Глава двадцать четвёртая, в которой приходится идти на риск
11 июня 2024 г., 15:50
Без духовности нет будущего. Хюррем Султан «Великолепный век»
Сладковатый аромат соблазнительного запретного пойла пропитал собой весь удушливый воздух, тяжёлый и давящий, против воли опьяняя и лишая необходимого самообладания даже тех, кто мужественно пытался сопротивляться опасному искушению, но в конце концов шёл на поводу собственных потаённых пошлых желаний и бесстыдно сбрасывал с себя оковы, разрушая все прежние представления о себе. Повсюду плутал этот головокружительный запах, омерзительный и отталкивающий, невыносимый для первого восприятия невинным существом, совершенно, казалось бы, случайно очутившимся в его развратной обители, и при каждом новом вынужденном вдохе странное неприятное покалывание распространялось по всему телу, а глаза исподволь зажмуривались, не в силах терпеть охватившую их острую резь. К горьковатому благовонию спиртного порой примешивалась столь же тошнотворная вонь выкуренного табака, собираясь под низким потолком клубами серого ядовитого дыма, и тогда становилось совсем тяжело дышать, хотелось ощутить хоть малейшее дуновение живого свежего воздуха, но ни доли желанного морского бриза не проникало внутрь этого замкнутого помещения. Хотя входная дверь постоянно распахивалась и захлопывалась, оглашая и без того шумную таверну пугающе громким треском, ничтожные подвижные струи, успевающие прошмыгнуть сквозь образовавшуюся щель, слишком быстро истлевали и умирали под нещадным давлением скопившихся вокруг противных запахов, ничуть не спасая от уничтожающего воздействия на подневольный разум всеобщего дикого безумия. Неприлично звонкие голоса, то хриплые и скрипучие, опалённые горячим дымом, то жестокие и притворно ласковые, наперебой раздавались со всех сторон, ни на миг не замолкая, кое-где подобно грому вспыхивал пронзительный бесцеремонный смех, вгоняющий в праведный ужас или же вызывающий решительное отторжение таившейся в нём беспощадностью. Смежившихся друг с другом развязных разговоров было так много, что не представлялось возможным в этой безобразной куче распознать хоть что-то стоящее, вдобавок от переизбытка искусственно созданного шума набухшая голова раскалывалась, а в ушах начинало звенеть, так что лишь крепло желание немедленно покинуть это ужасное место и никогда впредь туда не возвращаться. Ничтожные неумелые музыканты, старавшиеся не поддаваться заразительному сумасшествию, всё ещё пытались играть какую-то подвижную музыку, но довольно часто их дёрганое бренчание прерывалось: кому-то удавалось спровоцировать одного из них на хорошую безжалостную драку, и увлечённый новым занятием музыкант надолго забывал о своей настоящей работе. Тем не менее посетители явно не испытывали недостатка в веселье: стоило в одном углу завязаться шутливой потасовке, и мгновенно в неё вмешивались все кому не лень, получая, видимо, какое-то особенное и только им понятное удовольствие от того, что в пылу развивающейся борьбы кто-то ненароком выбивал им пару зубов. Летали, разрушались столы и стулья, тщедушные стены опасно содрогались от стоящего в помещении грохота и злобных криков, чуть ли не напоминающих звериное рычание, но никто и не думал прекращать столь забавное зрелище, все, кого не коснулась эта бесправная драка, от души хохотали, откровенно насмехаясь над разгневанными спорщиками. Через некоторое время любая ссора так или иначе заканчивалась, и снова кабак оглашался нескончаемым смехом, громкими разговорами да звоном щедро наполненных до краёв стаканов, из которых выплёскивалось обжигающее мерзкое пойло. При одном лишь взгляде на царящий в этом извращённом месте произвол нежная душой персона испугалась бы увиденного и услышанного и поспешила бы удалиться от греха подальше, но переступившая кривой высокий порог Михримах жёстко подавила в себе подобные трусливые мысли, твёрдо вознамерившись исполнить задуманное несмотря ни на что. Не привыкшая к режущему слух развратному шуму и обилию сводящих с ума пошлых запахов, она еле заставила себя не застывать посреди таверны, словно статуя, от переизбытка изумления и отвращения и с самым невозмутимым видом пройти в глубь, где царила полная неразбериха и многократно повышался риск попасть под руку какому-то особенно невменяемому моряку. Надвинув на голову капюшон чёрного плаща и уставившись себе под ноги рассеянным от тревоги взглядом, молодая госпожа неторопливо, крайне осторожно продвигалась дальше по таверне, предательски вздрагивая от любого неверного шума или слишком громкого смеха, и мысленно молилась Аллаху, чтобы никто и не подумал обращать внимание на какую-то неприметную девушку, незаметно проникшую в обитель пьяных пиратов. Внезапно рядом с ней вспыхнула небольшая потасовка, из-за которой вдребезги разломался чахлый деревянный стул и попадали со стола на пол омытые напитками стаканы, и едва живая от безрассудного страха Михримах порывисто дёрнулась в сторону, пока разлетевшееся под ногами стекло не поранило её, и стремительно шарахнулась в тень, в наиболее тёмный угол, куда не проникал бьющий из насквозь