагиму плюхнулась пара ледяных капель, смачивая растрёпанные ветром волосы — начался дождь.       — Север, бери правее! — обернувшись себе за плечо, срывающимся голосом скомандовала Фурия, но кому именно был адресован этот приказ, Ибрагим уже разглядеть на сумел: моряк, исполняющий, видимо, обязанности рулевого, находился где-то позади старпома и капитана, скрытый от глаз воина. — Быстрее, мы должны уйти от грозы!       Резкий неожиданный толчок, сотрясший корпус корабля, подсказал Ибрагиму, что повеление девушки выполнено: по инерции внезапной качки его и Сулеймана отбросило к перилам палубы, так что они плотно прижались к ним спинами, не сумев поймать равновесие, и сдвинутые с места мощным колебанием ящики медленно заскользили по деревянному полу прямо на них, словно собираясь подмять под себя и раздавить до треска в костях. К счастью, изменивший направление корабль быстро выровнялся, и надавившие было на плечи пленников коробы снова чуть отъехали назад, позволив им свободно дышать. Еле успевая переводить дух и восстанавливать ритм сердца после каждого нового потрясения, Ибрагим встряхнул головой, прогоняя накатившую на него тошнотворную слабость, и с непривычным усилием выпрямился, выглядывая из-за ящиков, чтобы продолжить прерванное наблюдение за бесстрашно бросившими вызов всемогущей природе моряками. Первое, что бросилось ему в глаза — это исчезновение Киная: капитан только несколько мгновений назад находился на палубе, среди своих матросов, а теперь вдруг куда-то пропал, причём всего лишь за то недолгое время, которое воин провёл в вынужденном заточении, сдавленный перилами с одной стороны и деревянными стенками коробов — с другой. Зато Фурия по-прежнему оставалась наверху, с властностью истинного лидера руководя действиями своих подопечных, растущий напор качки заставил её вцепиться женственными руками в ограждения мостика, хлынувший яростными потоками дождь мгновенно вымочил её волосы, из-за чего они потемнели и прильнули к загорелой коже, ручейки осевших на лице крупных капель один за другим сбегали по её воинственному лицу, заливая глаза, прочерчивая влажные дорожки на тонкой шее, тяжёлая небесная вода насквозь вымочила её рубашку, и мокрая ткань прилипла к изящному женскому телу, с застенчивой стыдливостью выделяя его угловатые, скромные изгибы. Представляя собой врождённое воплощение той же неусидчивой ярости, ничуть не испуганная новыми атаками бесконтрольной стихии девушка словно осталась один на один с разгневанной природой, что продолжала обрушивать на промокших, уставших, отчаявшихся моряков всё новые бедствия, и предельно очарованный этим опасно пленительным зрелищем Ибрагим впервые открыл для себя настоящую незабываемую красоту этой безрассудной воительницы, её редкую жертвенность, граничащую с безумной отвагой. Провожаемая объятым тайной пугливой мольбой взглядом окаменевшего визиря, Фурия, перегнувшись через край перил, легко скатилась по ним вниз вдоль лестницы, безукоризненно твёрдо встретив сапогами гладкую, блестящую от воды поверхность палубы, и собралась было броситься на помощь друзьям, закрепляющим на мачте спасательные тросы, но не успела. Охваченный слепым ужасом взгляд Ибрагима в немом замешательстве наблюдал за тем, как вздымается за пределами борта корабля высокая упитанная волна, грозно рыча подобно дикому льву, и затем с сокрушительной силой обрушивается прямо на корпус судна, отчего оно накренилось в сторону, поднявшись на водяных буграх, и завалилось на бок, содрогая всё вокруг могучим импульсом. На глазах отброшенного к ограждениям Ибрагима оказавшаяся на середине абсолютно пустого пространства Фурия с громким воплем опрокинулась на пол, подброшенная в воздух убийственной силой смертоносного толчка, и заскользила вниз по мокрому, покосившемуся полу, судорожно пытаясь зацепиться руками за какой-нибудь случайный выступ, однако палуба под ней была сплошь ровной и гладкой, так что ничего не могло помешать беспомощно скатывающейся вниз к перилам девушке сорваться с раскаченного корабля и полететь в бушующее море, прямо в жадную бездну свирепых чёрных волн.       