Дельфины плавают в шторм

Откуда я могла знать, что моё сердце, остановившееся ради мести, заново забьется ради любви? Хюррем Султан, «Великолепный век»

      Подвешенные под потолком масляные лампады чуть покачивались, издавая лёгкий стеклянный звон, когда набравший умеренный темп корабль поднимался на морских валах, преодолевая небольшие пороги, и внутри на краткий миг устанавливалось завораживающее ощущение невесомости, которое так же неуловимо исчезало, вместе с тем как подпрыгнувшее на волне судно плавно опускалось обратно вниз, глубоко погружаясь в воду своими деревянными боками. Зажжённый внутри фонарей огонь то слабо мерцал, начиная угасать, то сиял с новой силой, распространяя по маленькому помещению насыщенный янтарный свет, что пятнал собой низкие стены и растекался по скрипучему полу, создавая удивительно идеальное пристанище для призрачных теней, выползающих отовсюду и покрывающих собой всё не затронутое животворящим свечением пространство. Хотя снаружи установилась восхитительно солнечная погода, обещающая один из последних тёплых летних дней, и внутрь пробивался сквозь круглое окошко естественный, чуть позолоченный свет, в небольшой комнате будто царил извечный полумрак, отчего приходилось зажигать лампады, чтобы немного разогнать угнетающую тьму. Вот корабль снова без предупреждения качнулся, наткнувшись на какую-то крутую волну, но привыкший к подобной непредсказуемой качке Ибрагим на этот раз даже не пошатнулся, прочно устояв на ногах и ничуть не отвлёкшись от своего занятия, и только бросил торопливый взгляд в окно, словно желая убедиться, что море по-прежнему спокойно и не собирается обрушивать на одинокое судно очередной беспощадный шторм. За стеклом виднелась ровная лазурная, тронутая нежным изумрудом водная гладь, кое-где по ней пробегали пушистые барашки закрученных в спирали волн, но в целом пейзаж никак не менялся, так что Ибрагим сразу же отвернулся, позабыв обо всём, что дышало и существовало вокруг него, и вернувшись к своему крайне важному делу. На аккуратном деревянном столе перед ним лежала развёрнутая во всю ширину потрёпанная карта, порядком пожелтевшая от времени, но сохранившая чёткость маршрутных линий и обозначений конечных пунктов, поэтому она до сих пор годилась к использованию, причём обладала весьма большой ценностью, поскольку изображала даже такие малоизвестные и маленькие города и поселения, о которых Ибрагим раньше никогда не слышал и не имел о них никакого понятия. Лишь самый заядлый и отчаянный путешественник мог по достоинству оценить эту редкую и подробную карту, и визирю казалось, что он, несмотря на всё отдаление от морских странствий, действительно осознавал её полезность и считал её одной из лучших и превосходно составленных из всех, с какими ему когда-либо приходилось работать. Правда, пока что все логические рассуждения воина неизменно заводили его в тупик, когда он, ориентируясь на некоторые предположения и факты, пытался отследить по карте примерный маршрут пиратского фрегата, чтобы выстроить наиболее чёткий план плавания для «Свободного»и в конце концов вывести Киная прямо на его злейших врагов, до того как минует три дня и наступит время выполнения поставленных ими условий. Пока Ибрагим не покладая рук работал над этим, стараясь не падать духом при обнаружении очередной неудачи, он запретил себе отвлекаться на безутешные мысли о Сулеймане, ибо любое неверное чувство, будь то жгучий стыд, мучительная вина или всепоглощающая боль, могло вывести его из равновесия, нарушить порядок его текущих одна за другой мыслей, помешать его сосредоточенности, что неизбежно привело бы к сокрушительному поражению. К собственному удивлению, ему удавалось оградить себя от самоуничижения и с головой погрузиться в кропотливое дело, и пусть безупречная идея ещё не посетила его, он продолжал пробовать снова и снова, не замечая усталости, не думая об отдыхе и не испытывая ни малейшего желания останавливаться.       С другой стороны стола, расположившись прямо напротив Ибрагима, низко склонился над картой непривычно серьёзный Шамиль и беспрестанно изучал потёртое полотно предельно внимательным взглядом, щуря свои разноцветные глаза и опираясь тонкими руками на край мебели, так что его худые узкие плечи сильно выпирали вверх под одеждой. Напряжённые, никому неизвестные размышления проносились перед его непроницаемым взором, застилая его туманной пеленой глубоких внутренних рассуждений, безмолвная концентрация всевозможных идей и намерений застыла на его осунувшемся утончённом лице, которое впервые за всё то время, что Ибрагим знал неунывающего штурмана, не выражало присущей ему лёгкой непринуждённой улыбки, и оттого добрый, понимающий и проницательный Кошачий Глаз казался неестественно замкнутым, недосягаемым и немного пугающим своей мрачной отрешённостью. Однако всё-таки визирь понимал, что подобная сосредоточенность необходима, чтобы с честью выполнить возложенную на них обязанность, поэтому испытывал некое удовольствие от того, что вновь спустя длительный промежуток времени, проведённый им вдали от дворца, он окунулся в поистине важную и трудоёмкую работу, требующую проявления всех его умений и применения накопленного с годами опыта. Не поднимая головы и не отрывая задумчивого взгляда от карты, Шамиль что-то чёркал на ней угольным карандашом, размашисто и изумительно отточено двигая жилистой рукой, иногда использовал циркуль, чтобы просчитать какое-то расстояние, и тут же делал пометки на обрывке бумаги, записывая туда некоторые цифры и ставя замысловатые, незнакомые Ибрагиму пометки в виде поспешно выведенных букв. Рядом с ним на столе покоился древний, но по-прежнему без заминки работающий компас, стрелки которого трепетали при малейшем движении корабля, но оставались в одинаковой позиции, подсказывая мореплавателям, что они держат путь на север, куда направилось судно пиратов. Поминутно Шамиль бросал на него напряжённый взгляд, словно сверяясь с ним, и почти всегда после такого короткого взора, обращённого на этот прибор, Ибрагим замечал, как в глазах штурмана загоралось неприкрытое разочарование, и он мгновенно мрачнел ещё больше, лицо его накрывала тень глубинной безнадёжности, внушающей визирю неприятные опасения.       — Вам удалось что-нибудь придумать?       