выбитых оконных рам дневной свет. Спёртое дыхание так и рвалось наружу из стиснутой безумным ужасом груди, встревоженное сердце оглушительно колотилось где-то в горле, препятствуя проникновению в лёгкие и без того редкого и такого ценного воздуха, и еле стоящая на подкашивающихся от неожиданной слабости ногах Михримах в изнеможении прильнула взмокшей спиной к старой потрёпанной стене, запрокинув голову и пытаясь отдышаться. Где-то в глубине души она неимоверно жалела, что не послушала Ирмака и решила всё-таки проследить за пиратами Стервятника, однако настойчивая, затмевающая все прочие мысль о том, что отцу и Ибрагиму наверняка требуется помощь, и яркие, бросающие в озноб воспоминания о недавно увиденном сне не позволяли ей свернуть с выбранного пути и отказаться от единственной возможности сделать что-то полезное. Пусть её всё свирепее одолевал бесконтрольный страх, госпожа постаралась немного успокоиться и наконец боязливо, точно преследуемая неуловимым охотником молодая лань, выбралась из своего временного укрытия, когда убедилась, что никто до сих пор не заметил её и не собирается создавать ей лишние проблемы. В центре таверны скопилось особенно много людей, слишком увлечённых своими греховными развлечениями, поэтому Михримах благоразумно решила держаться ближе к стене и снова пустилась в путь, ловко лавируя между чужими крепкими плечами и избегая с кем-то сталкиваться, что получалось у неё довольно успешно благодаря аккуратному стройному телосложению и невысокому росту. Затаив дыхание она беспрестанно оглядывала переполненный кабак в надежде наткнуться глазами на прибывших в Стамбул пиратов, но в разношёрстной толпе, где все постоянно куда-то перемещались и собирались небольшими группами, чтобы поговорить, это сделать оказалось практически невозможно: как бы госпожа ни изучала одержимым взглядом столпотворение моряков, на время даже позабыв о страхе быть обнаруженной, знакомые элементы одежды и смутно маячившие в памяти лица никак ей не попадались, словно их таинственные обладатели провалились сквозь землю. Дело обретало не самый благоприятный поворот, но Михримах строго запретила себе поддаваться отчаянию и заставила себя продолжить поиски, вопреки тому что в голове у неё уже всё помутилось от проникшего в лёгкие тошнотворного запаха спиртного, а перед глазами колыхался призрачный туман, навеянный витающим вокруг табачным дымом. Опасно покачиваясь, она вскоре снова остановилась, на этот раз у расположенного в отдалении от пьяной толпы пустого столика, и затем, удостоверившись, что он действительно никем не занят и никого не интересует, рискнула опуститься на шаткий стул, который предательски скрипнул под её весом, — уж слишком сильно девушка вымоталась и измучилась постоянно бояться за собственную жизнь. Устроив локти на столе и опустив на собранные пальцы отяжелевшую от мерзкого дурмана голову, Михримах вдруг почувствовала мощный прилив неподдельной обречённости, так что в глазах у неё защипало от подкативших в горлу беспомощных слёз. Невыразимое равнодушие застилало ей разум, будто непреодолимый мираж, и она не хотела больше с ним бороться: щемящая тоска, безутешная тревога и закоренелый страх мешали ей рассуждать здраво и без труда подчиняли себе её пошатнувшуюся уверенность, постепенно уничтожая её. Несмолкаемый шум множества грубых голосов перестал как-либо заботить и беспокоить её, да и мысль о том, что в любой момент её могли заметить и разоблачить, впредь не чудилась ей такой уж пугающей... — Госпоже уже надоело ждать, — внезапно донёсся откуда-то сзади, поразительно близко, чей-то басовитый голос, окрашенный явным раздражением, и вынудил павшую духом Михримах встрепенуться и навострить слух. Знакомое слово, которое она не раз слышала в родном дворце, мгновенно завладело всем её вниманием, так что она подняла голову и осторожно скосила глаза в сторону, опасаясь оборачиваться. — Что я ей скажу? Что каким-то салагам, которых всего-то три калеки, удалось обвести вокруг пальца целую команду бывалых морских волков? Да она с меня шкуру живьём сдерёт! — Передай Ясемин хатун, что ждать осталось недолго, — приглушённо ответил другой голос, более покладистый и плавный, но испорченный той же бездушной холодностью и лишённый каких-либо эмоций. Услышав его, Михримах неприязненно вздрогнула и даже напрягла сокрытые плащом плечи, удерживая себя на месте. — Стервятник взял одного из них в заложники, так что теперь у них нет выбора. «Вот оно! — с трудом веря собственной удаче, взбодрилась Михримах, зацепившись за заветное имя, и тут же поспешно притупила свою радость, чтобы не дать волю чувствам. — Это люди Стервятника! Интересно, о каком ещё заложнике они говорят?» Превозмогая растущее внутри неё волнение и силясь утихомирить сумасшедшую пляску собственного возбуждённого сердца, госпожа очень медленно, продумывая каждое своё движение, обернулась себе за плечо и чуть не вздохнула в голос от изумления, когда в самом деле увидела за соседним столиком, стоящим за её спиной, тех самых отталкивающей внешности пиратов, что недавно с таким по-хозяйски надменным видом