Не давая себе времени на раздумья, Ибрагим в порыве неосмысленного стремления выскочил из-за ящиков, еле удержавшись на ногах на перекошенной палубе, но и его мокрые ботинки вскоре поскользнулись на облитых ливнем досках, так что он едва позорно не повторил бесславное падение Фурии. К огромному везению, размытый бесконечно льющимся с неба дождём взор воина вовремя зацепился за свисающий вдоль пола крепкий канат, упущенный кем-то из матросов, и из последних сил визирь добрался до спасительной верёвки, мёртвой хваткой обвив вокруг её грубых волокон мозолистые пальцы, благодаря чему смог уберечь себя от повторения незавидной участи старпома. Истошно вопящая Фурия всё приближалась к морской глубине, уже протянувшей к ней свои бесформенные кривые пальцы, и в последний миг Ибрагим, оттолкнувшись ногой от пола, подлетел на канате к падающей девушке и метко вцепился свободной рукой прямо в её тонкое запястье, сразу после этого осознав, что поступил крайне опрометчиво: держащие влажный, скользкий канат пальцы тут же ослабели, ставшее гораздо тяжелее и без того грузное тело, обвешенное пропитанной водой одеждой, неумолимо потянуло вниз, но стиснувший зубы от натуги Ибрагим только крепче сомкнул ладонь на еле ощутимой кисти Фурии, уже твёрдо решив ни за что не выпускать её. Будто услышав молчаливые молитвы незадачливого воина, которого теперь тоже пришлось бы спасать, чуть усмирившиеся под кораблём волны отступили, морская поверхность под накренившимся корпусом разгладилась, и палуба наконец вернулась в своё прежнее ровное положение, так что теперь висевшие до того на канате Ибрагим и Фурия оказались просто лежащими на полу, измученные и напуганные, но зато живые и невредимые. Не желая так скоро отпускать притягательно мягкое запястье старпома, промокший до последней нитки визирь, сражённый бесконтрольным приступом частого дыхания, медленно приподнялся и сел, отбросив прочь канат и с облегчением проведя предплечьем свободной руки по влажному лбу. В унисон с ним разбавляя несмолкаемое ворчание бури бешеным дыханием, немного пришедшая в себя после пережитого Фурия тоже встала, никак не смея поверить в своё чудесное спасение, и несколько странно безмятежных для Ибрагима мгновений, несмотря на по-прежнему бушующий вокруг них дикий шторм, вдвоём они неподвижно сидели на щедро залитом водой деревянном полу, такие же мокрые и подавленные, и впавший в кратковременное беспамятство визирь даже не сообразил, что продолжает крепко сжимать в пальцах чужое запястье. Отдышавшись, он впервые поднял затянутый пеленой туманного измождения взгляд на сидевшую рядом девушку и отшатнулся, как от удара, наткнувшись на её обращённый прямо ему в лицо непримиримо яростный взор, пронизанный откровенной ненавистью, в котором не осталось и следа от того праведного страха, что она испытала, оказавшись на волосок от смерти. Грубо и как будто с омерзением она выдернула из безвольных пальцев Ибрагима свою руку и незамедлительно вскочила на ноги, смерив его свысока испепеляющим взглядом опьянённых звериным огнём глаз.       — Я не просила тебя о помощи! — высокомерно заявила Фурия, угрожающе напрягая угловатые плечи, и злобный взор её полыхнул нестерпимым презрением. — Почему вам вечно нужно вмешиваться в чужие дела?!       — Вообще-то, я спас тебя! — с неожиданным для самого себя напором возмутился Ибрагим, тоже поднимаясь с пола, но его куда-то пропавшей надменности явно не хватило на то, чтобы поставить эту дерзкую и неблагодарную особу на место.       — Держись от нас подальше, салага, — дрожащим от еле сдерживаемой злобы голосом бросила ему строптивая девчонка, чем невольно пробудила в не привыкшем к подобному вызывающему поведению воине жгучее раздражение. — Не знаю, каким образом тебе удалось выбраться из темницы, но вашей помощи здесь не рады. Прочь!       