Дельфины плавают в шторм

Да, истинно верующего не свернешь с дороги. Никакой силой, куда бы он не шел, на каком бы языке не говорил, и какую бы религию не исповедовал. В сердце он будет хранить свою истину, с ней будет жить, с ней и умрет.

Ибрагим паша, «Великолепный век»

2 сезон 6 серия

      Напоённый ненавязчивой осенней прохладой солнечный день неумолимо клонился к вечеру, круглое яснобокое солнце лениво катилось по дугообразному горизонту, лишь чуть затянутому лёгкими пушистыми облаками, и даруемое им расслабляющее тепло постепенно слабело, уступая место колючей свежести наступающих сумерек. Ещё оставалось время до того, как уставшее небесное светило тронет своими призрачными пальцами недосягаемый край своей обширной обители, возвестив о приближении завораживающего огненного заката, ещё гуляли по облитому насыщенной желтизной кораблю длинные синие тени, отбрасываемые мачтами и распущенными по ветру рваными парусами. Подвижный, колыхаемый неуловимым морским бризом воздух возбуждённо дрожал от пронзающих его с высоты нестройных криков крупных белых чаек, что самым дерзким образом кружили над нагретой за день палубой, не осмеливаясь, однако, приземлиться туда, и будто беззастенчиво насмехались над изнурёнными долгой работой моряками, которые уже и так изнывали от жгучего нетерпения, гадая, когда же наконец появится впереди заветный горный хребет. Никто не смел преждевременно предаваться отчаянию, каждому хотелось подбодрить себя и других, так что вслух члены экипажа ничего не обсуждали между собой, а по-прежнему искали утешение в кропотливом труде, в пылу которого неизменно чувствовали свою полезность. Казалось, они не знали ни усталости, ни огорчения, продолжительное плавание, обещающее славные приключения, нисколько не удручало их, даже наоборот, возрождало в их отважных сердцах непобедимую страсть к преодолению настоящих смертельных опасностей. Поскольку все занимались собственным делом, погрузившись в воодушевляющую атмосферу неукротимого азарта, палуба сиротливо пустовала, создавая обманчивое впечатление закоренелого одиночества, лишь не знающий забот вольный ветер беспардонно гулял по ней, выдувая с неё всякий мелкий сор и осевшую белым налётом морскую соль. Непривычно было лицезреть такое запустение и Ибрагиму, успевшему проникнуться всеобщими хлопотами, и, стоя на капитанском мостике под прицелом остывающего огненного глаза, он с долей щемящей тоски наблюдал за резким полётом над его головой алчных чаек, что словно чувствовали царящее на судне странное безмолвие и стремились подкрепиться лёгкой добычей. Застывший по его левое плечо Кинай с непроницаемым выражением на мрачном лице озирал морские окрестности пристальным взглядом, будто ожидал какого-то подвоха или внезапного нападения из засады, хотя непринуждённо дышащая под статным фрегатом стихия уже которые сутки одиноко лепетала и вокруг не виднелось ни одного подходящего места, чтобы спрятаться. Верный дозорный Грач, ревностно занимая свой пост на высоком гнезде центральной мачты, давно не подавал никаких сигналов и приближении угрозы, однако капитан, явно предчувствующий что-то, чего не замечали его бравые матросы, не спешил давать волю обманчивой беспечности: Ибрагим не переставал втайне восхищаться его решительным настроем, который не угасал даже тогда, когда мир поражал своим неприкосновенным спокойствием.       Молчаливый рулевой Север, несколько часов подряд направляющий «Свободный» по нужному курсу, заслужил от капитана должный отдых, и Кинай занял его место у штурвала, впервые позволив Ибрагиму оценить его навыки управления судном. Краем глаза наблюдая за действиями моряка, визирь мысленно отмечал точность и уверенность в его ёмких движениях, умеренную плавность, с какой он лёгким наклоном руля менял положение борта, придерживаясь подводного течения, стальную хватку его умелых пальцев, которые иногда развязно расслаблялись, просто аккуратно покоясь на деревянном корпусе штурвала. Изучающий цепкий взгляд его беспрестанно прощупывал неизведанную даль впереди, тёмные карие