высаживались на берег Стамбула, точно возомнили себя властителями этой земли. Правда, среди них затесался посторонний человек, которого изначально с ними не было, и внимательно изучающая моряков из-под надвинутого на голову капюшона Михримах смекнула, что он, должно быть, и есть тот посыльный некой Ясемин хатун, ожидавшей каких-то новостей от своих подчинённых. Всё оказалось куда более запутанным, чем думала девушка изначально, и потому ей ужасно не терпелось разузнать как можно больше занимательных подробностей из этого разговора. — В заложники, вот как? — с наигранным интересом прохрипел первый голос, принадлежавший тому самому чужому человеку, одетому по-городскому, как обыкновенный житель Стамбула, и Михримах пришлось признать, что он замаскировался на славу: такого точно ни в чём нельзя заподозрить. — И кого же? — Да пёс его разберёт! — небрежно отмахнулся беседующий с ним пират, резко взмахнув своей крупной грязной рукой, и взялся за стакан, поднеся его к заросшим густыми усами губам и сделав щедрый глоток. — Вроде как какую-то важную персону, но я, если честно, нисколько не верю тому, что он наплёл нашему капитану! Главное, что он принадлежит к экипажу этих неудачников, значит, они пойдут на любые условия, чтобы вызволить его. — Смотрите, не упустите, — всё тем же недовольным тоном фыркнул человек, не скрывая прозвучавшей в этих словах язвительной насмешки. — Госпожа и так в ярости, что вы так долго с ними возитесь. — Да куда он денется! — пренебрежительно усмехнулся пират, отпивая из стакана, и в грубой манере провёл тыльной стороной ладони по губам, вытирая осевшую на усах влагу. — Мы только заскочим на одну ночку в Исераван, запасы надо пополнить. Да и тоскливо без женских ласок, сам понимаешь. — Делайте, что хотите, — с деланным равнодушием бросил его собеседник и отвернулся, демонстрируя показное отторжение от развратных утех пиратов. — Только не сильно увлекайтесь, а то ещё напрочь обо всём забудете. Решив, что услышала достаточно, Михримах непринуждённо, словно бы невзначай, встала с места, стараясь больше не смотреть в сторону пиратов, и неторопливо направилась куда-то прочь от них, хотя всё внутри неё так и кричало о том, чтобы она бросилась бежать и поскорее выбралась из этого гадкого места. На самом деле, она понятия не имела, в какой стороне находился заветный выход, настолько пространство перед ней исказилось после того, что она услышала, поэтому ещё несколько драгоценных и растраченных впустую мгновений она просто бесцельно плутала по таверне, тщетно восстанавливая чёткость зрения и адекватное восприятие происходящего. В лице неизвестного заложника, взятого в плен разбойниками Стервятника, Михримах, к собственному необъятному ужасу, подозревала отца, ведь именно о нём поведало ей её недавнее видение, в котором Сулейман, закованный в цепи, молча взывал к помощи. От осознания того, что бесценная жизнь повелителя висела на волоске, сердце госпожи болезненно сжималось, и хуже всего для неё было то, что она, пребывая в безопасном Стамбуле, вдали от всех этих неведомых опасностей, ничем не могла помочь отцу, Ибрагиму и их таинственным друзьям, которые, судя по всему, имели какие-то счёты с пиратами и их госпожой, Ясемин хатун. Вот уже впереди завиднелась желанная дверь, и Михримах, не испытывая ни малейшей необходимости хотя бы на миг задерживаться во внушающей ей страх таверне, поспешила к выходу, а на ходу она, продолжая прокручивать в сосредоточенных мыслях подслушанный разговор, припомнила ещё одну вещь, насторожившую её, — некий Исераван. О подобном месте, будь то город или ещё что, Михримах ни разу в своей жизни не слышала, но внутреннее чутьё, которому она привыкла доверять, настойчиво подсказывало ей, что это неимоверно важная подробность, способная многое предопределить. Поэтому, уже покидая таверну «Морской волк», госпожа вдруг поняла, что вовсе не так бесполезна, как полагала: существовало одно дело, которое она могла и должна была немедленно совершить.***
Раздался заветный короткий щелчок, мимолётно вспыхнувший и тут же затихший в пустынном пространстве, и тяжёлый железный замок без труда поддался одному ловкому обороту ключа, мгновенно открывшись. Подобная лишённая какого-либо подвоха удача показалась подозрительной настороженно внимающему всем окрестным звукам Сулейману, допускающему в самых своих потаённых мыслях, что в последний, самый решающий момент всё обязательно пойдёт не так и его безупречный, но весьма рискованный план с треском провалится. Вокруг, однако, по-прежнему невидимым призраком блуждала одинокая тишина, ни единого шума не донеслось из глубины тёмного трюма, и окончательно убедившийся в собственной сомнительной безопасности Сулейман затаив дыхание тихо отворил стальную дверь решётки, которая, как нарочно, пронзительно скрипнула, заставив пленника обречённо поморщиться. Он пребывал в нерушимой уверенности, что его точно кто-то охраняет, и, если это действительно было так, то стоявший около трюма пират мог при большом желании распознать подозрительную возню в обители заложника и зайти внутрь в любую секунду, чтобы проверить, всё