Дельфины плавают в шторм

Даже если нас накроют волны в море тоски, не теряй надежды. Опасные волны вскоре сойдут. «Великолепный век», 4 сезон 8 серия

      Неприступная стена налитых глубокой чёрной синевой клубящихся туч спускалась всё ниже по невидимому небу, грозно нависая над испуганно плескавшейся мутной водой, словно хотела затянуть всё оставшееся нетронутым пространство таким же сумрачным туманом, безвозвратно поглотить его, так что казалось, будто преждевременно на объятый неуёмной суетой мир опрокинулась крылатая ночь, возжелавшая вечной непререкаемой власти над уязвимой перед её честолюбием землёй. Складываясь в ужасающее подобие причудливых гибких фигур, выцветшие под непримиримым влиянием скопившейся в них беспричинной злобы облака словно декоративные украшения висели на окутанном грязным серебром горизонте, непроглядно тёмные в своих кучерявых утробах, бесцеремонно они наползали друг на друга, сталкивались между собой, завязывая размеренную драку, и оттого где-то в не доступной взгляду бездне тенистого неба гремел оглушительный гром, порождённый неминуемым противостоянием тяжёлых бесформенных тел. Краткие, но всегда невыносимо яркие искры внезапных молний изогнутым узором пролегали поперёк туманного пространства, хлёсткими ударами рассекая бугристую небесную поверхность, сломленный дикой болью горизонт, весь исполосованный чей-то свирепой плетью, беспрестанно стонал при каждом новом раскате и безудержно содрогался, опалённый холодным пламенем, роняя на землю целые потоки крупных слёз. Лишь изредка среди безжалостной стрельбы по совершенно беззащитному небу неуловимо мелькали ничтожные просветы, когда прославленная своей неприкосновенностью крепость увесистых туч невольно давала прореху во время движения, но столь же быстро эти недолговечные бреши вновь затягивались сумрачными тенями, как скрывается под слоем новой кожи старая зажившая рана. Взбаламоченная неистовым ураганом рельефная гладь возбуждённого моря пестрела всеми оттенками чисто-серого, тёмно-голубого и исчерна-синего, всё чаще она приобретала странный светло-зелёный отлив, что особенно хорошо просматривалось на вздымающихся вверх курчавых гребнях массивных волн, чьи вытягивающиеся на поверхность остроконечные холмы напоминали мощную спину белошёрстного барана. Беспрерывно выпрыгивая из глубин своей многовековой обители, раззадоренная всеобщей устрашающей паникой взбеленившаяся вода бросалась в воздух тонкими струями рассеянных белых капель, демонстративно изгибаясь всё более изворотливыми волнами, и подобное неистовое безумие окончательно лишённой контроля стихии могло бы выглядеть красивым и завораживающим, если бы не несло в себе столько смертельной опасности, пророчащей попавшим в самое пекло этой дикой вспыльчивости существам неотвратимую гибель. Из-за образовавшейся на неспокойной водной поверхности пузырчатой пены всё потемневшее зеркало бушующего моря будто испещрилось затейливыми белёсыми сетями, скованное податливым узором замысловато сплетённых между собой цепей, но даже эти природные оковы никак не сдерживали расшалившиеся водные просторы, позволяя им как и прежде безнаказанно бушевать назло тем, кто с отчаянной молитвой на онемевших губах боролся за свою единственную жизнь, бросая вызов высшим силам. Вызванная проливным дождём упругая рябь стремительно неслась по морской глади, подхваченная вихристым подводным течением, и кое-где образовывались мелкие, но оттого не менее жадные воронки, постепенно закручиваясь в глубину почерневшей воды и норовя утянуть на далёкое дно любое невольно попавшее в его крепкую хватку создание, будь то какой-нибудь морской житель или случайно выброшенный за борт обессиленный человек.       Очередная пронзительная вспышка, с гулким раскатом разодрав безвольное полотно разъярённого неба, внезапно полыхнула совсем рядом с раскаченным ураганным ветром корпусом потерянного в открытом море корабля, на миг осветив погружённый в бездонную тьму мир нестерпимо резким сиянием, и поймавшие это краткое небесное истязание распахнутые глаза мгновенно ослепил ядрённый сиреневый блеск неожиданной молнии, вынудив с силой зажмуриться ошеломлённого столь беспощадным нападением Сулеймана. Неудержимо покачнувшись, он грузно привалился спиной к перилам палубы, едва не перегнувшись через них, на несколько сумасшедших мгновений в опасной близости замелькала жадная непроглядная бездна бушующего моря, куда совсем недавно чуть не свалилась Фурия, почти утянув за собой на верную смерть бесстрашного Ибрагима. Воспоминание о минувшем леденящем кровь происшествии стальными когтями первобытного страха стиснуло замершее сердце Сулеймана, своими глазами увидевшего ту истончившуюся до невозможности незаметную грань между жизнью и смертью, через которую со всей решимостью был готов переступить его преданный друг, бросившись на помощь совершенно чужому человеку, который, видимо, нисколько не оценил благородный порыв бывшего пленника. Теперь, в предельном напряжении восседая рядом с повелителем за надёжной стеной шатких ящиков, Ибрагим в тяжёлом молчании буравил одну неподвижную точку перед собой остекленевшим взглядом, не удостаивая и каплей внимания то, что происходило вокруг него, и одному Аллаху было ведомо, о чём он думал в этот момент, только что чудом избежав трагической погибели в чреве неистовых волн. Безуспешно пытаясь хоть что-то понять по ничего не выражающим пустынным глазам своего визиря, изъеденный неукротимым отчаянием Сулейман тщетно искал хоть какие-то действительно полезные слова, чтобы утешить обескураженного поведением спасённой им девушки воина, однако на ум решительно ничего не приходило, что немало раздражало султана, чувствовавшего себя неспособным даже на то, чтобы достойно поддержать павшего духом товарища. Казалось, разыгравшийся свирепый шторм напрочь выстудил из него все прежние силы, превратив в до омерзения уязвимую жертву всемогущей стихии, мысли его беспорядочно путались, словно и их тоже постигли неприятные последствия ураганной качки, охваченное лёгким головокружением сознание отказывалось отвечать запросам своего уставшего хозяина, и только безостановочно хлеставший с тёмных небес равнодушный дождь помогал остаться в здравом рассудке, постоянно пробуждая скованное немой безнадёжностью существо от неугодного транса своими ледяными ударами. Холодные струи ливня давно уже насквозь вымочили кожаный кафтан Сулеймана, из-за чего он стал ещё более тяжёлым, пропитали кожу под ним мертвенным ознобом, прибили к голове потемневшие от воды влажные волосы, так что досадующий на своё не подобающее падишаху состояние повелитель с растущей брезгливостью ощущал, что на нём совершенно не осталось ни одного сухого места. А между тем шторм не стихал, гремящая под низкими небесными сводами гроза становилась всё