Безмолвные наблюдения за Кошачьим Глазом и его искусной работой настолько сильно завладели бдительностью Ибрагима, что он даже не распознал очевидных намёков на чужое присутствие и теперь позорно вздрогнул от неожиданности, услышав за спиной знакомый резкий голос, оттенённый снисходительным любопытством и странным образом заставляющий сердце визиря безудержно трепыхаться в груди. Списав столь резкое и необъяснимое изменение состояния на лёгкий испуг, вызванный внезапным появлением нового посетителя каюты, Ибрагим порывисто обернулся на звук этого звонкого голоса и, в подтверждение своих догадок, схлестнулся взглядами с застывшей на пороге комнаты в открытом дверном проёме Дельбар, что прислонилась тонким маленьким плечом к косяку, сложив на впалой груди обнажённые закатанными рукавами рубашки руки, и с долей бесцеремонности изучала пристальным взором штурмана и визиря, чуть ли не требовательно смотря на них исподлобья. Чувствуя, как внутри него закипает привычное раздражение, Ибрагим ответил надменной девушке не менее пронзительным взглядом, гордо вскинув голову, и обернулся к ней, жаждая поймать её чёрные глаза, чтобы найти в них знакомое пренебрежение и подозрительность, тонко граничащую с непонятной ненавистью. Но Фурия будто нарочно избегала встречаться с ним взглядами напрямую, только изредка косилась на него, всегда при этом немного меняя свою замкнутую позу, словно ощущая какие-то неудобства, и с преувеличенными ожиданиями мерила пытливым взором Шамиля, напуская на себя неубедительно равнодушный вид. Подобное притворное безразличие неприятно задело Ибрагима, хотя раньше он полагал, что ему всё равно на мнение о нём заносчивой девушки, и, как только он понял, что, сам того не ведая, стремится получить от неё хоть какой-то знак внимания, даже привычную острую насмешку, его охватила нестерпимая досада, и он поспешно отвернулся, вонзив в карту невидящий раздражённый взор.       — Мы пытаемся, Фурия, — с мягким сожалением посмотрев на неё, отозвался Кошачий Глаз и тихо вздохнул, в приступе немого отчаяния понурив голову, так что несколько золотистых прядей его удлинённых волос упали ему на лоб, чуть пряча объятые неугодной растерянностью глаза. — Пока всё безуспешно. Мы знаем, в какую сторону плывут пираты, но не знаем, где именно они планируют сделать остановку. Без этих знаний нам не удастся настигнуть их до того как наступит решающий день.       — Но должен же быть хоть какой-то способ! — в сердцах воскликнула Дельбар, на удивление быстро потеряв контроль над собой, и Ибрагим невольно поморщился от суетливой безысходности, тонко прозвучавшей в её напряжённом голосе.       — Есть один, — вмешался он, выпрямляясь, и тут же почувствовал, что в спину ему прямо между лопаток вонзился чуть удивлённый взгляд, который вынудил его испытать лёгкое самодовольство. — Зачем нам преследовать пиратов, если мы можем приплыть к Акульему Гребню раньше них? Мы затаимся и подготовимся к нападению, а потом, когда они появятся, мы атакуем их из засады.       — Ты, должно быть, забыл, как тяжело нам дался предыдущий бой! — резонно заметила Дельбар, продолжая в упор смотреть в спину Ибрагиму, но он нарочно не оборачивался, сломленный каким-то внутренним предубеждением. — Их около сотни, может, даже больше, и вновь бросать вызов такой армаде будет самоубийством! У нас нет шансов!       — Но у нас есть тяжёлые орудия, — терпеливо возразил Ибрагим, еле сдерживаясь от того, чтобы не повысить голос, и в голове у него уже сложилась превосходная картина безупречно выполненного плана, осуществление которого непременно закончится освобождением Сулеймана. — Мы используем пушки, чтобы нанести кораблю пиратов существенные повреждения. В прошлый раз у нас не получилось застать их врасплох, а теперь всё будет иначе. Поймите, единственный способ спасти Сулеймана, никем не жертвуя, — это бросить вызов нашим врагам. А дальше будь что будет.       Недовольно фыркнув, Дельбар демонстративно отвернулась, и визирь словно наяву представил, как она вздёрнула свой маленький нос с чуть заметной горбинкой, поджала аккуратные губы, и в волосах у неё звякнули мелкие разноцветные бусины, вплетённые в многочисленные тонкие косы, лентами ниспадающие на её щуплые плечи. Но, вместо того чтобы посмотреть на старпома, он поднял глаза на стоящего перед ним Шамиля, что уже вытянулся во весь свой рост, спрятав за спиной увенчанные стальными кольцами руки, и теперь задумчиво мерил отдалённым взглядом лежащую на столе карту, медленно моргая и на мгновение хмуря позолоченные брови. Затаив дыхание Ибрагим отслеживал реакцию штурмана, как никогда страшась услышать от него слова несогласия, поскольку за время, проведённое рядом с ним, он успел проникнуться уважением к этому милосердному и опытному воину и с трепетом прислушивался к его советам, считая их мудрыми и правильными.       — Я думаю, что Ибрагим прав, — наконец вымолвил Кошачий Глаз, чем заработал полный искреннего изумления взгляд признательного ему визиря и сквозящий недоумением взор встрепенувшейся Фурии, явно обескураженной таким заявлением товарища. Оторвав пропитанные холодной расчётливостью глаза от карты, златовласый моряк пронзительно посмотрел сначала на Ибрагима, а затем на свою негодующую подругу. — Мы потратим слишком много времени, чтобы выследить пиратов, и в итоге ничего не добьёмся. Зато, если мы опередим их, у нас будет преимущество. Я немедленно займусь разработкой маршрута к Акульему Гребню, отыщу самый быстрый и безопасный путь.       — Я помогу тебе, — тут же вызвался Ибрагим, преданно взглянув в посветлевшее лицо штурмана, на котором затеплилась знакомая тёплая улыбка, и Шамиль с неподдельным уважением кивнул ему, не скрывая искренней благодарности в облегчённом взгляде.       — Ты действительно хороший стратег, — снова прозвучал у него за спиной утончённый, завораживающий своими таинственными переливами голос Дельбар, и на этот раз Ибрагим рискнул обернуться и встретиться с ней взглядами. Она смотрела на него задумчиво и отчуждённо, будто втайне изучала недосягаемые для неё глубины его тёмной души, полной противоречий и борьбы с самим собой, а он впервые не хотел и не пытался прятаться от неё, не отводил зачарованных глаз от её немного печального лица, едва ли понимая, чего же она от него добивается. Долго и неотрывно смотря ему в глаза своим бездонным взглядом, Фурия наконец чуть кивнула ему, и он ощутил приятное онемение в области груди от этого действия. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.       Не сказав больше ни слова, она развернулась и тотчас пропала где-то в сумраке коридора, бесшумно и неуловимо, будто выпущенная из клетки дикая птица, но Ибрагим ещё несколько мгновений растерянно смотрел ей вслед, силясь определиться с собственными чувствами, которые становились всё более запутанными и странными. Что на уме у этой непредсказуемой девушки? От неё веяло непреодолимой отрешённостью, местами даже пробивалась заклятая ненависть, но к кому именно и почему, Ибрагим никак не мог распознать, и эта неизвестность отчего-то раздражала его. Как он может доверять тому, о ком даже ничего толком не знает? Да и заслуживает ли высокомерная Фурия его доверия? В ней визирь ощущал тщательно сокрытую от посторонних глаз силу, внутренний стержень, который проявлялся в неуёмной храбрости, праведной ярости к врагам и желании победить, несмотря ни на что. В ней он находил нечто такое, что когда-то было присуще ему самому в далёком прошлом, она казалась ему искажённым зеркалом, где едва ли удавалось сквозь мутное, тёмное стекло разглядеть самого себя, собственные стремления и страхи, свои подлинные и мнимые мечты, свои настоящие чувства… И всё же, Ибрагима неотступно преследовало стойкое убеждение, что судьба уже строит на них двоих свои планы, что им обоим предначертано пройти тернистый путь внутренних исканий, в конце которого они выйдут на тропу своей истинной судьбы.