ли в порядке. Султану даже думать не хотелось, что с ним сделают эти безжалостные грубые головорезы, если поймают его за попыткой побега, но и отказываться от этой опасной затеи он не собирался: такой шанс выпал ему неспроста, значит, он должен со всей осознанностью воспользоваться им, даже если впереди его ждала неудача. Стащить нужные ключи у Зехира оказалось проще простого, на основании чего Сулейман пришёл к выводу, что морские разбойники, несмотря на всё своё внушающее страх поведение, отнюдь не отличались выдающимся умом, так что теперь, выбравшись из камеры, султан испытал немалое облегчение, будто осуществил уже половину задуманного. Разумеется, ему ещё многое предстояло сделать: он намеревался выскользнуть из трюма на верхнюю палубу, оставшись незамеченным, и затем спустить на воду одну из шлюпок, чтобы на ней беспрепятственно уплыть как можно дальше от вражеского судна, а потом попытаться отыскать среди необъятных морских просторов корабль Киная. О последнем Сулейман размышлял меньше всего, поскольку собственный план спасения чудился ему каким-то запредельно сложным, но всё-таки он решил рискнуть и, дождавшись наступления ночи, воспользовался украденными ключами. За прошедшую половину столь тяжёлого и богатого на события дня он успел извести себя множеством тревожных мыслей: его преследовало неприятно уязвимое ощущение, что Зехир каким-то образом давно узнал о намерениях своего пленника, но нарочно не препятствовал ему, чтобы насладиться его безуспешными попытками бегства; он допускал возможность того, что капитан пиратов вот-вот заметит пропажу ключа и вернётся в трюм, требуя от невольника добровольно признаться в содеянном. Однако ничего похожего так и не произошло, поэтому Сулейман с окрепшей решительностью приступил к осуществлению замысла, беспрестанно моля Аллаха о том, чтобы он уберёг его от беспощадной ярости разбойников и позволил ему остаться незримым для них. Продолжая напряжённо вслушиваться в звенящую тишину погружённого в жидкий полумрак трюма, султан стремительно и бесшумно, как настоящий опытный воин, прокрался к выходу и взлетел вверх по маленькой лестнице, ведущей к люку на следующую палубу. Здесь он задержался, напоминая себе о необходимости быть осторожным и крайне внимательным, и довольно долго сидел, съёжившись, под решётчатой дверцей, ловя навострённым слухом малейшие происходящие над ним движения, что могли бы указать на присутствие в коридоре нежелательных свидетелей. Лишь пару раз наверху раздались развязные звуки чужих размашистых шагов, грузных и целеустремлённых, чьи-то грязные потрёпанные сапоги простучали каблуками по решётке люка прямо перед глазами Сулеймана, но после того как всё снова затихло, султан не торопился вылезать наружу и терпеливо ждал подходящего момента, прекрасно осознавая цену малейшей ошибки. Наконец внутреннее чутьё подсказало ему, что пора действовать, и он, не обращая внимание на сдавившее его грудь трепетное волнение и неуёмное сердцебиение, от которого, казалось, пульсировали рёбра, очень медленно и аккуратно, стараясь больше не издавать предательских скрипов, приоткрыл люк, а затем ловко выбрался на палубу, сразу же захлопнув увесистую дверцу. Времени перевести дух у него не осталось: как назло, издалека снова послышался звук посторонних шагов, которые направлялись прямо к нему по коридору, и быстро смекнувший Сулейман поспешно бросился к стене и юркнул за выстроенные вдоль неё широкие бочки, забившись в самый угол, но не настолько, чтобы лишить себя возможности наблюдать. Действительно, вскоре из тени вынырнул массивный силуэт какого-то пирата, чьего лица султан не сумел разглядеть, стремительной поступью пересёк коридор, даже не покосившись на заветный люк, и так же незаметно исчез в другом проёме, оставив после себя лишь встревоженные струи неподвижного воздуха, слегка коснувшиеся носа Сулеймана, да угасающее эхо удаляющихся прочь шагов. Только тогда, когда шум окончательно затих и ничто больше не предвещало непредсказуемых встреч, султан осмелился покинуть временное укрытие и пробрался к одному из проёмов, низко пригибаясь к полу и держась как можно ближе к стене, где скапливалась надёжная тень и куда не достигали бледные мигающие лучи, отбрасываемые сверху зажжёнными под потолком лампадами. Коротко осмотревшись и убедившись в отсутствии препятствий, Сулейман свернул за угол, очутившись в другом коридоре, более узком и сумрачном, после чего стремительно, но не забывая об осторожности, углубился в него в поисках хоть какого-то выхода, откуда он сумел бы попасть на верхнюю палубу, прямо к шлюпкам. Зловещий янтарно-ржавый свет тусклых фонарей пугливо дребезжал на деревянном полу, рассыпая под ногами редкие желтоватые блики, рассеянные края бесформенных теней взволнованно трепетали вокруг, старые прогнившие доски угрожающе прогибались под взвешенными, легко поставленными шагами и раздражённо поскрипывали, отчего приходилось идти ещё осторожнее и вдумчивее. Всю дорогу, длившуюся будто бы больше, чем сама вечность, Сулейман неотрывно смотрел себе под ноги и лишь изредка поднимал сосредоточенно