свирепее и беспощаднее, опьянённое собственной безграничной свободой море вконец разошлось и насылало сокрушительные волны одну за другой, и проседающий под их натиском потрёпанный корабль в изнеможении хрипел взбухшими от воды досками, грузно переваливаясь с боку на бок. Еле поймав хрупкое равновесие на шатающейся во все стороны палубе, Сулейман обернулся на команду покорно мокнувших под дождём моряков и сквозь сплошную стену стремительно летящих вниз капель сумел разглядеть, как они неловко скользят по мокрому полу, судорожно цепляясь за перила, чтобы не упасть, и спасательные тросы, насмешливо выпрыгивая из их рук, распускались по всей палубе, нещадно колыхаемые озверевшим ветром. По неподдельно растерянным лицам отважных мореплавателей и откровенному ужасу, что беззастенчиво плескался в их одинаково округлённых глазах, Сулейман с тяжёлой обречённостью понял, что они бессильны против неистового натиска стихийной бури: маленький отряд из четырёх моряков явно не справлялся с ведением корабля по такой ужасной погоде, им требовалась помощь, причём срочно. Но где их капитан? Где Кинай, когда он им так нужен?       — Ибрагим! — надрывая голос до надсадного хрипа, прокричал другу Сулейман, стараясь хоть немного перекрыть угрожающий вой непокорного шторма, и с неоспоримой решительностью уставился в блуждающие где-то далеко глаза воина, в чьём выдающемся опыте и хладнокровии он сейчас так сильно нуждался. — Мы должны найти Киная, позвать на помощь! Нужно сделать хоть что-нибудь!       — Разве Вы до сих пор не поняли, повелитель? — умело скрывая одолевавшее его огорчение, процедил Ибрагим, в упор посмотрев на повелителя, и, наверное, это возражение прозвучало бы непозволительно дерзко, если бы визирь не умел дерзить столь же тонко и искусно, как вести переговоры с иностранными послами. — Им не нужна наша помощь. Зачем нам рисковать собой ради них?       — Ты о нас подумай, — терпеливо возразил Сулейман, дотронувшись ладонью до мокрого плеча Ибрагима, и крепко стиснул его пальцами, словно опасался, что любое неверное колебание собьёт умелого воина с ног и опрокинет в чёрную бездну. — Нам нельзя здесь оставаться. Какой прок от того, что мы утонем в этом шторме? Пора спасать себя, хватит сидеть сложа руки!       Видимо, доводы султана всё-таки таили в себе долю прискорбной правды, поскольку мучимый недолгими сомнениями Ибрагим всё же коротко кивнул в знак беспрекословного повиновения, и объятые предательским замешательством глаза его засверкали знакомой уверенностью, присущей истинному воину османских кровей. Как только Сулейман убедился, что визирь пришёл в себя и готов следовать за ним, он опрометью бросился к люку, скользнув каблуками мокрых сапог по влажным доскам, и торопливо открыл решётчатую дверцу, посторонившись, чтобы пропустить Ибрагима вперёд. Безропотно друг спустился по крутой лестнице вниз первым, даже не оглянувшись на оставшихся на палубе моряков, но сам султан, прежде чем наконец перебраться в безопасное место подальше от разрушительной бури, задержал внимательный взгляд на членах команды, не совсем понимая, в чём именно он хотел удостовериться: то ли в том, что полностью занятые спасением от урагана мореплаватели слишком встревожены и напуганы, чтобы обращать внимание на сбежавших пленников, и поэтому не станут их преследовать, то ли в том, что никого из них больше не смыло в море какой-нибудь мощной волной. Но все четверо товарищей по-прежнему оставались на палубе вместе, продолжая упрямо сдерживать нападки ошалевшего урагана, и несмотря на все их мужественные порывы и недюжинную смелость, раззадоренная чужим сопротивлением природа всё-таки оказалась сильнее: рано или поздно вышедшее из берегов море захлестнёт в свою мрачную глубь каждого из этих отчаянных странников, никак не желающих признавать очевидное поражение. Слишком явно ощущая неминуемое приближение чего-то ужасного, Сулейман поспешил пролезть в трюм следом за Ибрагимом, чуть ли не через две ступеньки преодолевая лестницу, и с трудом подавил непрошеное изумление, заметив, что стремительный воин, ни на миг не задержавшись на палубе с пушками, уже распахнул следующий люк, готовясь спуститься ниже, на этаж с каютами. Переводя непонятно почему загнанное дыхание, Сулейман почти бегом пересёк заставленную увесистыми пушками палубу, про себя невольно поражаясь тому, что за время сильнейшей качки ни одно из свинцовых орудий не съехало со своего места, лишь некоторые из них немного покосились, с ненавязчивым скрежетом покатываясь по полу на объёмных колёсах. Выискивающий взгляд султана коротко мазнул по представшей перед ним картине, не смея задерживаться напрасно, и с не менее подстрекающей скоростью повелитель сбежал по очередной лестнице вниз, твёрдо приземлившись рядом с другом на сухие доски третьей палубы, где охватившие весь на славу скроенный корабль шаткие колебания чувствовались не так сильно, так что можно было более-менее уверенно передвигаться, не хватаясь за каждую стену. Осторожно, стараясь не издавать лишних звуков, бывшие узники прошествовали по уже знакомому им коридору, вот только он теперь утопал в угнетающем сумраке, поскольку все лампады, висевшие вдоль стен, потухли, лишив оборудованный лишь несколькими круглыми окнами этаж единственного источника необходимого света. Кромешная темень не помешала Сулейману и Ибрагиму на поводу собственного безошибочного чутья отыскать верную дорогу к покоям Киная, так что без всяких досадных происшествий друзья добрались до огороженного двумя стенами уголка палубы с четырьмя комнатами и приблизились к самой дальней слева, той, что принадлежала капитану. Не горя желанием тратить драгоценное время на бессмысленные ожидания, Сулейман бесцеремонно отворил дверь чужой каюты, даже не постучавшись, и смело перешагнул порог, сразу очутившись в окружении знакомой ему в меру уютной обстановки, искусно расставленных повсюду редких и ценных вещей и той особенно атмосферной, не отягчающей дыхание тесноты, что царила в обители ревностно трудолюбивых людей, почти всегда занятых чем-то полезным и увлекательным. Почти сразу, стоило султану оказаться в чужой комнате, его предельно сосредоточенные глаза отыскали крепкий силуэт Киная, склонившегося над своим столом, щедро облитый дождём бурый жилет его висел на вешалке, топорща во все стороны мокрый звериный мех, шляпа находилась там же, её цветные перья, прежде пышные и яркие, потускнели и жалко слиплись от воды. Хотя капитан мгновенно отреагировал на появление в его неприкосновенной обители чужака, его откровенно враждебный взгляд, в упор прожигающий вызывающе хладнокровное лицо Сулеймана, не смог заставить незваного гостя смешаться и признать свою оплошность, тем более, теперь ему было не до того: вниманием его завладел другой, пока не знакомый ему моряк, что восседал за столом Киная, низко склонив голову над потрёпанной, с обшарпанными краями картой, и не сразу отреагировал на посторонний звук, безвылазно погрязнув в своём занятии. Когда же незнакомец соизволил оторваться от изучения карты и поднял затуманенный какими-то своими раздумьями взгляд на новоприбывших посетителей, ничуть не стеснённый своим нынешним положением Сулейман уже сделал несколько шагов к столу и теперь грозно возвышался над моряками, величественно расправив покатые плечи и заложив руки за спину, властным взором он нарочито неторопливо мерил капитана и его матроса и задержался на последнем, жаждая получше его изучить.       