***

      День ещё не минул, истлевающее и постепенно теряющее способность одаривать далёкую землю живительным теплом тусклое солнце только перекатилось на другую сторону бледного горизонта, начиная клониться к закату, и в разогретом до умеренного зноя воздухе ещё витали последние отголоски убывающего лета, позволяя влюблённым в эту незабвенную негу существам наслаждаться проходящим эхом самого приятного для морских странствий сезона, когда непокорная стихия поражала своей усидчивостью, а бликующая вода манила к себе изумительной прозрачностью. Решительно рассекая острым носом вздымаемые подводным течением волны, «Свободный» неторопливо мчался вперёд, взяв курс на Акулий Гребень, что находился не так далеко от нынешнего местопребывания моряков, поэтому они имели все шансы добраться до него ещё до темноты и избежать довольно опасного плавания среди выпирающих со дна скал, столкновение с которыми грозило неминуемым разрушением кораблю и возможной гибелью экипажу. Неизменно занимавший свой пост у штурвала молчаливый Север уверенно гнал судно против северных водных потоков, что словно нарочно пытались воспрепятствовать команде на пути к заветному месту судьбоносной встречи, многолетний опыт бывалого рулевого не оставлял ни малейших сомнений, так что на борту царила в целом благоприятная атмосфера, навеянная приподнятым настроением, и никто впредь не допускал даже мысли, что столь безупречный план, разработанный рассудительным штурманом и лучшим стратегом Османской империи, таил в себе какие-либо неугодные изъяны. Получив весьма жаркое одобрение со стороны капитана, выстроенный маршрут направился прямиком к Северу, который мгновенно безошибочно определил нужный курс и теперь без малейшей заминки вёл по нему корабль, сам немало воодушевлённый предстоящим поединком с пиратами, где каждому из экипажа несомненно удастся взять реванш. Остальные члены команды тоже не сидели без дела, все стремились внести свою лепту в достижение общей цели, так что всего через пару часов на судне поднялся бодрый переполох, возбуждающий горящие беззаветной преданностью и непобедимой отвагой сердца морских волков, возрождающий в них бессмертную веру в успех задуманного, и никто не становился жертвой тоскливого одиночества в эти последние, самые напряжённые мгновения перед будущей атакой. Бескорыстная помощь друг другу, вытекающая из крепкого сплочения и проверенного временем партнёрского духа, позволяла быстро и слаженно заниматься подготовкой орудий и боеприпасов, ставить паруса и начищать до металлического блеска тяжёлые пушки, точить смертоносные сабли и просто поддерживать присутствие непомерной отваги внутри каждого из них одним лишь добрым ободряющим словом. С расчётливостью настоящего лидера Кинай распределил обязанности между членами экипажа, и уже после полудня заряженные боевым азартом моряки приступили к исполнению приказов: сварливый Кит и Добряк расположились на второй палубе, занятые подготовкой пушек, Грачу и его близкому другу Шамилю доверили приводить в порядок сабли, порядком сточенные после прошлой битвы, застенчивый Тимьян уединился в своей уютной комнате, заполненной ароматными травами и всевозможными лекарствами, чтобы подготовить необходимые снадобья на случай неизбежных ранений. Сам Кинай беспрестанно обходил весь корабль, навещая своих подчинённых, погружённых в работу, с особым рвением помогал им, если видел, что они испытывают трудности, подбадривал их обнадёживающими речами и не забывал поощрять за неиссякаемое рвение к добросовестному осуществлению своих обязанностей, чем ощутимо вселял в них уверенность в успехе. Казалось, пространство накалилось до предела хлопотливой суетой и трепетным волнением, скорее приятным и восторженным, нежели тревожным и пугающим, поэтому постепенно последние леденящие душу сомнения вскоре растаяли без следа и больше не отягчали всеобщее настроение, не мешая друзьям свободно общаться между собой в непринуждённой манере и даже иногда смеяться над чужими шутками.       Подобная расслабленная и в то же время возбуждающая атмосфера, прочно установившаяся на борту «Свободного», поразительно напоминала Ибрагиму воодушевлённые настроения, царившие в рядах Османской армии в преддверии похода или решающей битвы, и против воли возрождала в нём довольно тёплые воспоминания о тех особенных днях, которые он проводил бок о бок с повелителем вдали от дома, в совершенно чужих краях, но получал от того неповторимое удовольствие. Ему нравилось по нескольку часов колдовать над картой в попытке продумать план атаки, его охватывал головокружительный восторг, когда он с упоением рассказывал свои идеи на совете визирей в присутствии самого султана и получал от него греющее сердце одобрение, лучше всего указывающее ему на то, что его кропотливый труд не был проделан напрасно. Но теперь, очутившись в самом пекле похожего страстного предвкушения, сопряжённого с неутомимыми ожиданиями неизвестного будущего, Ибрагим никак не мог отыскать в себе тот бодрый огонёк, вселяющий в него силы и уверенность перед боем, почувствовать в возвышенной душе сладостное стремление бесстрашно броситься навстречу смерти, на защиту своей Империи, преданное желание доказать свою верность делу, за которое ему предстоит биться, и мудрому предводителю, который поведёт его на поединок. Мучимый странными недомолвками визирь в приступе обескураживающей растерянности гадал над причиной такого настроя, ведь именно от успеха предстоящего боя зависела судьба Сулеймана, а ему отчего-то совсем не хотелось вновь сходиться в сражении с морскими разбойниками, хотя он не признавался в этом даже самому себе, просто ощущал некое стеснение в области груди, где должно было разрываться на части от выматывающего предвкушения и непомерной отваги воинственное сердце. Замысел напасть на пиратов первыми принадлежал именно Ибрагиму, сам Кинай одобрил его, но чем ближе становился решающий день, тем больше визирь убеждался, что они что-то упускают, что есть какая-то неизвестная им деталь, которая помогла бы избежать нового бессмысленного кровопролития. Являлось ли это правдой или же последствием долгих изнурительных волнений и глубокой