прищуренные глаза, чтобы проверить чистоту горизонта, при этом не забывая неустанно прислушиваться к окружающим его звукам. Беспристрастная тишина уже начинала напрягать султана, когда он без каких-либо затруднений добрался до очередной развилки коридоров, снова задержавшись на перепутье, как вдруг где-то почти рядом с ним раздался неожиданно громкий, застигнувший его врасплох грубый голос: он разъярённо кричал, без всякого стеснения бросаясь самыми смелыми бранными словами, и явно пытался кого-то запугать. В его немного развязной интонации Сулейман в отвращением уловил нотки пьяного угара, от всего, что он невольно слушал, ему становилось не по себе: и без того сдержанное дыхание застопорилось в груди, возбуждённое сердце с новой силой пустилось в сумасшедший галоп, так что перед глазами заплясали разноцветные пятна, и неожиданно вспыхнувшая внутри него паника подстегнула пленника как можно скорее нырнуть за угол нового поворота, за которым коридор уводил в совершенно противоположную сторону от подозрительных криков. Стоило Сулейману метнуться в спасительную тень, как внезапно сбоку от него на расстоянии нескольких шагов в деревянную стену впечатались двое, очевидно, одержимые какой-то ожесточённой борьбой и потому не замечавшие ничего вокруг, в том числе, притаившегося совсем рядом сбежавшего заложника. Опасаясь лишний раз пошевелиться, Сулейман вонзил пристальный взгляд в странных обывателей безлюдного коридора, почти сокрытых от него густым полумраком, и постепенно ему удалось различить схлестнувшиеся между собой силуэты двух людей: один из них неистово прижимал другого к стене, не давая ему отстраниться, но явно уступающий ему по силе противник, показавшийся султану удивительно маленьким и щуплым для пирата, продолжал свирепо сопротивляться, яростно дёргаясь. Раздался пронзительный тонкий крик, преисполненный отчаяния и неподдельного страха, и, что окончательно поразило Сулеймана, принадлежал он женщине. — Нет, не надо, ну пожалуйста!.. — врезался в уши султана перепуганный прерывистый вопль, и в невероятно приятном, мелодичном и мягком голоске ему почудились истерические слёзы, так что у него защемило сердце. — Отпустите! Я сделаю всё, что хотите, только не трогайте меня! — Уже слишком поздно, дорогая, — с притворной лаской пророкотал в ответ надтреснутый голос наседающего на свою жертву пирата. — Ты была непослушной девочкой, за это тебе придётся ответить. Если ты и сейчас разочаруешь меня, я перережу тебе горло. Чувствуя, что не может сдвинуться с места, Сулейман с яростной одержимостью в глазах наблюдал за развернувшейся перед ним потасовкой, и мучительные раздумья одолевали его, пока наглый разбойник продолжал бесцеремонно издеваться над ослабевшей девушкой, всё больше изматывая свою жертву неравной борьбой. Его грубые руки, покрытые слоем засохшей грязи, по-хозяйски оглаживали извивающееся под ним исхудавшее тело сквозь рваную ткань потрёпанной одежды, пытаясь добраться до подола изодранного в лохмотья платья, сильные пальцы безжалостно вцепливались в спутанные волосы невольницы, рывками запрокидывали ей голову, а сам разбойник, низко склоняясь над ней, ожесточённо обследовал губами её длинную тонкую шею, из-за чего девушка только громче кричала. Тщетно пытаясь противостоять сильному мужчине, она безостановочно извивалась под ним всем своим тщедушным телом, ни на миг не прекращая борьбу, но силы её близились к концу, и она обречённо обмякла, когда пират до боли стиснул ей бедро, комкая в пальцах ткань грязного платья. Сбросив с себя предательское оцепенение, Сулейман, больше не давая себе времени выбирать и раздумывать, сорвался с места, в один миг оказавшись рядом с разбойником, вцепился в его широкие плечи и грубо оттащил его от зажатой в стену девушки, испустившей очередной испуганный вопль. Пока пират не опомнился, разгневанный султан со всего размаху обрушил на него мощный удар кулаком в челюсть, от которого обескураженный моряк покачнулся и опрокинулся на пол, хрипло застонав от резкой боли. Однако он явно не собирался так просто сдаваться: не успел Сулейман обернуться к девушке, которую даже не сумел подробно рассмотреть, чтобы осведомиться о её самочувствии, как поверженный неумело, но всё же весьма бодро вскочил на ноги и вонзил в нового противника горящие дикой злобой глаза, почти полностью лишённые здравого выражения. — Ах ты крыса, — разгорячённо выдохнул он, потирая ушибленную челюсть, и внезапно остервенело накинулся на султана, вцепившись пальцами в его плечи. — Я тебя убью! Неведомая сила грубо прижала Сулеймана к стене, так что в спине у него что-то болезненно хрустнуло, а из лёгких разом вышибло весь воздух, горячее зловонное дыхание, в самом деле приправленное запахом спиртного, опалило ему лицо, отчего он презрительно поморщился, рядом раздался полный беспомощного ужаса крик девушки, странным образом вернувший его к реальности и напомнивший цель, ради которой он вмешался в эту борьбу. Собрав всю свою выдержку, Сулейман яростно воспротивился чужому давлению, пытаясь отстранить от себя навалившегося на него всем своим мощным телом пирата, и