Перед ним в самой непринуждённой манере восседал средних лет крепкий мужчина покладистого, довольно аккуратного телосложения, в котором безупречно сочетались природная стройность и выдающаяся подтянутость натреннированных мышц, отчего он выглядел сильным и гибким, несмотря на некоторую худобу в статной фигуре. Подёрнутое нездоровой бледностью лицо его, уже не такое молодое, но и не таящее в себе признаков старости, избороздили первые острые морщины, плавный изгиб подбородка зарос короткой светлой бородой, в которой причудливо переплелись бледно-золотистые и седые волоски. Подёрнутые тем же песчаным золотом утончённые брови, сведённые к изогнутой переносице, застыли в нахмуренном положении изящными дугами, застенчиво подчёркивая необыкновенную красоту его прищуренных, с аккуратным разрезом глаз: полностью разноцветные, они глядели на Сулеймана с долей невинного любопытства — правая радужка так и пестрела насыщенным бурым оттенком, тогда как левая сияла чистой голубизной и оттого казалась более блеклой. Но оба глаза смотрели одинаково зорко, пристально и выразительно, так что несколько поражённому подобной странностью султану стало не по себе под прицелом их неотвратимого внимания, словно обладатель такого редкого отклонения заранее предвидел изумление незнакомцев и взирал на них с тайным предупреждением, призывая их воздержаться от каких-либо комментариев. Впрочем, друзьям всё равно не хотелось ничего говорить, они только украдкой переглянулись, молчаливо обменявшись своими наблюдениями, и потом Сулейман вернулся к изучению крайне нестандартного образа разноглазого моряка, невольно предвкушая наличие у него ещё какой-нибудь удивительной аномалии. Золотого оттенка прямые волосы, ближе к корням чёрные и кое-где серебристые, спускались примерно до середины длинной, изогнутой шеи, испещрённой волнистыми лентами голубоватых вен, крайние пряди с одной стороны ложились ему на лицо, скрывая часть прямого морщинистого лба и мягко касаясь острой скулы. Несколько слоёв беспорядочной мешковатой одежды весило на его пленительно поджаром теле, покрывая узкие плечи и плоскую грудь, только его тонкие, жилистые руки, прочерченные рельефным рисунком извилистых вен, обнажались свободными рукавами какой-то охристой рубашки, достающими только до острых локтей, да длинные худые пальцы, почти все усеянные различными тёмными перстнями, безостановочно теребили стальной циркуль.       — Во имя Трёх Великих Сил, как вы здесь оказались?! — запальчиво прорычал Кинай, угрожающе напрягая широкие плечи, и выпрямился во весь свой рост, вынудив заворожённых посетителей одновременно перевести на него смешанные взгляды. — Вы должны быть в темнице! Кто вас выпустил, а?! Кто ключи отдал?! Халим?       — Нет, мы сами выбрались, — небрежно отозвался Ибрагим, мимолётно закатив глаза, и в приступе саднящего нетерпения уставился на разъярённого капитана, нисколько не испугавшись его гнева. — Но это сейчас не столь важно. Ваши матросы на волосок от гибели, реис. Вы обязаны быть там, они нуждаются в Вас.       — Вы самовольно покинули темницу, без разрешения вломились в мою каюту, а теперь ещё указываете мне?! — ещё больше вспылил не на шутку разозлённый капитан, сделав широкий шаг по направлению к бывшим узникам, но стоявший у него на пути Сулейман не дрогнул, прямо встретив его испепеляющий взор. — А ну пошли прочь! Подобной дерзости на моём судне я терпеть не стану, даже от султана!       — Дело крайне серьёзно, Кинай реис, — вступил в разговор Сулейман, подавая свой привычный сдержанно-хладнокровный голос, и чуть выше приподнял гордо вздёрнутую голову, предчувствуя, что возбуждённый моряк попробует возразить. — Мы сами видели, в какой опасности находится твоя команда. Мой паша в последний момент успел спасти от верной смерти твоего старпома, и это только малая часть того, что им угрожает, пока они сражаются с бурей. Тебе нужны лишние руки, и мы с Ибрагимом готовы помочь вам.       — С чего вдруг вам помогать мне? — снова взвился рассвирепевший Кинай, уже не скрывая откровенной иронической насмешки в густом резком голосе, и приблизился почти вплотную к султану, так что их взгляды — беспредельно суровый и поразительно спокойный — оказались чётко напротив друг друга, схлестнувшись между собой в жестоком противостоянии. — Хватит забивать мне голову своей ложью! Я лично отведу вас обратно в трюм и позабочусь о том, чтобы вы больше никогда оттуда не вышли!       Столько непримиримой, трескучей ярости светилось в светло-карих, словно объятых неукротимым пламенем глазах Киная, с таким тяжёлым пыхтением вырывалось у него из груди учащённое дыхание, что на одно застывшее мгновение Сулейман подумал, что он всерьёз исполнит свою угрозу прямо сейчас, ибо рядом не было никого, кто мог бы за них заступиться. Но помощь пришла оттуда, откуда незадачливые пленники меньше всего её ожидали: со своего места внезапно подорвался долговязый моряк, оперевшись на поверхность стола тонкими, окольцованными пальцами, и внезапно обратил на своего капитана вдумчивый взор разноцветных глаз, в которых лишь на миг проскользнула потаённая мольба. Казалось, почти всегда его угловатое лицо утопало в непроглядном тумане собственных причудливо смешанных между собой мыслей, но сейчас вытянутые острым клином чёрные крылья с трудом сдерживаемого в узде беспокойства накрыли его, из-за чего оно приобрело мрачное выражение глубинной тревоги.       — Не будь глупцом, Кинай, — отрывисто бросил капитану необычный моряк, лихорадочно заблестев погружёнными в тенистый омут непостижимого волнения глазами, и меткий взгляд его коротко стрельнул в сторону султана и его визиря, немного оттаяв. — Они правы, плохи наши дела. Я до сих пор не смог просчитать безопасный путь, по которому Север сумел бы вывести наш корабль из шторма, а время на исходе. Если мы не можем уйти от ненастья, так хотя бы попытаемся сберечь в целости и сохранности наше судно. Позволь им помочь. Жизни матросов важнее твоей уязвлённой гордости.       — Да ты в своём уме?! — ничуть не умерил свой пыл Кинай, окончательно взбешённый утверждением рассудительного моряка, и порывисто обернулся к нему, напряжённо вздымая облепленные чуть влажной рубашкой крепкие плечи. — Мы можем обойтись и без посторонней помощи! Я не собираюсь унижаться перед своими пленниками, принимая их ненужную жалость!       — Фурия уже едва не заплатила жизнью за твоё упрямство, — упорно стоял на своём непреклонный матрос, с самым невозмутимым видом снося праведные крики капитана, и его несгибаемая воля невольно пробудила в Сулеймане некое чувство отдалённого восхищения. — Ты хочешь, чтобы кто-нибудь из наших друзей умер по твоей милости? Не слишком ли высока цена, Кинай?       Ядрённый воздух в оплетённой вязким ароматом сгоревшего воска каюте высох, словно песчаный каньон в пору беспощадной жажды, резкие колкие искры потрескивали в нём опасным напряжением, вот-вот готовясь разразиться настоящей импульсивной грозой, какая бушевала в эти мгновения снаружи, бросая в круглое окно комнаты крупные капли. Какое-то время над притихшими спорщиками сгустилось увесистое молчание, упругой пульсацией отдаваясь в ушах Сулеймана, слышно было лишь, как неравномерно бьёт по надёжному корпусу «Свободного» безутешный ливень, норовя проломить брешь в его деревянном карсете, и пуще прежнего ревёт раскатистый гром, напоминая рокотливое рычание голодного льва. До сих накрепко впитавшаяся в кожаный кафтан Сулеймана влага камнем тянула его к полу, из-под плотно прильнувших к сильным рукам рукавов вытекали щекотливые струи дождевой воды, плавно скатываясь по изгибу ладоней и пальцев, мокрые волосы неприятно льнули к голове, сковывая её цепенящим холодом. Только теперь немало утомлённый всей этой суетой султан заметил, насколько сильно он на самом деле устал, но никто из них не сможет позволить себе отдохнуть, пока все не окажутся в безопасности, и от внезапного осознания того, что совсем ничтожная малость отделяла его от долгожданного расслабления, Сулейману неистово захотелось поторопить Киная с ответом. Впавший в углублённые размышления капитан молчал столь долго и напряжённо, ни на кого не глядя, что не находившему себе места повелителю вскоре стало чудиться, будто моряк уже забыл, о чём ему надо думать.       — Хорошо, — наконец произнёс Кинай, медленно поднимая увенчанную влажными чёрными волосами голову, и пронзительно всмотрелся в горящие непререкаемой расчётливостью глаза своего товарища, никак не изменившись в лице. — Пусть будет по-твоему. Вот только, чем они могут нам помочь?       — Позвольте, капитан, — подал голос Ибрагим, устремив на Киная решительный взгляд. — Как я понял, вы хотите выбраться из шторма, но не можете найти верную дорогу. Я мог бы оказать вам помощь в этом деле.       — Неужели? — с неподдельным интересом в ровном тоне изрёк чуть взбодрившийся высокий моряк, переметнув на визиря потаённо нетерпеливый взгляд, и с долей беспардонного внимания окинул разноцветными глазами весь его статный образ, словно оценивая про себя его возможности. — Ты что же, тоже штурман?       — Я стратег, — с утончённой усмешкой поправил Ибрагим, позволив себе чуть улыбнуться, и ответил матросу выразительным взором, на дне которого так и плясали игривые искорки тайной хитринки. — Строить маршруты и искать лёгкие пути — моя работа.       — Хорошо, стратег, — властно прикрыв сощуренные глаза, произнёс Кинай, смерив Ибрагима требовательным взглядом, что не очень понравилось Сулейману, привыкшему смотреть подобным образом на своих подчинённых, когда отдавал им какой-либо приказ. — Покажи, на что способен. Надеюсь, кораблями ты управляешь так же искусно и мудро, как войсками на поле боя, иначе не миновать нам всем неизбежной смерти.

***

      — Ветер дует с запада, значит, буря пришла оттуда, — последовательно рассуждал вслух Ибрагим, поочерёдно поглядывая на обступивших стол с картой молчаливых слушателей, чёткий голос его звучал отрывисто и решительно, словно изрекал какую-то заранее подготовленную речь, оплетённые непоколебимой уверенностью глаза смотрели твёрдо и бесстрашно, под стать настоящему воину и прирождённому лидеру. — Если мы хотим избежать столкновения с грозой и штормом, нужно взять курс на север, а ещё лучше, на юг — мы должны добраться до того места, где ветер и волны будут самыми слабыми. Сейчас мы здесь. — Увлечённый своим рассказом визирь опустил палец на карту в определённой точке, где, по всем расчётам штурмана, находился корабль, и затем продолжил говорить, сопровождая свои слова движением руки по шелковистой поверхности карты. — У нас есть два пути — либо сюда, к Крымскому побережью, либо обратно к берегам Османской империи. На мой взгляд, будет лучше, если мы сделаем круг — возьмём курс на Крым, преодолевая последний натиск шторма, выйдем из него, а потом беспрепятственно развернёмся и поплывём в противоположную сторону.       Заворожённые столь продуманным планом моряки, всё это время внимательно слушавшие османского воина, лишь с лёгким недоумением переглянулись, не скрывая невольной растерянности, и несколько мгновений после того, как Ибрагим замолчал, ожидая от них ответной реакции, они стояли в плену немых сомнений, видимо, никак не решаясь признать безупречность чужой идеи. С долей покровительственной гордости Сулейман взирал из-под полуопущенных век на своего умного друга, в который раз втайне восхищаясь его стратегическими способностями, и особенно отрадно ему было наблюдать за непрошеным изумлением Киная, так ревностно отвергающего помощь бывших пленников, а теперь вынужденного благодарить их за то, что они отыскали выход из убийственного урагана. По тому, с каким лихорадочным замешательством в глазах Кинай разглядывал карту, не смея посмотреть на султана, но определённо чувствуя на себе его приправленный ледяным торжеством взгляд, Сулейман сделал неоспоримый вывод, что не ошибся насчёт глубинных противоречий, что теперь бушевали внутри гордого капитана наподобие затянувшего его корабль шторма. А вот уступивший Ибрагиму своё место штурман взирал на него с неприкрытым восторгом в разноцветных глазах, призрачно улыбаясь каким-то своим мыслям, и впервые его вечно странствующий где-то за пределами реальности взгляд излучал вполне осознанную жажду, обусловленную стремлением непременно выпытать у искусного стратега секреты его успеха, даже острое лицо его перестало казаться суровым и безжизненным, мгновенно налившись здоровым румянцем. Опираясь руками на край стола, Ибрагим в терпеливом ожидании мерил Киная пристальным взглядом, сохраняя сосредоточенную непроницаемость утончённого лица, и наконец капитан прямо посмотрел на него, оценивающе прищурив серьёзные глаза.       — Впечатляет, — скупо бросил он, с деланным высокомерием вздёрнув точёный подбородок, но Ибрагим в ответ на эту сухую похвалу мимолётно улыбнулся расчётливой улыбкой, словно уже чувствовал себя победителем и остался вполне доволен расшатанным состоянием властного моряка. — Мой штурман поведёт корабль, следуя твоему маршруту, но ты останешься с ним, будешь помогать ему. Учти, если ты решил подстроить нам ловушку, я своими руками вырву тебе сердце и скормлю его акулам.       — Не беспокойтесь, капитан, — улыбнувшись чуть шире, сдержанно отозвался невозмутимый Ибрагим, не скрывая прозвучавшей в мягком голосе притворной учтивости, и чуть наклонил голову, выразительно полыхнув своими обворожительными глазами. — Вы ещё отблагодарите меня за это.       — Я вернусь на палубу и помогу Фурии, — поспешно выпалил Сулейман, прежде чем уязвлённый утончённо дерзким ответом паши Кинай успел снова взвиться и начать очередной скандал.       — Это было бы очень кстати, — первым откликнулся штурман, признательно кивнув султану, и метнул на собравшегося выдать какую-нибудь очередную грубость Киная предупреждающий взгляд, молча останавливая его. — Фурии наверняка нужна помощь, не так ли, капитан?       Многозначительный намёк моряка беспрепятственно достиг понимания капитана, готового рвать и метать из-за того, что ему всё же пришлось принять помощь от своих пленников, и несмотря на то, каким невыносимо уничтожающим взором он покосился на своевольного товарища, он сдержанно кивнул, давая своё согласие. В большем Сулейман не нуждался: с чистым сердцем оставив Ибрагима в капитанской каюте просчитывать курс судна, он опрометью вылетел из комнаты, ныряя из щедро освещённого приглушёнными свечами помещения в абсолютно мрачный коридор, тесно забитый бесформенной массой множества густых теней, и эта внезапная тьма так неожиданно набросилась на него со всех сторон, что сперва он растерялся и не сумел сообразить, куда ему вообще нужно идти. Наконец привыкший к сплошной темноте взгляд зацепился за знакомую лестницу, путь всплыл на поверхность, совсем простой и незатейливый, и полностью отгородившийся от любых своих мыслей Сулейман тут же сорвался с места, стремительно преодолевая подъём по крутым ступеням, и даже не успел поймать тот момент, когда в мгновение ока очутился на верхней палубе, под беспощадными порывами шквального ветра, ледяными струями проливного дождя и в пределах мучительной качки. И без того насквозь промокшая одежда впитала в себя новую порцию небесной воды, сплошная стена косо падающих на палубу тонких капель застилала взор, мешая разглядеть оставшихся наедине с разъярённой стихией моряков, серый дождь оседал на ресницах, делая их тяжёлыми, из-за чего глазам приходилось часто моргать, избавляясь от лишних помех. Матросы под предводительством Фурии до сих пор одиноко ютились у края палубы, всеми силами пытаясь удержаться на мокром полу, только теперь хлопотали они не над тросами, а над парусом, который под непостижимым напором ураганных завихрений снова распустился и теперь безвольно трепыхался, дёргаемый со всех сторон неуправляемыми воздушными потоками, так что казалось, ещё немного, и податливая ткань сорвётся с мачты и безвозвратно унесётся куда-то в открытое море. Не жалея своего мелодичного голоса, Фурия до надрыва кричала товарищам приказы, тщетно стараясь поймать ускользающий парус, но четверо моряков, увы, не справлялись с возложенной на них задачей: кто-то поскальзывался и в последний момент успевал зацепиться за перила, кто-то с трудом держал равновесие во время мощной качки и поэтому не мог помочь, и Сулейману даже не потребовалось подходить близко, чтобы понять, что силы матросов на исходе. Насквозь вымокшие, уставшие, павшие духом, они выглядели ничтожно и жалко, стремления и дальше бороться с бурей становилось всё меньше, как и их святой веры в желанную победу.       — Фурия! — набрав в грудь побольше трескучего воздуха, прокричал Сулейман в промежутке между оглушительными громовыми раскатами и кое-как добрался до неё, привалившись плечом к мачте, чтобы не свалиться на пол при очередном колебании корпуса.       Услышав своё имя, старпом мгновенно обернулась, вонзив в выросшего перед ней султана пылающий неистовой воинственностью взгляд, и в её бесконечно чёрном взоре таилось столько непримиримой враждебности, будто она лицом к лицу столкнулась со своим заклятым врагом и теперь жаждала непременно расправиться с ним. Вразрез с её непроглядно яростными глазами, щуплая фигурка её в самом пекле шумного ливня казалась ещё более маленькой и беззащитной, сведённые неверной осанкой плечи отчётливо выпирали острыми пиками, плотно обтянутые мокрой рубашкой, влажная ткань льнула к её худому телу, беззастенчиво подчёркивая угловатый изгиб ярко выраженной талии, скромные рельефы впалой груди и подтянутую линию плоского живота, пропитанные водой тёмные волосы растеряли свою былую пышность, повиснув за её спиной мёртвым грузом. Поспешно подавив неуместный прилив постыдных сомнений, Сулейман заставил себя посмотреть на эту замученную непогодой девушку глазами сурового воина, поставив её в один ряд с его доблестными львами, что столько лет отважно сражались за свою империю, завоёвывая для её правителя новые земли, однако ему с трудом верилось, что эта хрупкая воительница когда-нибудь сможет дорасти до истинного солдата.       — Опять вы?! — грубо рявкнула ему в лицо Фурия, метая огненные молнии своими тенистыми глазами, и смерила Сулеймана откровенно презрительным взглядом, попятившись от него. — Сначала один, теперь другой! Что у вас за привычка лезть не в своё дело?!       — Твой капитан разрешил мне прийти и помочь тебе, — спокойно пояснил Сулейман, нисколько не разгневанный открытой наглостью Фурии: напротив, её неуёмная дерзость немного забавляла его, особенно, когда во время своих криков она приподнималась на носки и вытягивала тонкую шею, чтобы хоть немного сгладить явную разницу в их росте. — Неужели ослушаешься его воли?       — Кинай не мог приказать такого! — решительно отрезала Фурия, с отчаянным неверием рассматривая статно застывшего перед ней султана, поливаемого свирепым дождём, но сохранившего при себе и властность, и гордость. — Ты лжёшь!       — Решайся, хатун, — внушительно произнёс Сулейман, неотрывно изучая бездонные глаза девушки непоколебимым взглядом. — Либо ты позволишь мне помочь, либо твои друзья умрут. Я думаю, выбор очевиден.       