Оставив за собой последнее слово, гордая девушка с демонстративным пренебрежением отвернулась от Ибрагима, властно вздёрнув прямой подбородок, и шаткой, но вполне умелой поступью вернулась к команде, что с испуганными вздохами обступила её, наперебой забрасывая вопросами о её состоянии. Что именно отвечала обеспокоенным товарищам старпом, Ибрагим уже не расслышал, да ему и не хотелось этого знать: удручённо повесив голову, он повернулся спиной к не обратившим на него ни малейшего внимания матросам и покорно вернулся к ящикам, где всё ещё прятался Сулейман. Не взглянув на немало обескураженного поступком друга повелителя, визирь в неприкосновенном молчании уселся на мокрый пол за надёжной стеной коробов, подтянув колени к груди, и уставился прямо перед собой отсутствующим взглядом, продолжая прокручивать в голове минувшие роковые события, негласным участником которых он стал по собственной глупости. И зачем только он бросился спасать Фурию, рискуя своей жизнью, если она не удосужилась даже поблагодарить его? И осталась бы спокойной его совесть, если бы он дал этой грубиянке умереть? Вновь и вновь возвращаясь мыслями к осквернённому заклятой враждебностью лицу Фурии, к её бесконечно испуганным глазам, уже смотревшим в тёмную пасть самой смерти, Ибрагим, к неприятной досаде на самого себя, всё больше понимал, что никогда не смог бы поступить иначе — если понадобится, он несомненно спасёт её снова, даже если вместо благодарности она наградит его таким же неизгладимым гневом.

***

Воспоминание, в котором шехзаде предстоит новое испытание.

Весна 1512 года, Маниса.       Последние две недели ласковой цветущей весны баловали истосковавшихся по долгим безмятежным дням обитателей огромного поместья щедрым, неиссякаемым теплом, блаженными горячими ваннами проливающего свои косые лучи солнца, безоблачным, насыщенно голубым небом и мягкими поцелуями того самого особенно упоительного ветра, который несёт в своей невидимой упряжи один лишь тёплый тропический воздух, приправленный терпким ароматом отшумевших дождей и при том необычайно свежий, пестревший многообразием различных прохладных благовоний. В столь неповторимо приятную пору, когда ещё нет засушливой, душной жары, но и отсутствует давно забытый зимний холод, одно наслаждение было коротать часы напролёт, с самого раннего рассвета и до самых поздних сумерек, под пышным покровом налитых живительным соком древесных крон обросшего зрелой зеленью парка, получая несметное удовольствие от царившего вокруг нерушимого умиротворения, под неотступным влиянием сладостной истомы слушать несмолкаемые трели лесных певчих птиц, что ещё до зари начинали свои журчащие переклички, до желанного умопомрачения вдыхать вездесущий резковатый запах прекрасных, изящных цветов, чувствовавших полноценный рассвет своей непродолжительной жизни. Истинное душевное спокойствие для тайных, неискушённых воздыхателей крылось в доверительном уединении с природой, в молчаливом диалоге, который незатейливо складывался между обычным человеком и всемогущей стихией, в редко кому доступном волшебном ритуале, когда невинные, ещё не опороченные всей тяжестью греховной земной жизни существа становились неотъемлемой частью чего-то возвышенного и властного, готового добровольно принять в свои загадочные чертоги столь беззаветно преданные и девственные сердца. И немало тронутые оказанной им высокой честью доверчивые создания невозмутимо, без всякого стеснения пользовались предоставленными им природными богатствами, ничуть не задумываясь о том, что они могли бы предложить взамен жертвенной природе в благодарность за её безвозмездное покровительство, не помышляя о бесценном наследии, которое нужно было оставить будущим поколениям, ведь главное они видели в том, что сейчас у них всё это есть и принадлежит оно только им. Райское, поистине чудесное место, неизменно прекрасное и привлекательное