в последний момент успел увернуться от направленного ему в голову удара: смертоносный кулак разбойника вонзился к стену, оставив на ней глубокую трещину, во все стороны полетели щепки. Воспользовавшись случаем, Сулейман выскользнул из хватки врага и, пригнувшись к полу, стремительно налетел на него, оттолкнув его прочь ударом плеча в широкую грудь. Ликование султана, однако, продлилось совсем недолго: поймав равновесие, в конец разозлённый пират со свирепым рычанием набросился на противника, и на этот раз выпад его оказался столь сокрушительным, что опрокинул Сулеймана на пол, заставив его приглушённо застонать от сильного удара рёбрами о твёрдую поверхность. В глазах на несколько мгновений потемнело, в ушах раздался пронзительный звон, так что он слышал только собственное загнанное дыхание, вырывающееся из груди в бешеном темпе, и учащённое биение выпрыгивающего сердца, чувствовал ослепляющую боль во всём измотанном теле и с нарастающей паникой понимал, что неумолимо слабеет. Он продолжал кое-как сопротивляться, когда торжествующий пират склонился над ним и принялся беспощадно осыпать его жестокими ударами по всему телу, куда только мог дотянуться, но всё новые и новые вспышки мучительной боли постепенно лишали его последних сил. Уже смутно он ощущал вибрацию холодного пола под собой — это доски содрогались от несущегося к ним по коридору множества шагов, и по этому звуку Сулейман догадался, что к разбойнику подоспело подкрепление пиратов, привлечённых криками и шумом драки. Тогда он и понял, что всё кончено: сломленное побоями тело больше не слушалось его, глаза сами собой закрывались, мышцы словно превращались в обжигающий лёд, поэтому он прекратил бороться и просто позволил бесчисленному количеству чужих рук и ног избивать его, пока вместо дыхания он не начал испускать надсадные хрипы. Вот долгожданная тьма плавно накрыла его с головой своим чёрным бархатным крылом, и всё исчезло.***
Воспоминание, в котором Ибрагим проявляет смелость.
Лето 1512 года, окрестности Манисы. Разодетые в одинаково пёстрые зелёные наряды деревья стремительно мелькали с обеих сторон от неприметной, усыпанной опавшими сухими листьями тропинки, густые кроны сменялись редкой листвой и лысыми верхушками, почти лишёнными своей короны, и оттого по мягкой засушливой земле растелилось бескрайнее полотно пятнистых теней, что покорно дрожали всякий раз, как с деревьями заигрывал неугомонный ветер. Взбирающееся на пик безоблачного горизонта солнце то пряталось за живой стеной древесных ветвей, украдкой выглядывая сквозь случайные прорехи в хитросплетении листьев, то смело сияло на пустынном небе, ничем не скрытое, щедро одаривая студёную почву летним теплом. Живность в лесу окончательно пробудилась, готовая начать новый день, полный хлопот и опасностей, но, к счастью для наиболее уязвимых обитателей леса, одного потенциального охотника ничуть не интересовало соблазнительное копошение в кустах невидимой добычи, далёкие переклички поющих где-то в роще птиц и раздававшиеся со всех сторон звуки самых разных животных, от тоненького писка суетливых мышек-полёвок до хитрого поскуливания притаившихся в надёжном укрытии лисиц. Быстроногая кобыла неутомимо несла своего ездока по залитой дневным согревающим сиянием чаще, ни на миг не сбавляя набранного темпа, её серебристая грива развевалась на бьющем в лицо ветру, тяжёлое дыхание горячо вырывалось из раздутых ноздрей, напряжённые мышцы на серых боках упруго сокращались, когда она делала новый толчок, смело бросаясь вперёд. Низко склонившись к вытянутой шее Венеции, Ибрагим пристально смотрел только прямо, ни на что не отвлекаясь, щурясь от хлеставших его по лицу свежих струй встречного воздуха и надоедливого солнечного блика, который слепил ему один глаз, проскальзывая через бреши в густых древесных кронах. Словно поспевая за летящей по лесу лошадью, его сердце в упоении билось, разгоняя по собранному телу разгорячённую кровь, однако истинной причиной столь неуёмного волнения служила отнюдь не эта сумасшедшая гонка: почему-то в груди у Ибрагима прочно поселился обескураживающий страх, и его непреодолимое влияние только росло, по мере того как юноша продолжал поиски шехзаде, прочёсывая тернистые лесные дебри. На самом деле, он даже толком не знал, что случилось с Сулейманом, где он теперь и всё ли с ним хорошо, однако неприятные внутренние подозрения всё настойчивее подстёгивали его мчаться со всех ног, на пределе сил, лишь бы успеть отыскать друга до того, как с ним произойдёт что-нибудь ужасное. Поэтому Ибрагим, точно одержимый, хлестал выдыхающуюся Венецию поводьями по мускулистой шее, взволнованно пришпоривал её, как только чувствовал, что кобыла начинает уставать, и нашёптывал ей на ушко ободряющие фразы, пытаясь убедить её в необходимости бежать ещё быстрее. И молодая лошадь, будто подпитываясь тревогой хозяина, порывисто набирала темп, захлёбываясь загнанным дыханием, но ноги у неё уже путались от измождения: неудачно оступившись на небольшом склоне, она завалилась в сторону, так что Ибрагим едва не вылетел из седла, но успел вовремя взять Венецию