Словно в подтверждение его слов, разрозненные небеса вновь содрогнулись от громовой кананады, расколовшись надвое из-за пронзившей их туманное полотно серебристой молнии, и запрокинувшая голову Фурия уставилась на чёрный горизонт неподдельно испуганным взглядом, так что в какой-то момент в её широких зрачках Сулейман увидел отражение блеснувшей вдалеке искристой вспышки. Затем, не успели застигнутые врасплох новым ударом шторма моряки прийти в себя от неожиданного звука, как на вмиг освещённую ослепительным светом палубу внезапно опрокинулось чьё-то массивное тело, безжизненно распластавшись под капитанским мостиком, и одновременно обернувшиеся на страшный грохот матросы дружно ахнули от нового потрясения, приковав к человеческому стану на полу обескураженные взгляды. Хотя Сулейман не видел ещё так называемого Севера, который, судя по всему, отвечал за управление судном, он сразу догадался, что на палубе лежал именно он: место у руля на мостике пустовало, штурвал безудержно вращался, лишённый крепкого контроля, и впавший в совершенное безумство корабль круто развернулся в сторону, подстёгнутый движением руля. Чтобы удержаться на месте, Сулейман обхватил руками мачту и прильнул к ней всем телом, Фурия пристроилась с другой стороны, не спуская с обездвиженного потерей сознания Севера встревоженного взгляда, и целый шквал воды обрушился на несчастных сверху, когда закачался от полученного толчка резной борт, опасно накренившись набок.       — Кит, к штурвалу, быстрее! — что было сил завизжала Фурия ещё до того как утихомирилась безудержная качка, метнув объятый диким страхом взгляд на крепкого моряка, прильнувшего мускулистой спиной к перилам палубы. Услышав приказ старпома, мощный матрос лишь коротко кивнул и удивительно быстро для своего массивного телосложения взлетел вверх по лестнице на капитанский мостик, исчезая наверху. Вскоре движение корабля выравнилось: это Кит взял управление в свои сильные руки, сменив на посту Севера, и тотчас Фурия, мгновение назад вся дрожащая от неумолимой паники, внезапно резко стрельнула нетерпеливым взглядом на Сулеймана, сразу превратившись в прежнюю острую на язык девчонку, и почти гневно прошипела, застав султана врасплох: — А ты чего стоишь?! Помогать будешь или нет?       — Скажи, что я должен сделать, — не обратив внимания на грубый тон девушки, попросил Сулейман и с готовностью расправил плечи, выжидающе прищурившись.       — Нужно парус спрятать, — уже гораздо спокойнее, но всё с той же резкостью заявила Фурия и ловко вцепилась тонкими пальцами в пущенный по ветру канат, с усилием потянув его на себя. — Хватай вон тот и тяни!       Покорно Сулейман отыскал глазами бесхозно колыхающийся в мятежном воздухе ослабленный канат, указанный старпомом, и с некоторым затруднением поймал его, после чего послушно начал тянуть, напрягая все мышцы натренированных рук и упираясь мокрыми скользящими сапогами в омытый водой бликующий пол. Вместе они кое-как сложили беспризорный парус, заставив его снова прильнуть к мачте, а потом Фурия при помощи двух оставшихся на палубе моряков, не знакомых Сулейману, прочно закрепила канаты на толстом столбе, надёжно сковав неукротимый кусок потрёпанной ткани тесёмочными верёвками. Странное удовлетворение нахлынуло на султана, обрадованного успешным завершением первой доверенной ему задачи, пусть ладони его нещадно саднило от растёртых грубым неотёсанным материалом мазолей, а не привыкшие к столь долгому предельному напряжению пальцы побаливали в области суставов, и даже немного присмиревшая Фурия больше не смотрела на него так, словно он был морским чудовищем, и теперь скорее украдкой изучала его, тщательно скрывая одолевавшее её любопытство. Несмотря на кропотливую работу моряков, шторм всё ещё бушевал, бесцеремонно бросая по волнам одинокий, сбитый с курса корабль, но воспрянувший духом Сулейман впервые с осознанной истомой в сердце поверил, что вот-вот этот тернистый путь выведет их к долгожданному свету, на волю, и независимый «Свободный» будет как и прежде безмятежно бороздить морские просторы, наслаждаясь всей полнотой своей странствующей судьбы. А у него и Ибрагима появится шанс вернуться домой, ведь вряд ли моряки снова запрут под замком тех, кому они отныне обязаны жизнью.

***

Воспоминание, в котором речь заходит о смерти.

Лето 1512 года, Маниса.       Неиссякаемая щедрость настоящих тёплых дней особо ясно начала ощущаться лишь с приходом знойного лета, самой сухой и самой мучительной поры в провинции Манисы: с юга вволю надували жаркие тропические ветра, не неся с собой ничего, кроме безжалостных суховеев, поднявшееся на самый небесный пик солнце сполна прочувствовало дарованную ему безграничную власть и бездумно припекало пустынную землю огненными лучами, так что в неподвижном, будто липком воздухе витала одна лишь невозможная духота, обжигая лёгкие при каждом вздохе режущим пламенем. С далёкого моря до расположенного среди пёстрых зелёных холмов города едва ли добирался приятный, пропитанный спасительной свежестью бриз, чаще всего он так и не достигал своей цели и неизменно разбивался о высившиеся у него на пути покатые горы, что крепкой стеной обступили провинцию, препятствуя проникновению к ней любых посторонних потоков. Поэтому всегда летняя пора здесь выдавалась невыносимо жаркой, душной и убийственной, даже отбрасываемая венценосными деревьями естественная тень не могла подарить измученным нахлынувшим зноем существам хоть долю желанной прохлады, приходилось довольствоваться частым душем под ледяной водой и купанием в прогретых до предельного накала реках, что безмятежно текли сквозь отдалённые уголки провинции, там, где шумный город сменялся тихими деревнями и непроходимыми лесами. И всё же, несмотря на нестерпимо жаркую погоду, редко кто предпочитал коротать беспечные солнечные дни дома, под надёжным укрытием непроницаемых крыш и кирпичных стен, свободолюбивой душе так и хотелось выбраться на улицу, чтобы до отказа насладиться поистине неоспоримым теплом, так что всё равно на узких переулках древнего города царила привычная теснота — люди сновали туда-сюда по широким площадям и затаённым аллеям, словно бы не чувствуя спустившегося на Манису невыносимого жара, и в целом вели себя как обычно, за столько лет жизни в этой провинции смирившись со всеми её недостатками. Особенно хорошо в летний сезон шла охота, правда, не днём, когда всё изнурённое постоянной жарой зверьё изнемогает в своих норах поближе к холодной земле, не смея носа высунуть наружу, под палящие лучи полуденного солнца, а на рассвете, в самый тёмный час ранней зори, или на закате, в предвечерних сумерках, когда нагретый от корней до верхушек деревьев лес медленно остывает, обдуваемый редким ночным ветерком. Тогда опьянённая долгожданной возможностью прогуляться по знакомым тенистым тропам добыча сама прыгала притаившимся поблизости охотникам в лапы, совсем забывая об осторожности, и часто улов получался богатым: дичи удавалось подстрелить довольно много ещё до того как угаснет за горизонтом последний алый луч заходящего солнца, и невыразимо обрадованные охотники, желая ещё попытать удачу, оставались в темнеющей чаще на ночь, чтобы подкараулить ночных хищников. С наступлением лета охота превратилась в любимое развлечение всех заядлых ценителей этого занятия, даже представители господской обители не упускали удобного случая выбраться в лес на денёк-другой, в том числе, по-настоящему влюблённый в это увеселение санджак-бей Сарухана, по совместительству единственный шехзаде Османской империи.       