всепоглощающей тоски, только вполне истинное ощущение уязвлённой отрешённости от общего дела подавляло Ибрагима с тех пор как они с Шамилем закончили разработку плана и капитан принял соответствующее решение, весьма благосклонно отозвавшись о работе приятелей и признав план визиря действительно разумным. Лишь Ибрагим из всех остальных членов команды не получил никакого особенного поручения, Кинай словно нарочно обошёл его стороной, когда отдавал приказы своим морякам, и подобное пренебрежение его способностями на удивление болезненно задело османского воина, готового и искренне желающего помочь хотя бы потому, что имел богатый опыт в боевом мастерстве и мог дать молодому капитану ценные советы. Поэтому, в то время как нутро «Свободного» всё кипело от разгоравшейся в нём слаженной работы, оставшийся не у дел визирь бесцельно плутал по верхней палубе, в безмолвной компании сосредоточенного Севера, стараясь не отвлекать рулевого, и разочарованно изучал потухшим взглядом однообразный морской пейзаж открытого моря, начинающий раздражать его и только сильнее злить своим невозмутимым умиротворением. Возвращаться в каюту ему не хотелось, встречаться с кем-либо из команды тоже, так что он пытался наслаждаться столь удачным одиночеством, но у него ничего не выходило: свобода от каких-либо действий, способных отвлечь его от беспочвенных размышлений, неизбежно означала возрождение в голове очередных отчаянных мыслей о Сулеймане, беспомощной тревоги за его будущее и самых потаённых страхов, в которых Ибрагим с горькими слезами сожаления оплакивал его бездыханное тело.       Лёгкий, немного вороватый шум раздался позади застывшего у борта воина, высвобождая его из липкой паутины безнадёжных раздумий, и он даже с намёком на боязливое предвкушение обернулся на звук, ожидая увидеть Киная, идущего к нему с намерением наконец поручить ему какое-то дело. Воспрянувшее было сердце в непримиримом разочаровании упало куда-то на дно внезапно похолодевшей груди, когда вместо капитана на палубу ловко выбралась Дельбар, но тут же неожиданно снова зашлось в трепетном галопе, стоило порывисто выпрямившейся во весь свой миниатюрный рост девушке вонзить прямо в него свой загадочный тёмный взгляд, источающий непонятную решительность и ещё более необъяснимое любопытство, опять то самое, какое искрилось в её искусительных глазах в каюте Шамиля. Невольно сглотнув, Ибрагим заставил себя не отводить немного смешанный взор от дерзкой нарушительницы его неприкосновенного одиночества и, провожая с цепким вниманием каждое её самоуверенное движение, с тайным вызовом ответил на её неприкрыто заинтересованный взгляд, продолжая ожидать от неё какого-то подвоха. Не произнося ни слова, Дельбар смело приблизилась к визирю, остановившись от него на почтительном расстоянии, и с долей насмешливой бесцеремонности окинула его изучающим взором, словно искала несуществующие изъяны в отточенной боевой форме его подтянутого тела и безукоризненной аккуратности простой летней одежды, которую он всё равно умудрялся носить с присущей ему аристократической манерой.       — Капитан поручил нам с тобой заняться парусами, — деловым тоном, никак не сочетавшимся с настораживающим озорным блеском её бездонных глаз, сообщила Фурия и выразительно кивнула воину на распущенные по ветру белые паруса, что вольно раскачивались при каждом новом порыве, беспорядочно запутываясь между собой.       — И ты согласилась? — прежде чем продумал свой ответ, выпалил неожиданно для самого себя Ибрагим и тут же в панике прикусил язык, испугавшись, что бросил что-то явно неуважительное.       — Кто я такая, чтобы спорить с решением капитана? — небрежно пожала плечами ничего не заметившая девушка, не посчитавшая, видимо, эту опрометчивую фразу какой-то неподобающей, и как бы невзначай отвернулась, скользнув оценивающим взглядом по парусам. — Кроме того, это наш шанс познакомиться поближе, согласен? Не бойся, если у тебя что-то не получится, я помогу.       «Я и не боюсь», — хотелось возразить Ибрагиму, немало удивлённому и ещё больше настороженному такой приятной переменой в поведении строптивой Фурии, однако он сдержался и лишь коротко кивнул ей, давая понять, что готов принять этот доверительный жест с её стороны в качестве первого шага к установлению партнёрских отношений. В конце концов, после Киная, визирь винил в пленении Сулеймана именно Дельбар, которая безрассудно ввязалась в спор с главарём пиратов Зехир реисом, не оставив воину даже шанса спасти повелителя. Он чувствовал за ней этот долг, и она, судя по всему, тоже признавала в глубине души незамоленный грех, раз решилась всё-таки переступить через свою гордость и попробовать проявить уважение к важным персонам Османской империи, уже давно переставшим быть заложниками её экипажа. Обменявшись одинаково твёрдыми взглядами, старпом и визирь вместе приблизились к одной из мачт, оплетённой толстыми ворсистыми канатами, после чего Дельбар внезапно первой сорвалась с места, вынудив Ибрагима вздрогнуть от обрушившихся на него потоков поднятого воздуха, и проворно схватилась за толстую верёвку, крепко вцепившись в неё утончёнными руками, так что на них отчётливо проступили прежде спрятанные под гладкой бронзовой кожей натренированные мышцы. Не успел Ибрагим моргнуть, как оттолкнувшаяся от деревянного пола девушка стремительно взлетела в воздух, словно подхваченная какой-то невидимой силой, потом, описав небольшой круг над палубой, выпустила канат и в грациозном прыжке твёрдо приземлилась прямо на рей, ни разу не покачнувшись. Непрошеное изумление вспыхнуло в груди Ибрагима, затаённое дыхание дольше нужного задержалось в лёгких, пока он наблюдал за этим головокружительным трюком, несколько мгновений он пристально изучал Дельбар округлёнными от удивления глазами, пытаясь понять, что испытывает — предательское восхищение или не менее постыдный страх при мысли о том, что ему тоже придётся совершать такие прыжки. Вытянутое в струнку тело опасливо напряглось, лишая его возможности пошевелиться, он мог только, запрокинув голову, бездумно пожирать ошарашенным взглядом стройную фигурку застывшей на рее Фурии, подсвеченной со спины клонящимся к краю горизонта солнцем, а она, не скрывая самодовольного наслаждения произведённым на бывалого воина впечатлением, наблюдала за ним свысока лукавым взглядом, что так и влёк визиря к ней, наверх, и терпеливо ожидала, как же он поступит, будто вела с ним какую-то только ей понятную игру. Меньше всего Ибрагиму хотелось демонстрировать перед этой дерзкой особой даже незначительные признаки глупого страха, так что он, стараясь не обращать внимание на пересохшее от волнения горло и взмокшие ладони, сомкнул пальцы на канате и на мгновение зажмурился, собираясь с мыслями.       — Смелее, это легко! — донёсся до него сверху звонкий голос Дельбар, и неприкрытое беззаботное веселье, внезапно послышавшееся визирю, странным образом внушило ему призрачную уверенность и лишь подстегнуло его рискнуть. — Хватайся покрепче и просто прыгай!       Не давая себе больше времени для сомнений и нерешительности, Ибрагим послушно вцепился в канат мёртвой хваткой и с силой оттолкнулся, отправляя себя в невесомый прыжок. Всё произошло так быстро, что он даже не успел испугаться: всего секундой позже он уже обнаружил себя верхом на рее, правда, ему хватило запала добраться только до самого нижнего, и, каким-то чудом приземлившись на ноги, он тут же соскользнул, потеряв равновесие, и уберёг себя от бесславного падения только благодаря тому, что зацепился руками за перекладину, тесно обхватив её и прильнув к ней всей грудью. Сердце у него бешено стучало, отдаваясь утробным эхом где-то в висках, горячий воздух с неестественной частотой наполнял и опустошал сдавленные возбуждением лёгкие, в голове даже помутилось от непривычного ощущения невесомости, но Ибрагим, мужественно борясь с недомоганием, вскоре взобрался на рей и встал на него во весь рост, неуверенно покачиваясь и судорожно придерживаясь за канат.       — Ты там цел? — прокричал ему сверху окрашенный несвойственным ей беспокойством голос Дельбар, заглушённый гуляющим среди толстых парусов ветром.       — Порядок! — так же громко ответил Ибрагим, пытаясь убедить в этом самого себя, и раздосадованно поморщился, услышав, каким дрожащим и нетвёрдым стал его голос. — Что теперь?       — Держи! — с этими словами Фурия бросила ему один из канатов, более тонкий, и визирь, изловчившись, бестрепетно словил его, внутренне порадовавшись, что смог сделать хотя бы это. — Я буду тянуть с той стороны, а ты — с этой! Тяни, пока не распустится парус!       Чтобы справиться с этим, Ибрагиму не потребовалось прилагать много усилий: парус податливо распахнулся от одного хорошего толчка, и внезапный порыв ветра едва не смахнул воина с рея, словно ничего не весившую пушинку, так что ему пришлось до предела напрячь все свои мышцы, даже самые скрытые, чтобы удержать равновесие и не свалиться на глазах у ловкого старпома. В самом деле, природная грация, с какой бесстрашная Фурия смело перебиралась с одного рея на другой, пользуясь распущенными по воздуху канатами, будто лианами, не могла не восхитить немеющего перед этими безумными прыжками Ибрагима: каждый раз, когда Дельбар, ни на миг не задумываясь, бросалась на очередной трос, прильнув к нему всем своим хрупким телом, и в считанные секунды оказывалась уже в совершенно другой стороне, проносясь мимо визиря с неуловимой скоростью и издавая при этом пронзительный бодрящий клич, воин испытывал дарующее какую-то томную усладу удовольствие от того, что может вот так откровенно любоваться этим мастерством, этой молодецкой удалью, какая присутствует лишь у тех, кто привык смотреть своему страху в лицо и идти на риск, вопреки возможным неудачам. Вот раззадоренная сумасшедшим развлечением, сопряжённым с определённой опасностью, Дельбар снова прыгнула на канат с верхней перекладины, отправляясь в стремительный полёт, а затем внезапно отпустила трос, ещё даже не достигнув точки назначения, и ловко перекувыркнулась в воздухе, так же непоколебимо, как и прежде, приземлившись на рей, где стоял Ибрагим, правда, от силы толчка она опустилась на одно колено и ей пришлось создать опору руками, чтобы сохранить баланс. Обескураженно разинув рот, Ибрагим зачарованно наблюдал за ней, только теперь сообразив, что перестал дышать, и, встряхнувшись, поспешил вернуть себе драгоценное самообладание, что далось ему с немалым усилием: сам он за прошедшее время успел совершить только один прыжок, и то снова чуть не опрокинулся на палубу, поэтому неповторимая проворность Фурии, сумевшей за эти несколько минут выправить почти все паруса, всё больше поражала его, и он чувствовал, что ему всё труднее это скрывать.       — Как ты это делаешь? — с неподдельным благоговением выдохнул он, нисколько не стесняясь выражать своё восхищение, и даже не заметил, как выпустил из рук канат, перестав придерживаться за него.       — Что именно? — встав на ноги, разгорячённая своей забавой Фурия взметнула на него горящий неуёмным азартом взгляд, в котором затаилось вопросительное выражение, и шумно вздохнула, восстанавливая загнанное дыхание. Взмокшая от испарины лёгкая рубашка с широким вырезом липла к её телу, ревностно подчёркивая его скромные утончённые изгибы, чёрные волосы растрепались по плечам, но не лезли в лицо благодаря повязанной на голове бандане.       — Ты совершаешь такие трюки и ничуть не боишься, — несколько смущённо пояснил Ибрагим и неловко отвёл взгляд, внезапно сообразив, что только что невольно признался в собственном страхе.       — Годы тренировок, — широко улыбнулась Дельбар, с неунывающим восторгом перехватив стеснённый взор воина, и ободряюще подмигнула ему, отчего по телу у него разлился приятный ублажающий жар, расслабляя сведённые напряжением мышцы. — Ты быстро научишься, твоё ловкое тело создано для таких виражей! Я могу показать, если хочешь.       