под контроль и помог ей выровнять галоп. Пронзительный клекот прорезал накалённый утренним зноем воздух, падая откуда-то с неба, и в следующий миг прямо к Ибрагиму спикировал взявшийся словно из ниоткуда бурый сокол, бесшумно рассекая пространство своим целеустремлённым полётом. Завидев Быстрые Крылья, Ибрагим одним движением натянул повод уздечки, побуждая возбуждённую Венецию замедлиться, и затем вытянул руку, дожидаясь, когда птица устроится у него на предплечье. Боль, причинённая острыми загнутыми когтями, что вонзились в кожу сквозь слой дорожной одежды, не имела никакого значения, юноша не удостоил её вниманием и смерил усевшегося ему на руку сокола вожделенным взглядом, внутренне страшась заметить в его поведении признаки неудачи. Коротко почистив встопорщенные перья, Быстрые Крылья повернул к охотнику свою аккуратную головку, уставился на него огненными жёлтыми глазами и наконец испустил призывный крик, в нетерпении расправляя широкие крылья, точно собираясь снова взлететь. — Ты нашёл его! — с трудом веря своему везению, с облегчением выдохнул Ибрагим, безошибочно разгадав посыл птичьего зова, и поспешно выпустил сокола в небо, позволив ему сорваться с руки и взмыть в голубую высь. — Тогда веди меня! Снова подгоняя чуть отдохнувшую Венецию, он стремглав понёсся по лесу, неотрывно следя за стремительным полётом плавно парящего над деревьями сокола, и Быстрые Крылья, будто желая убедиться, что его хозяин не отстал, иногда делал головокружительные петли, возвращаясь обратно, и некоторое время мелькал среди ветвей деревьев, теряясь в изумрудном мареве тенистой листвы. Преисполненный воодушевляющей надежды Ибрагим не упускал птицу из виду, несмотря на то что сияющее над головой солнце порой ослепляло его, он был готов пересечь хоть весь необъятный лес в поисках Сулеймана, умчаться ещё дальше по постепенно исчезающей под лошадиными копытами тропе, стать одним целым с вольным ветром, раствориться в его свободных потоках... Только Венеция набрала скорость, подгоняемая короткими криками юноши, как внезапно вылетела на открытое пространство, миновав густой подлесок, и резко остановилась у самого края крутого склона, от испуга поднявшись на дыбы и испустив бешеное ржание. Растерявшийся от неожиданности Ибрагим едва успел среагировать: в последний момент он вцепился двумя руками в повод, изо всех сил натянув его на себя, и тем самым спас себя от болезненно падения. Вздёрнув поднятыми кверху копытами, Венеция опустилась на землю, раздражённо пофыркивая, и молодой охотник, пытаясь оправиться от только что пережитого страха, боязливо устремил суетливый взгляд вниз, туда, где раскинулся широкий привольный луг, окружённый редколесьем, с высокой гибкой травой, причудливо трепещущей под гуляющим на просторе ветром. От подобного прелестного зрелища у Ибрагима могло бы перехватить дух, однако взгляд его тут же зацепился за произошедшее внизу движение: из чащи, стремительно мчась куда-то, вылетел поджарый гнедой конь, явно кем-то осёдланный, а вслед за ним, держась на довольно близком расстоянии, показалась целая небольшая стая диких животных, которых юноша сперва принял за собак. Но, тщательно приглядевшись, он в приступе неконтролируемого страха распознал в разъярённых хищниках волков, уверенной рысцой они преследовали одинокого всадника, всё стремительнее настигая его, их свирепое рычание, перебиваемое отрывистым лаем, доносилось издалека до Ибрагима, заставляя его сердце испуганно замирать в груди. Быстрые Крылья беспрестанно кружил высоко в небе прямо над волками и их добычей, превратившись в маленькую чёрную точку, так что Ибрагим больше не сомневался, что убегающий от разъярённых хищников всадник был не кто иной, как Сулейман, и ему явно требовалась помощь. От леденящего кровь ужаса у юноши на миг онемело всё тело, из-за чего он не мог сдвинуться с места и даже пустить в галоп оцепеневшую под ним Венецию, голова у него закружилась, горло сдавили цепкие когти возрастающей паники, мешая ему сделать полноценный вздох. Он плохо осознавал план своих действий, чувствовал, что ему просто не хватает времени, чтобы всё обдумать, драгоценные секунды стремительно таяли, неумолимо приближая бесславный конец для загнанного волками охотника, силы которого постепенно убывали. Наконец какое-то безжалостное озарение яркой вспышкой ударило в мыслях Ибрагима, возвращая ему способность рассуждать здраво, и он мгновенно сорвался с места, подстёгивая впавшую в беспомощное замешательство Венецию, и бросился прямо вниз с холма, с той стороны, где склон был более пологим и убегал в редкий подлесок. Благодаря тому, что подгоняемая животным страхом кобыла сразу набрала нужную скорость, Ибрагим вскоре сравнялся с мчавшимся сбоку от него на довольно приличном расстоянии Сулейманом и бегущими за ним волками, но при этом оставался на возвышении, что позволяло ему обогнать охотников и их жертву. Вырвавшись вперёд, он в считанные мгновения преодолел последние мили до выступающей над лугом скалы, которую заприметил ещё до этого и выбрал своей целью, затем, не думая замедляться, отправил Венецию в длинный