Неспешно карабкаясь на вершину безупречно чистого неба, пригревающее солнце свысока мерило иссушенную, много дней не знающую дождей землю безжалостно настойчивыми лучами, заливая её светлым золотом, лишь изредка прилетал откуда-то с востока мягкий утренний ветер, неумолимо размывая приглушённую рассветную дымку, так что уже задолго до полудня в воздухе прочно укоренилась удушающая неподвижность. Теперь бесполезно было искать в размытом нещадным солнечным сиянием сумраке разросшихся кустов малейшие признаки недавнего присутствия неуловимых лесных обитателей — все они наверняка уже попрятались по затемнённым уголкам необъятного леса и до самого вечера залегли в глубоком сне, разморённые жестоким зноем. Поскольку пришлось теперь дожидаться сумерек, впереди предстояли долгие, напоённые упоительным бездельем часы в пышущем душистыми ароматами лесу, однако единственные, как им казалось, посетители застывшей в каком-то беспробудном трансе рощи не собирались провести редкостно выпадающее им время совершенной независимости, просто просидев весь день на одном месте, как на том настаивали их строгие сопровождающие, поэтому при первой же возможности оба молодых охотника, нисколько не заботясь о последствиях своей противоречивой затеи, незаметно улизнули от своих стражей и беспрепятственно затерялись где-то в глубине охваченной непримиримой жарой чащи. Никто не бросился за ними следом, пытаясь вернуть, ни единого предупреждающего окрика не долетело до них, так что неразлучные приятели, втихаря посмеиваясь над незадачливой охраной, вскоре решили устроить привал, стоило им убедиться, что они отошли достаточно далеко от прежней стоянки, чтобы хотя бы пару часов побыть наедине, без постоянного присмотра и надоедливых услужливых вопросов. Пристанищем для них стала окраина поредевшего леса: вокруг росло лишь несколько причудливо искривлённых деревьев, прочертивших затянутое утренним молочным туманом небо хитро переплетёнными между собой узорами уродливо изогнувшихся под немыслимыми углами ветвей, укромную, почти лишённую всякой примятой звериными следами травы полянку огораживали низкие засохшие кусты, уничтоженные нещадным летним жаром, да разлеглись в величественной вальяжности кое-где крупные, поросшие влажным мхом серые валуны, создавая невероятно приятную и освежающую тень. Оставшись в полном одиночестве среди приспнувшего леса, юные охотники устроились возле огромного старого дерева с длинными обшарпанными ветками, полностью облысевшими несмотря на самый разгар тёплого сезона, и теперь в самом умиротворённом расположении духа восседали в густой тени его мощного широкого ствола, что единственный защищал их от страстных ласок неукротимого солнца, чуть накренившись к земле. Хотя не смолкали нежные переливчатые трели далёких, не видимых глазу хлопотливых птиц, не утихал плавно разглаживающий потускневшие от ненасытной жажды листья застенчивый ветерок, в пределах облюбованной бережными чужаками поляны отсутствовало всякое понятие строго выдержанной тишины: ненавязчиво растекался по бескрайним окрестностям ленивого леса посторонний выразительный голос, молодой и полный живительной энергии, и произносимые им сакральные слова обретали какой-то новый, действительно загадочный смысл в его скромных устах, привыкших говорить крайне мало и только по делу. Раз уж на протяжении не одной минуты раздавался над погружённой в зачарованное безмолвие поляной этот мелодичный, задумчивый голос, значит, рядом несомненно находился тот, кто считал истинным наслаждением слушать его и, пользуясь моментом, втайне изучать все его глубинные мотивы и нежные интонации.       — «Когда я умру, пускай призовут подданных со всех концов моей страны. Пусть перед моим телом воины пронесут своё оружие, пусть справа прошествуют учёные с книгами, слева пускай пройдут богачи с товарами, сзади — бедняки, со стенаниями возносящие молитвы богам. В правую руку положите мне шар из золота, левая же пусть будет пуста. Так и похороните».       Мнительно бегущие по плавным, написанным чей-то аккуратной рукой строчкам вдумчивые глаза, добравшись до последней точки, ещё несколько мгновений не смели оторваться от только что прочитанного ими текста, словно стремясь немедленно вникнуть в их смыл, но как ни старался их одержимый самыми разными затейливыми предположениями обладатель, ему всё не удавалось понять, к чему понадобилось ему изречь вслух все эти записи, судя по всему, пережившие на этом свете не одно столетие. Бережно устроив толстую ветхую книгу на скрещённых по-турецки ногах и привалившись спиной к шершавой поверхности крепкого ствола, Ибрагим снова и снова повторял про себя произнесённые слова, тщетно ища в них какое-нибудь таинственное значение, и, окончательно признав постигнувшее его предательское поражение, он с некоторым недоумением поднял голову и посмотрел на своего молчавшего до сих пор спутника, что всё это время, не смея перебивать его, бесшумно восседал на земле рядом, устроившись в своей привычной властной позе. Ответив растерянному другу покровительственным взглядом, облачённый в практичный охотничий кафтан шехзаде еле заметно кивнул, словно одобряя то, что услышал, однако по-прежнему он не торопился открывать товарищу настоящую необходимость прочтения данного отрывка: только незадолго до того как молодые охотники покинули свой привал, скрывшись от вездесущей стражи, наследник прихватил с собой этот крупный том и на вопрос юноши загадочно ответил, что хочет ему кое-что показать. Вероятно, этим «кое-чем» как раз-таки и стали непонятные древние записи, упорно напоминающие Ибрагиму чьё-то предсмертное повеление, и теперь, беспрекословно исполнив волю шехзаде, он терпеливо ожидал заслуженных объяснений.       — Что скажешь? — коротко поинтересовался у друга Сулейман, взирая на юношу прищуренными глазами из-под густого полога длинных ресниц, оттеняющих его точёное лицо призрачной тенью, беспризорное солнце без всякого стеснения направляло на него свои слепящие лучи, обливая белёсым водопадом нежной позолоты.       — Что это, шехзаде? — озадаченно спросил Ибрагим, непонимающе взглянув на наследника внимательными ореховыми глазами, и, немного подумав, осторожно предположил: — Чьё-то завещание?       — Александра Македонского, — утвердительно кивнул Сулейман, неуловимо усмехнувшись, и затем вынул из-за пояса свой охотничий кинжал и под прицелом объятого неподдельным интересом взгляда Ибрагима начертил на пустом клочке сухой каменистой земли прямоугольник, схематично изображающий гроб, после чего указал концом клинка на его переднюю часть. — Он повелел, чтобы впереди шли воины, что не отогнали от него смерть, несмотря на свои доспехи и оружия. Справа должны идти учёные, что не смогли спасти его, несмотря на свою мудрость. Слева он приказал идти богачам, которые своим золотом не смогли купить ему жизнь. Сзади же должны были идти бедняки, чьи слёзы и стенания тоже не смогли отвратить от их великого владыки напасть и гибель. Золотой шар в правой руке означает, что он достиг всего в этом мире, а пустая левая, — тут шехзаде приподнял с колена свою левую ладонь, покрытую чёрной дорожной пылью, — что он ни с чем пришёл в этот мир и покидает его ни с чем.       Закончив, Сулейман с долей какой-то томной грусти на тонких губах улыбнулся Ибрагиму, мягко сверкая своими непостижимо глубокими голубыми глазами, и безмятежно обратил на него столь задумчивый, почти тоскливый взгляд, испещрённый его самыми заветными и далёкими мыслями, что заворожённый услышанным юноша почувствовал себя совершенно бессильным перед этой неизвестной печалью, как бессильны были все подданные Александра Великого, не сумевшие сохранить ему жизнь. До сих пор он и мысли не допускал, что когда-нибудь и его ставший таким близким и дорогим друг, наследник прославленной империи, предстанет перед справедливым судом Аллаха, в своё время и его искушённая короткой земной жизнью душа вознесётся к небесам, чтобы оставить внизу лишь опустошённое, бездыханное тело и тех несчастных, что будут оплакивать его, не в силах смириться с постигшей их потерей. И где же в это время будет он, Ибрагим? Тоже покинет бренный мир вслед за своим единственным спутником, чтобы даже на небесах всюду сопровождать его? Останется в живых и будет обречён увидеть гибель Сулеймана, а потом, подобно слугам Александра Македонского, следовать перед его гробом, как навеки пристыженный своим личным поражением воин, не сумевший защитить своего господина? Или неподкупная смерть найдёт его раньше и первой призовёт его к себе, заставит покинуть друга, бросить его на произвол судьбы? Слишком мрачными, слишком пугающими и невозможными чудились Ибрагиму эти фантазии, меньше всего ему хотелось преждевременно думать о будущем и с неотвратимой тоской осознавать, что отныне его существование прочно переплелось со смертью: смерть следовала за ним везде, стала его тенью, его голосом и сущностью, смерть управляла его сознанием и его жизнью, безнаказанно упиваясь своей безграничной властью над безвольным земным созданием. Но какой же видит смерть Сулейман? Что она для него, боится ли он её?       — Какая величественная смерть, — словно издалека расслышав собственный благоговейный голос, пролепетал Ибрагим, чувствуя себя до низости уязвимым и откровенным перед всевидящим взором мудрого шехзаде, от которого наверняка не укрылось странное смятение друга.       — Придёт и мой черёд, Паргали, — будто подслушав его мысли, произнёс Сулейман поразительно непринуждённым голосом, продолжая проницательно изучать глаза юноши проникновенным взглядом. — Какой будет моя смерть?       — Ещё великолепнее, — не задумываясь, заверил шехзаде Ибрагим и заставил себя невесомо улыбнуться, пряча пронзившее сердце непрошеное отчаяние. Все эти разговоры о смерти не на шутку напрягали его, точно поблизости затаилась неведомая опасность, ему хотелось поскорее отвлечься от столь мрачной темы, лишь бы больше не утопать в плену собственных неугодливых представлений, навевающих ему ненужную горечь. Чтобы уйти от неприятных рассуждений, он доверительно наклонился к Сулейману и с несколько преувеличенным любопытством заглянул ему в глаза. — Я заметил, что во дворце все суетятся, шехзаде. Что произошло?       — Скоро в Манису приедет султан Селим Хан, мой отец, — немного помедлив с ответом, отозвался Сулейман и отвернулся, устремив перед собой окольцованный непостижимыми раздумьями потемневший взор, и Ибрагиму почудилось, будто при упоминании повелителя наследник чуть напрягся, сразу став более неприступным и замкнутым. — Я должен со всем почтением встретить его. Это его первый визит в санджак с начала моего правления здесь, я хочу, чтобы всё прошло идеально, и рассчитываю на твою помощь. Повелитель должен узнать о тебе, так что готовься: эта встреча будет важной и для тебя тоже.       Провожаемый посерьезневшим взглядом Сулеймана, Ибрагим покорно склонил голову, выражая неоспоримое подчинение, а про себя невольно поразился тому, что скоро о нём станет известно самому султану, и не смог не испугаться предстоящей реакции великого падишаха. Хотя юноша никогда в жизни не видел султана Селима, он слышал о его непримиримой жестокости, о его недюжинной силе и беспощадной жажде справедливости, знал, что прошлой осенью от меча палачей по его высочайшему приказу полегли все братья Сулеймана, а сам оставшийся в живых единственный наследник был отправлен в Манису, так и не узнав причины казни остальных шехзаде. Тяжёлое предвкушение, сравнимое с неуёмным ожиданием чего-то страшного и рокового, без предупреждения завладело податливым сердцем Ибрагима, совершенно не знающего, чего ему ожидать от предстоящего знакомства с повелителем, ему приходилось лишь надеяться, что появление обычного слуги из дальнего поместья во дворце самого наследника не вызовет у падишаха вспышки гнева, а иначе, не миновать Сулейману беды. Истинные противоречивые чувства шехзаде, уже больше полугода не видевшего собственного отца, оставались для Ибрагима сокровенной тайной за семью замками, и хотя юноша пытался всеми силами намекнуть другу, что всегда готов выслушать его тревоги и помочь советом, Сулейман не торопился открываться ему, за что Ибрагим не мог его винить. Вот уже несколько минут они сидели под вихрастым деревом в неприкосновенном молчании, будто слушающие какую-то несуществующую музыку околдованные обыватели, припорошенный недоступными чувствами заледеневший взгляд неподвижного Сулейман неотрывно буравил пустынное пространство между деревьями перед собой, казалось, шехзаде уже давно сознательно отгородился от внешнего мира и больше не обращал внимания на присутствие рядом друга, однако Ибрагим в какой-то степени даже обрадовался этому. Поудобнее устроившись в выемке среди выступающих из-под земли корявых корней могучего древа, он прильнул затылком к тёплому стволу и прикрыл глаза, мнимо наслаждаясь горячим жаром, что ненавязчиво грел его опущенные веки, когда на лицо ему попадали неощутимые лучи пробудившегося солнца. Скоро, он предсказывал это, их отыщут потерявшие покой стражники, подгоняемые возбуждающей паникой и первобытным страхом за свои жизни, снова друзья станут молча слушать их скупые нотации и мысленно посмеиваться над их неподдельным волнением, а пока они могли расслабиться и непрерывно ублажать себя последними бесценными мгновениями желанного одиночества, так что вскоре сморённый растущим зноем Ибрагим сам не заметил, как провалился в поверхностную дремоту, сокрытый от целого мира тихой шёлковой тенью.