даже во время разъярённых атак внезапной грозы, на долгие, беззаботные годы стало их домом, надёжным пристанищем для их самых заветных мечтаний, никому не известной обителью их непостижимых тайн, ценность которых они иногда скрывали даже друг от друга, хотя не нашлось бы в целом мире более близких, искренне любящих друг друга детей, последователей одной благородной крови, наследников одной великой Династии. И они чувствовали себя полноправными, независимыми хозяевами этих бесподобных просторов, единственными обывателями тенистых закоулков неизведанного леса, для них не существовало запретов и правил под необъятной сенью диких деревьев, шутливо вторящих свистящей мелодии странствующего ветра, и в эти завораживающие мгновения, находясь вдвоём в пределах своего негласного убежища, они ощущали себя как никогда свободными и неподвластными, повелителями своего тайного мира. Свою никому не доверенную власть они честно делили на двоих, так было раньше, так было сейчас и так должно быть впредь.       Аккуратно подцепив пальцем очередную ветхую страницу, пугающую своим грязно-медным цветом и потрёпанным видом, Сулейман со всей бережностью перелистнул древний пергамент, чудом сохранивший на себе когда-то утончённо нанесённые на него записи, и немедленно вновь погрузился в увлекательное философское чтение толстого тома, который он для удобства устроил на коленях, вальяжно привалившись спиной к ограде беседки. Подобострастное солнце светило прямо в затылок молодому шехзаде, покрывая смачными поцелуями его открытую шею и непринуждённо вдевая в короткие волосы золотистые нити, вскоре привыкшую к долгим солнечным ласкам кожу начало нещадно жечь, словно открытым огнём, но полностью увлечённый своим занятием наследник едва ли обращал внимание на подобную бесцеремонность, не замечая, как по шее и лицу у него стекает первая щекотливая испарина, прокрадываясь под свободный ворот роскошного кафтана и дальше сбегая вниз, по скруглённой спине, между разведёнными в стороны лопатками. Довольно мудрое, восхищающее глубиной заложенных в нём мыслей чтиво безвозвратно отгородило Сулеймана от окружающей его реальности, заставив отключить любые чуткие чувства и бдительные инстинкты, он совершенно потерял счёт времени, стараясь извлечь как можно больше пользы из долгожданного выходного дня, когда его не донимали скучные уроки и вечные придирки матери, пристально следящей за каждым его шагом. Если бы Ибрагим тоже был свободен, Сулейман, несомненно, проводил бы это бесценное вольное время рядом с ним, но увы, сегодня друг посещал занятия по верховой езде и собирался вернуться только поздним вечером, так что немало удручённый вынужденным одиночеством шехзаде нашёл себе утешение в компании молодой сестры, что теперь восседала под навесом беседки напротив него, грациозно наклонив точёную головку, и тоже безвылазно погрязла в чтении своей книги, неподвижно замерев наподобие каменного изваяния — только беспристрастный ветер легко поигрывал её распущеной за плечами чадрой. Оторвав вдумчивый взгляд от мелкого шрифта, Сулейман проницательно воззрился на застывшую перед ним Хатидже, беззастенчиво изучая её внимательными глазами, а ничего не подозревающая девушка даже не замечала, что превратилась в доступный объект чужого непринуждённого наблюдения, продолжая как ни в чём не бывало с любопытством читать. Лежащая на её острых коленях книга отличалась куда более тонкой толщиной мягких, ровных страниц, крепким, безупречно чистым и аккуратным переплётом и красочной обложкой, и Сулейман прекрасно знал, что за произведение читала его юная сестра — наверняка какую-нибудь очередную сказку с незамысловатым сюжетом и счастливым концом, в которой нет ни капли трогающей сердце драмы или жизненно важного посыла, призванного открыть многогранные стороны непредсказуемой человеческой судьбы, где существовали не только радость и смех, но и печаль и слёзы. Порой Сулейман всерьёз опасался за то, с