прыжок: ничего не видевшая от застилающей ей глаза паники лошадь безропотно оторвалась от земли, не сумев даже оценить всю опасность такого трюка, и Ибрагиму на миг показалось, будто они зависли в воздухе, так что он даже перестал дышать, ощутив под собой завораживающую невесомость. Вот твёрдые копыта ударились о камень поросшей мхом невысокой скалы, испуганно заржавшая Венеция подалась вперёд, едва не теряя равновесие на подогнувшихся ногах, и Ибрагим снова чуть не выпал из седла, на этот раз избежав падения благодаря тому, что обхватил обеими руками шею кобылы, когда опасно завалился в сторону. На этот раз ему повезло меньше: застрявшая в стремени нога подвернулась под весом его собственного тела, её пронзила резкая боль, вынудившая юношу тихо застонать, но всё-таки он поспешно вернулся в прежнее положение и подвёл Венецию к краю скалы, оценивая обстановку. Всё получилось даже лучше, чем предполагал молодой охотник: Сулейман и преследующие его волки теперь бежали прямо на него, так что у Ибрагима появилось некоторое время, чтобы осуществить задуманное. Опьянённые запахом чужого страха хищники подбирались всё ближе к шехзаде, один из них рванул вперёд, оказавшись чётко позади Рима, и попробовал вцепиться клыками ему в заднюю ногу, но промахнулся — острые волчьи зубы клацнули в каком-нибудь сантиметре от копыта жеребца, схватив только воздух. Вздрогнув от ужаса, Ибрагим торопливо стащил с плеча трясущимися руками лук, вынул из закреплённого на седле колчана стрелу и принял нужную позу, прицелившись. Зрение его предательски размывалось, так что ему с трудом удалось навести стрелу на желаемую цель, неконтролируемая дрожь в напряжённых руках, скованных мертвенным холодом, мешала удерживать лук в неподвижном состоянии, и Ибрагим справедливо опасался, что из-за собственной несобранности не сумеет спасти Сулеймана от неминуемой гибели. Боясь вздохнуть, он немного подождал, пока ставший его мишенью волк подбежит достаточно близко, и затем отпустил тетиву, отправляя стрелу в смертоносный полёт. Заострённый наконечник вонзился в плечо бегущего волка, глубоко войдя в плотную шкуру, и подстреленный хищник с громким протяжным воем опрокинулся на землю, споткнувшись, и растянулся прямо под лапами товарищей, из-за чего некоторые мчавшиеся за ним позади волки растерянно остановились, едва не раздавив поверженного охотника. Зверь больше не пошевелился, но Ибрагим не сумел понять, жив он или мёртв, другие хищники, ошарашенные неизвестно откуда взявшейся стрелой, поразившей одного из них, напрочь забыли о прерванной погоне и теперь в смятении топтались около раненого волка, испуганно поджимая хвосты и настороженно озираясь по сторонам. Отчаянное поскуливание, пришедшее на смену грозному рычанию, яснее всего прочего подсказало Ибрагиму, что он достиг своей цели: волков уже не интересовал убегающий от них человек, они, вконец запутавшись в происходящем, стремглав бросились обратно в лес, оставив на лугу подстреленного товарища, и вскоре исчезли среди деревьев. Только тогда, когда последний пушистый серый хвост растаял в кустах, Ибрагим позволил себе с облегчением выдохнуть: из-за предельного напряжения тело его теперь нестерпимо ныло, каждую мышцу сводило судорогой, обмякшие руки безвольно опустились, ледяные пальцы едва не выронили лук, и в целом он почувствовал неимоверную слабость, погрузившись в какое-то оцепенение. Ему до сих пор не верилось, что всё закончилось столь благополучно, его расплывчатый непроницаемый взгляд пристально изучал убитого волка, так и не поднявшегося после выстрела, и лишь прозвучавший где-то в отдалении от него топот копыт, постепенно приближающийся к нему, выдернул юношу из ступора и заставил его резко обернуться. На возвышении чуть в стороне от Ибрагима вырос силуэт Сулеймана верхом на Риме, вскарабкавшееся почти на самый пик чистого неба солнце светило ему в спину, так что лицо его накрывала густая тень, не позволяя распознать, какие выражения застыли в его аккуратных чертах. Странная настойчивая сила мешала Ибрагиму пошевелиться, он мог только бездумно, почти одержимо разглядывать представшего перед ним друга, чудом избежавшего бесславной смерти от волчьих клыков, и ни единого слова не приходило ему в голову, словно он вдруг напрочь разучился думать. Но Сулейман и не нуждался в каких-либо словах: не издав ни звука, он лишь чуть качнул головой, словно подзывая к себе молодого охотника, и Ибрагим, инстинктивно подчиняясь этому молчаливому приказу, послушно направил Венецию к шехзаде и забрался к нему на холм. Сулейман не стал дожидаться, когда юноша приблизится к нему, а почти тут же сорвался с места и пустился галопом в лес, оставляя друга позади, но тот спустя мгновение последовал за ним и быстро нагнал его, продолжая держаться за спиной наследника, как того требовали дворцовые обычаи. Собственные чувства представлялись Ибрагиму недосягаемыми и непонятными, он всё ещё ощущал себя подавленным и немного безразличным к всему вокруг, и единственное, что он в полной мере осознавал, так это то, что ему удалось спасти Сулеймана и шехзаде снова был рядом.