Сопротивляясь вновь закопошившемуся где-то внутри него предательскому страху, Ибрагим признательно кивнул: ему действительно хотелось научиться, войти во вкус, ощутить эту пленительную невесомость, почувствовать прохладу бьющего в лицо ветра, увидеть мир перевёрнутым и безумным, прямо как его новая приятельница, к которой раньше он относился с таким предубеждением. Хотя Дельбар отличалась острым языком, непокорным нравом и надменной манерой, в её неусидчивом характере находилось место доброте и отзывчивости, готовности прийти на помощь и поделиться своими знаниями. Пристроившись рядом с Ибрагимом, она подробно объяснила ему методику прыжков, подсказала, с какой позиции и с какой силой толчка лучше начинать прыгать, чтобы правильно рассчитать расстояние до нужного рея, даже заострила внимание на том, как надо держаться за канат, чтобы в ответственный момент он не выскользнул из пальцев, но воин слушал её только вполуха, потому что смотрел на неё, смотрел пристально и одержимо, словно на какое-то волшебство, смотрел и не мог оторвать глаз, настолько она казалась ему в эти мгновения прекрасной, безупречной и манящей, вышедшей наконец из тени на свет прямо к нему, чтобы раскрыться перед ним во всей своей красе, как неказистый цветок распускается под лучами животворящего солнца. Неведомая истома овладела его одиноким сердцем, чахнувшим в плену вечной тоски, боязливый намёк на ощущение беззаботной лёгкости постепенно охватывал его разомлевшее существо, мир будто остановился для них двоих, увлечённых предназначенным лишь им весельем, и ближе всего к ним оказалось незабвенное девственное небо, такое же чистое и свободное, как они, созданное для вольных полётов и беспечного наслаждения. С каждым новым прыжком у Ибрагима получалось всё лучше, он стремительно впитывал в себя дурманящее чувство истинной независимости, ощущал себя освобождённым от земных цепей, и вот он уже во весь голос, никого не стесняясь и ни о ком больше не думая, заливисто смеялся вместе с Дельбар, вторя её заразительному хохоту, непрерывно перелетал с одного рея на другой, пытаясь догнать её, и оба они не сдавались под гнёт усыпляющей усталости, находя в себе всё новые силы. Спрыгнув с верхнего рея, Фурия с весёлым криком бросилась вниз, скользя по канату, и Ибрагим одновременно с ней сорвался со своего места, устремляясь прямо ей навстречу сквозь ласкающие его собранное тело воздушные потоки, от которых слизились глаза и прерывалось дыхание. Их подхваченные невесомой скоростью тела неаккуратно столкнулись друг с другом в воздухе, поджарый стан Дельбар прильнул к широкой груди визиря, отчего из неё против воли вырвался удивлённый вскрик, и инстинктивно он обхватил одной рукой её тонкую талию, не давая ей отлететь прочь, и крепко прижал её к себе, мгновенно пропитываясь возбуждающим жаром, исходящим от её горячей кожи, и млея от душистого аромата уткнувшихся ему в лицо пушистых волос. Растерянная девушка не воспротивилась, с некоторой неуверенностью прижавшись к сильному телу воина, и вдвоём они спустились по канату на борт палубы, оба запыхавшиеся и приятно измотанные, их одинаково загнанное дыхание беспорядочно смешивалось в неподвижном пространстве от непозволительной, но такой опьяняющей близости, вздымающиеся в бешеном темпе и опадающие рёбра беззастенчиво толкали друг друга, заставляя и без того трепещущие сердца биться ещё чаще. Судорожно вздохнув, Ибрагим опустил овеянный неведомым упоением взгляд на льнувшую к нему Дельбар, безошибочно отыскав её столь же ошалевшие, но по-прежнему ясные глаза, его рука робко покоилась на её стройной талии, не ослабляя мягкого давления, но она и не собиралась отступать от него, с особой доверчивостью прижимаясь к нему своим дрожащим от возбуждения станом, таким обманчиво маленьким и хрупким и одновременно необычайно сильным. Бестрепетно поддаваясь непреодолимому влиянию пробудившейся внутри него неукротимой жажды к свободе, Ибрагим в смешанном состоянии ощущал рождение в себе какой-то новой, неизведанной страсти, немного пугающей его своей настойчивостью, но обещающей ему невиданные наслаждения, о которых он, может быть, мечтал уже очень давно, но боялся осознать эти мечты, воплотить их в реальность. Но сейчас, когда объект его божественного любования находился так близко, что он мог в любой момент завладеть им, он вдруг отбросил прочь всякие предубеждения, ограничения и запреты: он хотел быть самим собой, хотел слушать своё сердце, хотел делать то, о чём просили его пленительно сверкающие напротив загадочные глаза, объятые слепым вожделением. Как-то одновременно, точно повинуясь какому-то лишь им одним ведомому сигналу, они склонились друг к другу, медленно и осторожно, опасаясь спугнуть посетившее их резкое озарение, и они стали ещё ближе, сплелись напряжёнными телами, словно желали слиться друг с другом, чужое дыхание обжигало им носы и скулы, заманчиво ласкало влажные губы, вот-вот готовые соприкоснуться и стать одним целым…       Порывисто дёрнувшись в тесных объятиях Дельбар, Ибрагим внезапно отклонился, не давая свершиться необдуманному действию, словно пронзённая молнией Фурия тоже поспешно отпрянула, встрепенувшись под его руками, которые успели в самой бесстыдной манере обхватить её спину и плечи, и вдвоём они испуганно отстранились друг от друга, прерывая столь недозволенную близость. В приступе жгучего стыда Ибрагим старательно спрятал растерянный взгляд, тщетно пытаясь понять, что только что с ним произошло, и не менее озадаченная Дельбар избегала смотреть на него, неловко проводя руками по плечам и чуть ёжась, словно от холода. Чувствуя себя последним дураком, съедаемый виной воин осмелился вскинуть оплетённый смятением взгляд на девушку, намереваясь извиниться перед ней за допущенное недоразумение, однако она, не проронив ни слова, отвернулась от него и бесшумно спрыгнула с борта на палубу, больше не удостоив его своим изумительным взором. В её скованных движениях читалось неподдельное изумление, смешанное с неистовым желанием во всём разобраться, но Ибрагим очень надеялся, что они просто забудут о случившимся и сделают вид, будто ничего не было. Нетвёрдо ступая по деревянному полу, Дельбар с поникшей головой поплелась к трюму, так ни разу не обернувшись, и с искренним сожалением смотревший ей вслед Ибрагим с облегчением подумал, что так, наверное, даже лучше: им ни к чему допускать между собой излишние откровения, тем более, совсем скоро они навсегда расстанутся, чтобы больше никогда не встретиться.

***

Воспоминание, в котором беглецов настигает наказание.