какими знаниями о мире и жизни в целом войдёт в недалёкую зрелость Хатидже, привыкшая восхищаться лёгкостью и волшебством детских сказок, ведь в будущем ей предстояло столкнуться с настоящими взрослыми трудностями, разрешение которых может потребовать от неё упорства, терпения и выдержки. Глядя на хрупкую, невинную фигурку маленькой Хатидже, Сулейман с долей беспомощного сожаления чувствовал, как таяло от слепой нежности его встревоженное сердце, статус старшего брата обязывал его оберегать сестру и помогать ей по мере своих сил, так что за собой он ощущал непререкаемый долг и не мог так рано отпустить молодую госпожу от себя.       — Лучше бы ты почитала что-нибудь серьёзное, — не выдержав, заметил Сулейман назидательным тоном и прикрыл увесистый толмут, предварительно всунув между страниц указательный палец, чтобы не потерять закладку. — Выросла ты уже из этих сказок.       — Я не хочу читать эти толстые кирпичи, — недовольно скривилась Хатидже, достаточно быстро оторвавшись от чтения, и задержала на книге в руках брата откровенно неприязненный взгляд, ещё приправленный испытанными непонятными чувствами, невеянными впечатлением от произведения. — Сказки хотя бы интересные, а это...       — «Декамерон» тоже интересный, — с напускным уязвлением возразил Сулейман, любовно погладив изодранный корешок старой книги пальцами, и с неподдельным предвкушением взглянул на сестру, выразительно улыбнувшись. — У Джованни Бокаччо отменный слог, просто не остановиться. Попробуй, уверяю, тебе понравится!       — Ну нет, спасибо, — демонстративно отвернулась Хатидже, гордо вздёрнув аккуратный маленький носик, и в выражении решительного предубеждения покосилась на брата непримиримо упрямым взглядом. — Мне и Руми хватает, ещё твоего Бокаччо читать!       — Руми, между прочим, писал очень правильные вещи, — мягко пояснил сестре шехзаде, невольно умиляясь её детским капризам. — Может быть, ты поймёшь, когда немного подростёшь.       В ответ на это утверждение Хатидже лишь неопределённо хмыкнула, не удостоив брата взглядом, и, тяжело вздохнув, Сулейман с притворным осуждением покачал головой, с некоторым разочарованием проследив за столь явным пренебрежением юной госпожи к великим людям своего времени, чьи труды до сих пор покоряли невежественные умы бедняков и богачей, преподнося им великие, а порой и самые простые истины, постижение которых наделяло их беспечную, развратную жизнь благородным смыслом. Почему-то замудрённые размышления давно умерших философов, поэтов и писателей всегда глубоко задевали мечтательное сердце шехзаде, пробуждая в нём какие-то новые, до того неизведанные помыслы и чувства, после знакомства с очередным всемирно признанным шедевром зарубежных и отечественных деятелей он словно менялся внутренне, становился мудрее, опытнее и сознательнее, учился смотреть на мир не только с позиции чёрного и белого, но и в оттенках других цветов, под другим углом. Разве возможно добровольно отказаться от исследования этого странного мира, разве разумно провозглашать себя всезнающим учёным, когда вокруг столько неразгаданных тайн? Бесшумно отложив книгу на скамью подле себя, Сулейман наклонился к отвернувшейся от него сестре, силясь поймать её мрачный, устремлённый куда-то в глубину безлюдного сада взгляд, и с окрепшей нежностью улыбнулся ей, давая понять, что нисколько не обиделся.       — Я недавно встретилась с Ибрагимом, — словно торопясь поскорее сменить тему, сообщила брату Хатидже после недолгого задумчивого молчания и наконец обратила на него свои тёмно-карие тоскующие глаза, с необъяснимой настойчивостью посмотрев на него. — Мы пообщались. Очень вежливый и культурный юноша. Понятно, почему он тебе так нравится.       — Надеюсь, и тебе он понравится, сестрёнка, — с долей безобидного лукавства усмехнулся Сулейман, воспоминание о друге как всегда приятно согрело ему сердце, так что навеянная чем-то муторным непрошеная тоска мгновенно испарилась, возвращая ему прежнее бодрое настроение. — Дай ему шанс. Таких честных и преданных людей, как Ибрагим, трудно разыскать.       — Тебе повезло, братец, — с неопределённой интонацией в смягчившемся голосе пробормотала Хатидже, смущённо уставившись на свои колени, указательный палец её рассеянно обводил рельеф красивой витиеватой надписи на обложке книги. — Иншалла, ваша дружба будет крепкой и искренней.       — Аминь, — по привычке отозвался шехзаде, даже не придав особого значения этому ёмкому слову: для него уже давно не существовало сомнений в верности Ибрагима, он и мысли не допускал, что когда-нибудь их дружбу могло что-то пошатнуть, а то и вовсе разрушить. Окончательно расслабившись, он беззастенчиво развалился на скамье и прикрыл горячими веками налитые томной сонливостью глаза, как никогда уверенный, что теперь этот безмятежный, бесхлопотный день ничто не сможет омрачить или испортить.       Стоило ему поддаться пленительной тяге неотступной дремоты, как прокатившийся по неприкосновенно тихому саду зычный окрик громогласного слуги беспардонно выдернул наследника из опутавших его липких сетей свинцового забытья, со всей величественностью и статностью возвещая молодых господ о приближении к ним их горделивой матери. Только услышав характерное объявление громкого глашатая, взвинченная Хатидже мгновенно подскочила с места, оставив книгу на скамье, и торопливо отряхнула и без того безукоризненно чистое платье, разглаживая льнувшую к её стройному телу атласную ткань. Медленно обернувшись, Сулейман в самом деле сразу увидел идущую прямо к ним в беседку Хафсу Султан, пересекавшую залитый ослепительным солнцем сад гордо поставленными широкими шагами, и лишь при более детальном изучении непривычно замешканного образа старшей госпожи шехзаде заметил в её поведении умело скрытые признаки странной суетливости: поступь её была поспешной и не такой сдержанной, женственные руки даже придерживали длинный подол узорчатого платья, чтобы дать больше свободы летящим шагам, в мудрых узких глазах горело предательское смятение, делая их ещё более тёмными и суровыми. Недоумевая, что могло так возволновать всегда хладнокровную, самоуверенную женщину, Сулейман тоже поднялся со скамьи, небрежно поправив вздёрнутые края роскошного кафтана, и в выражении терпеливого ожидания сложил руки за спиной, приготовившись к встрече с матерью. Хафса Султан не заставила себя долго ждать: уже через пару мгновений она поднялась по ступенькам в беседку к своим детям, под натиском необъяснимого беспокойства едва ли удостоив вниманием почтительный поклон юной Хатидже, и сразу пристально уставилась на застывшего перед ней сына, поражая его огненной вспыльчивостью своего обычно непроницаемого точёного лица.       — Доброго дня, Валиде, — вежливо поприветствовал Хафсу Сулейман, наградив её нежной улыбкой, и бережно поцеловал традиционно протянутую ему материнскую руку, ласково сжимая тонкую ладонь в своих пальцах. — Мы рады Вас видеть. Однако, что с Вами? Вы так встревожены.       — Я должна кое-что сообщить вам, — без всяких предисловий заговорила мать, крепко стиснув в ответ сильную мозолистую ладонь наследника так, словно боялась его отпустить, и открыто обратила на него припорошенный недюжинным трепетом растерянный взгляд. — Летом сюда приедет ваш отец, султан Селим. Прошу тебя, Сулейман, подготовь всё к его визиту, всё должно быть безупречно! У нас не так много времени, столько всего нужно сделать!..       — О Аллах, матушка, — мимолётно закатив глаза, несколько раздражённо протянул Сулейман, украдкой испустив вздох облегчения, и выпустил, наконец, руку госпожи, с намёком на ласковую насмешку взглянув на неё. — И только лишь? Стоило ли из-за этого поднимать такую суету? Не беспокойтесь, я всегда готов к приезду отца, пусть хоть сейчас приезжает.       — Это не шутки тебе! — неожиданно резко осадила шехзаде Хафса Султан, сурово нахмурившись, и внезапно пронзительный взгляд её стал таким серьёзным и пробирающим, что Сулейман невольно смутился, почувствовав себя несправедливо пристыженным. — Он не только твой отец, но и твой повелитель, твой господин! Если хоть что-то ему не понравится, он отошлёт тебя из Манисы, а то и вовсе казнить прикажет! Думаешь, раз ты единственный наследник, это даёт тебе право совершать ошибки?!       В немом изумлении Сулейман изучал возбуждённую мать откровенно потерянным взглядом, не зная, что ему отвечать на столь жаркие нотации: объятая неуёмной паникой впалая грудь госпожи вздымалась и опадала в бешеном темпе, выдавая её загнанное дыхание, всё её угловатое стройное тело еле заметно трепетало, охваченное первобытным страхом, в строгих глазах читалось свирепое стремление во что бы то ни стало уберечь своего единственного сына от бесславной участи оказаться под мечом палача. Конечно, шехзаде прекрасно понимал, чем объяснялась такая неусидчивая тревога: до того, как Сулеймана отправили в санджак Сарухана, он занимал пост бейлербея в Кеффе, а главная провинция наследников, куда, согласно обычаю, отправляли будущих султанов, пустовала, пока его отец, султан Селим, наконец не принял решение отправить туда своего младшего и на тот момент уже единственного сына. Остальные братья Сулеймана незадолго до того все до единого подверглись казни, правда, причина такого жестокого решения по-прежнему оставалась для шехзаде неизвестной, и ему пришлось смириться с решением падишаха, не смея его обсуждать. Среди убитых наследников оказались и другие сыновья Хафсы Султан, для неё затеянное султаном кровопролитие было страшным ударом, после чего она ещё трепетнее и ещё бережливее стала относиться к своему последнему, оставшемуся в живых сыну, прилагая все усилия для того, чтобы он в будущем взошёл на трон. Даже для самого Сулеймана его собственный отец представлял из себя сплошную загадку — непредсказуемый, себе на уме, беспощадный к врагам и милостивый к преданным слугам, он не терпел ни малейшей неверной тени, брошенной на его неоспоримую власть, и без всякой жалости расправлялся с теми, в ком подозревал потенциального соперника. Очевидно, беспощадно казнённые им сыновья тоже вдруг превратились для него в неугодных претендентов на священный Османский престол, вот только почему среди всех старших шехзаде Селим Явуз выбрал именно Сулеймана, как последователя своих великих завоеваний, юный наследник Манисы не знал до сих пор, и что-то подсказывало ему, что отец никогда не признается ему в причине своего решения.       — По-Вашему, я плохо управляю санджаком, мама? — прямо спросил Сулейман, ответив зрелой госпоже выразительным взглядом, и почувствовал уже привычный едкий прилив горестного раздражения при мысли о том, что родная мать всё ещё видит в нём беспомощного ребёнка. — Скажите, я хоть раз где-нибудь ошибился, сделал что-то не так? Может быть, Вы слышали жалобы от моего народа, или паши недовольны моими решениями?       — Нет, сын, — покачала головой Хафса, немного, кажется, опешив от ожесточённых заявлений наследника, и уже без прежнего напора заглянула ему в глаза — теперь её бесконечно глубокий взгляд выражал лишь с трудом сдерживаемое отчаяние. — Видит Аллах, я горжусь тобой и всегда буду гордиться. Но я так боюсь... Боюсь тебя потерять.       — Вам нечего бояться, матушка, — решительно вступила в разговор молчавшая до того Хатидже, шагнув ближе к госпоже, и вскинула аккуратную головку, устремив на свою Валиде сверкающий неприкрытым обажанием взгляд. — Лучше моего брата санджак-бея просто не найти! Вот увидите, повелитель останется им доволен.       — Хатидже права, мама, — поддержал сестру Сулейман, признательно покосившись на неё, и больше расправил гордо развёрнутые плечи, властно приподняв гладкий подбородок. — Ваши опасения беспочвены. Я встречусь с отцом, если он того желает, и докажу ему, что он не ошибся, выбрав меня. Пусть знает — после него империя окажется в надёжных руках.