Лето 1512 года, окрестности Манисы.       Извилистые серые тени беспрепятственно гуляли в неприкосновенной обители, словно приглашённые с особым почтением желанные гости, и оттого внутри установился плотный полумрак, едва ли разбавляемый робко проникающим внутрь дневным светом. Какое-то удушливое стеснение оплетало стальными цепями беспомощное перед строгим горделивым великолепием существо, не оставляя ему ни малейшего шанса сопротивляться чужой непреодолимой власти, так что оно могло только тщетно сохранять при себе шаткое самообладание, чтобы не дать повода усомниться в собственной внутренней силе, которая и без того начинала неумолимо слабеть. Демонстративная, подчиняющая себе любые неверные чувства роскошная обстановка заставляла безнадёжно замирать, не в силах преодолеть чужое целенаправленно влияние, подпитываемое неоспоримым ощущением единоличного могущества, и с драгоценными вкусом обставленная просторная палата лишь усуглубляла унизительное чувство непобедимой уязвимости перед этим бесцеремонным вмешательством. Находясь в господском шатре под пристальным вниманием разъярённого взгляда отца, Сулейман напряжённо вытянулся всем телом, не смея сделать даже малейшее движение без позволения, чуть сгорбил плечи в выражении приниженного сожаления и пристыженно понурил голову, спрятав объятый невыразимой виной взгляд. К возвращению шехзаде и его спутника в охотничий лагерь султан Селим, к их общему изумлению, уже знал о случившимся: и том, что наследник обманул своих стражей, чтобы в одиночку отправиться по следу волка, и о том, что Ибрагим, не получив должного приказа, самовольно выбрался в лес, никого не поставив в известность. Новоприбывших героев встретили суровые воины, которые, хоть и старались относиться к шехзаде уважительно и не переходить границ дозволенного, всё же довольно требовательно отвели друзей прямо к повелителю и оставили там один на один с разгневанным султаном. Всю дорогу Сулейман и Ибрагим не разговаривали, вопреки тому что неловкое молчание, натянутой нитью повисшее между ними, одинаково угнетало их обоих, и в обители государя они тоже не произнесли друг другу ни слова, только раз мимолётно обменялись растерянными взглядами, когда одновременно согнулись в глубоком поясном поклоне перед восседающем на тахте султаном. Теперь ощутимо взволнованный Ибрагим стоял по правое плечо от Сулеймана, всеми силами стараясь лишний раз не шевелиться, но всё-таки иногда переступал с ноги на ногу, потому что, как успел заметить шехзаде, одна нога у него была явно повреждена, из-за чего он немного прихрамывал. Кроме этой небольшой травмы, друг оказался цел и невидим, что не могло не обрадовать Сулеймана: сам очутившись на волосок от смерти и пережив сумасшедшую погоню, он безмерно ценил отчаянную отвагу Ибрагима и то, с какой непоколебимой смелостью он бросился спасать его, хотя подверг себя опасному риску и мог сам пострадать или даже погибнуть. Только вот Ибрагим пока не знал, насколько шехзаде ему признателен и каких сил ему стоит в присутствии отца не сорваться и не броситься в сердцах ему в объятия.       Если где-то глубоко друг и испытывал подобострастный страх перед праведным гневом самого султана, ему пока удавалось справляться с ним и скрывать столь недостойные чувства: больше всего Селим не любил трусов, хотя умеренно пугливое благоговение перед ним его подданных тешило его гордость и немало забавляло его, убеждая в неоспоримой твёрдости его власти. Украдкой покосившись на юношу, Сулейман мельком рассмотрел его опущенные в пол круглые глаза, большие и испуганные, как у выпавшего из гнезда совёнка, но внешне он будто оставался спокоен, лишь его одержимое стальным напряжением тело мелко подрагивало, особенно, когда по нему остро заточенной бритвой проводился пытливый взор повелителя. Удручающее безмолвие, накаляющее и без того заряженную атмосферу, уже порядком надоело измученному непредсказуемыми ожиданиями Сулейману, и он, превозмогая сжигающий его изнутри стыд, осмелился наконец поднять глаза на отца, который тут же вцепился в них своим испепеляющим взором, опутав холодными цепями расчётливой суровости, и безжалостно заточил в тёмные чертоги глубинной ярости, не давая вырваться на свободу. Слишком поздно осознав свою ошибку, шехзаде в замешательстве изучал терпеливым взглядом обжигающие глаза отца, похожие на кубики кристального льда, и еле уговорил себя остаться на месте, когда султан вдруг резко поднялся, угрожающе поигрывая широкими плечами, спрятанными под охотничьих кафтаном.       — Кем ты себя возомнил? — утробно, словно вырвавшийся из клетки оголодавший лев, прорычал Селим, и в его пугающе хладнокровно голосе зазвучали первые нотки тихой ярости, от которых Сулеймана невольно бросило в дрожь. — Почему мои воины должны бегать по лесу в поисках тебя, вместо того чтобы охотиться?! Такое поведение не достойно моего сына и единственного наследника Османской Империи! Так поступают только бесчестные бродяги, которые понятия не имеют о дисциплине и достоинстве!       — Не вините охрану, повелитель, — умоляюще обратился к нему Сулейман, придавая своему лицу самое прискорбное выражение, и виновато опустил голову, чуть съёжившись под его тяжёлым взглядом. — Это только моя вина. Простите меня.       — Эти бесполезные глупцы уже понесли заслуженное наказание, —холодно ответил сыну Селим, в упор посмотрев на него суженными глазами, и шехзаде почувствовал, как внутри у него что-то обречённо оборвалась, оставив после себя гнетущую пустоту. — Что до вас обоих, вы получите свою долю, не сомневайтесь. Я ещё помню недоразумение в дворцовом саду и могу сделать обоснованные выводы.       Пронизывающий насквозь взор повелителя внезапно переметнулся прямо на застывшего подле шехзаде Ибрагима, прижимая его к земле, и нашедший себе новую жертву султан сошёл с места, начиная неторопливо, выверяя каждый свой горделивый шаг, приближаться к юноше, который стоял еле живой от растущего страха, не зная, что ему делать. Не имея возможности как-то поддержать его, Сулейман провожал отца потаённо возмущённым взглядом, готовый при любом признаке несправедливости заступиться за друга, и невыразимое сочувствие к перепуганному молодому охотнику больно стискивало его отчаявшееся сердце, отчего ему всё труднее удавалось сохранять должное спокойствие. Он знал, что любое неверно сказанное слово способно усугубить ситуацию, поэтому сдерживал всё, что накапливалось внутри него, мысленно молясь, чтобы не вполне усвоившему дворцовый этикет Ибрагиму тоже хватило ума и рассудительности не давать волю эмоциям и просто проявить хотя бы показную смиренность. Однако, при одном взгляде на охваченного паническим смятением юношу становилось понятно, что он полностью осознавал свою вину и был готов ответить за совершённый проступок: несмотря на неподдельный ужас, который он испытывал перед султаном, он продолжал стоять прямо, стараясь соответствовать безукоризненно ровной стойке, подобающей воину, и по-прежнему не поднимал глаз на повелителя, даже когда тот оказался прямо перед ним, оставив между ними совсем ничтожное расстояние. Дыхание Сулеймана застопорилось, ведь именно за своего друга он переживал больше всего: отец обладал достаточной полнотой власти, чтобы принять решение о его изгнании из дворца, тем более, это была уже вторая провинность на счету незадачливого охотника, так что шехзаде ничуть не сомневался, что на этот раз наказания ему не миновать.       — Что касается тебя, я не удивлён, что ты с таким пренебрежением относишься к нашим порядкам, — с неприкрытым презрением в ледяном голосе бросил Селим, с демонстративным превосходством возвышаясь над оцепеневшим Ибрагимом, и низко склонился над ним, так что тот наверняка почувствовал на макушке его глубокое дыхание. — Полагаю, твоё происхождение объясняет, почему ты ведёшь себя как неуправляемый дикарь. Ну ничего, я ещё научу тебя дисциплине, я заставлю тебя подчиняться нашим правилам. Впрочем, если ты не справишься и оступишься ещё хоть раз, на жалость можешь не рассчитывать: вышвырну тебя прочь из дворца, и дальше делай что хочешь. Больше я не намерен возвращаться к этой теме. Я достаточно ясно выразился?       — Да, повелитель, — тихо, но довольно твёрдо вымолвил Ибрагим немного хриплым голосом, не смея взглянуть на склонившегося над ним султана. Сулейман незаметно выдохнул от обрушившегося на него облегчения, когда отец чуть кивнул в знак одобрения.       — А теперь извинись, — таким же ледяным тоном потребовал Селим, выпрямляясь, и вонзил в поникшего юношу бесцеремонный взгляд, пристально наблюдая за ним.       — Простите меня, повелитель, — безропотно подчинился Ибрагим, задерживаясь в приниженном поклоне, и ничуть не дрогнул под прожигающим его хищным взором султана, устремив в пол опустошённый взгляд. — Я понимаю, что поступил неподобающе, когда самовольно сбежал из лагеря, и мне очень жаль. Такого впредь не повторится, я обещаю.       — Славно, — небрежно процедил Селим, сдержанным жестом увенчанной крупными драгоценными кольцами руки позволив Ибрагиму выпрямиться, и затем стрельнул в сторону притихшего Сулеймана строгим взором, делая шаг назад. — Я отстраняю вас от охоты, вы немедленно вернётесь в лагерь. Если я узнаю, что вы ещё что-то натворили, вы очень пожалеете об этом. А теперь вон отсюда!       Поспешно поклонившись, друзья поторопились удалиться из господского шатра, и, вновь оказавшись на свежем воздухе, вдали от гнетущей атмосферы и чужой испепеляющей ярости, Сулейман с невиданным наслаждением сделал глубокий вдох, чувствуя, как стиснувшие его встревоженное сердце раскалённые оковы постепенно спадают, выпуская на свободу его изнывающее взаперти существо. Вышедший следом Ибрагим всё изучал землю у себя под ногами смешанным взглядом, будто не мог поверить, что всё худшее осталось позади и они с шехзаде ещё легко отделались за свои вольности. Как бы там ни было, Сулейман испытал неожиданный прилив немного тоскливого счастья, особенно приятно ему оказалось присутствие рядом неизменно верного друга, который в очередной раз доказал ему свою незабвенную преданность, хотя между ними до сих пор витали ранящие душу недомолвки — эхо прошедшей ссоры, надолго лишившей их возможности непринуждённо общаться. Случившееся открыло Сулейману глаза, заставило увидеть в простом юноше с пастбища незаменимую опору, и от его былого гнева уже давно не осталось ни следа: в его обращённом на Ибрагима мягком взгляде читалась слепая благодарность, но тот не мог её заметить, потому что предпочитал избегать зрительного контакта с наследником. Тогда шехзаде целенаправленно развернулся к нему и решился заговорить, прежде чем подавленный друг успел уйти, вознамерившись оставить его в одиночестве:       — Спасибо тебе, Ибрагим. — Чуть вздрогнув от неожиданности, юноша в замешательстве обернулся, взметнув на Сулеймана потерянный взор своих очаровательных ореховых глаз. — Ты спас мне жизнь, я у тебя в долгу. Проси у меня всё, что пожелаешь.       — Я всегда готов помочь Вам, шехзаде, — немного смущённо выдавил из себя Ибрагим, снова потупив взгляд, но наследник успел заметить, как в нём сверкнули боязливые искорки робкой умилительной радости. — Лишь об одном я осмелюсь просить Вас…       — О чём же, мой друг? — ласково проворковал Сулейман, шагая ближе к нему, и участливо заглянул в его печальное лицо, терпеливо наблюдая за ним. — Не бойся, говори. Я сделаю что угодно.       — Я прошу простить меня, — совсем глухо произнёс юноша, ниже опуская голову в пристыженном жесте, и Сулейман растерянно отклонился, никак не ожидая, что его просьба окажется такой простой, понятной и искренной. — Я совершаю слишком много ошибок… Я мешаю Вам, из-за меня Вы ссоритесь с отцом, но я не хотел этого, правда! Я просто… Я пытаюсь стать своим, но у меня ничего не выходит. Напрасно Вы возложили на меня свои надежды… Я ни на что не гожусь.       Едва последние отчаянные слова слетели с его губ, Сулейман не выдержал и внезапно мягко схватил юношу за плечо, заставив его растерянно ахнуть, после чего порывисто притянул его к себе, заключая в крепкие объятия. Оказалось, это были одни из самых приятных объятий в его жизни: удивительно податливое, немного хрупкое тело Ибрагима, ещё не вполне окрепшее под влиянием воинской подотовки и лишённое чёткого рельефа, аккуратно прильнуло к его сильному подтянутому стану, ни на миг не воспротивившись, и бережно соприкоснулось с ним, чуть трепещущее от взволнованного дыхания. Их рёбра мягко давили друг на друга, когда кто-нибудь из них делал новый вздох, самозабвенно бьющиеся напротив сердца эхом звучали в чужой груди, заставляя невольно прислушиваться к их мерной дорби. Сердце Ибрагима билось учащённо и возбуждённо, словно бы его оробевший хозяин пребывал во власти бесконтрольного смятения, но Сулейману до упоения нравилось чувствовать его ритмичные сокращения, ощущать растекающийся по тёплому телу друга живой жар, который согревал и лелеял его, будто спасительный огонь в одинокую зимнюю ночь. Обхватив руками чужие покатые плечи и постепенно спускаясь ладонями по ровной спине, шехзаде всё теснее прижимал к себе друга и никак не желал отпускать его, боясь, что это незабываемое умиротворение немедленно рассеется подобно жестокому миражу, стоит им только разорвать эту приятную близость. Немало изумлённый произошедшим, Ибрагим не спешил обнимать наследника в ответ, явно считая это чем-то непозволительным, но потом всё-таки осмелел, и через мгновение его тёплые ладони приютились на спине Сулеймана, так что от столь нежного и кроткого прикосновения у него встрепенулось сердце.       — Ты мой друг, Ибрагим, — тихо прошептал он на ухо юноше, опаляя дыханием участок его шеи, и спустя несколько секунд они всё-таки отстранились друг от друга, но шехзаде не убрал рук с его чуть сгорбленных плечей, продолжая ласково сжимать их. — Ты смел, предан и благороден, ты воин по крови. Может, пока ты этого не понимаешь, но когда-нибудь твои способности дадут о себе знать, и ты почувствуешь это. Ты мой спутник по жизни, моя опора, и никакие ссоры этого не изменят. Я уже давно простил тебя, и, надеюсь, ты тоже.       — Спасибо Вам, шехзаде, — с нескрываемым облегчением в смягчившемся голосе прошелестел Ибрагим, с откровенной доверчивой признательностью глядя в глаза молодому наследнику, и даже чуть улыбнулся, окончательно расслабив напряжённые плечи. — Ваши слова воодушевили меня.       — Я очень рад, — благосклонно кивнул Сулейман, нехотя убирая ладони, и призывно качнул юноше головой, многозначительно подмигнув ему. — А теперь идём, мой друг. Нас ждёт ещё одно совместное путешествие.