глаза щурились от солнечного сияния, и оттого зрачки сужались до узких щёлочек, начиная напоминать хищный взор вышедшего на охоту дикого зверя. Невольно Ибрагим бросил взгляд на болтающийся у него в ухе клык и в очередной раз поймал себя на мысли, как необычайно похож этот морской волк на неукротимого независимого хищника, осознающего цену собственной свободы и готового насмерть сражаться за неё. Чтобы не отвлекать Киная от столь ответственной задачи, он поспешно отвернулся и с преувеличенно напускным любопытством уставился в пробегающие внизу пенистые волны, мгновенно залюбовавшись тёплым изумрудом, накрывшим тихую воду, и блестящей россыпью по волнистой глади жемчужных солнечных бликов, которых становилось всё больше, по мере того как приближалось к окончанию своего ежедневного пути разомлевшее солнце. Вдруг приятно тронутому маячевшей перед ним картиной Ибрагиму показалось, что в глубине загадочно шепчущего моря, прямо около борта «Свободного», промелькнули какие-то тёмные тени, их вполне чёткие очертания хорошо отпечатались у него в памяти и заставили насторожиться, непрошеная тревога уже подкралась к его оцепеневшему сердцу, однако воспротивишвийся ей воин решительно отогнал её прочь, прекрасно понимая, что не имеет права поддаваться беспочвенному смятению. Вместо того чтобы испуганно отпрянуть и поскорее изгнать из головы непонятные силуэты, Ибрагим лишь пристальнее вгляделся в мутную воду, перегнувшись через край перил, и вскоре его настойчивость была вознаграждена сполна: среди белоснежной пены и непроглядного слоя увядающих водорослей он снова различил похожие гибкие движения, только теперь таинственные существа не скрывались, так что немного изумлённый визирь заметил сначала скользнувшие у самого края воды гладкие серые бока, потом выступившие на поверхность острые плавники, а затем и призывный взмах треугольного хвоста, что игриво ударил по волне, поднимая сверкающий фонтан искрящихся брызг. Дыхание отчего-то застопорилось у него в груди, от нежного восхищения сердце окутало приятное тепло, и воин, опасаясь упустить драгоценный момент, порывисто обернулся к Кинаю, обратив на него неподдельно восторженный взгляд.       — Взгляни, капитан! — нетерпеливо воскликнул он, мгновенно привлекая сосредоточенное внимание моряка, который резко обернулся к нему, настороженно нахмурившись, видимо, посчитав его внезапный крик сигналом о приближении опасности. Ибрагим призывно качнул головой в сторону моря, возбуждённо сверкнув глазами. — Там дельфины! Ты говорил, они не появляются просто так.       Ничего не ответив, немедленно встрепенувшийся капитан стремительно обошёл визиря, взметнув рядом с ним потоки неусидчивого воздуха, и перегнулся через перила, напряжённо уперевшись в них руками. Несколько мгновений он с надеждой в одержимом взгляде всматривался в морские глубины, перестав моргать, и довольно долго, как почудилось Ибрагиму, не произносил ни слова, так что немало озадаченный его стальным молчанием воин всерьёз испугался, что напрасно потревожил приятеля, не удосужившись сначала убедиться в правильности своих наблюдений. Не могло же ему показаться! Нервно сглотнув, смущённый визирь бесшумно подобрался к Кинаю сбоку, стараясь не привлекать на себя его пронзительное внимание, и вместе с ним опустил взор на взбаламученную воду, пузырьки на поверхности которой неопровержимо доказывали, что недавно возле борта судна кто-то действительно проплывал. Затаив дыхание Ибрагим молча ждал, когда же неуловимые животные снова покажут себя людям, но в груди у него обречённо холодело от осознания того, что он зря отвлёк капитана, который не спешил возвращаться к штурвалу и всё мерил опустевшее море внизу, подозрительно прищурившись. Наконец терпение обоих воинов удостоилось долгожданной награды: из воды совсем рядом с кораблём порывисто выпрыгнул крупный серебристый дельфин, сверкая в лучах солнца мокрыми боками, описал плавную дугу в воздухе, разбрызгивая вокруг себя тучу мелких водных искр, и так же внезапно исчез под накатившей на него волной, ускользнув куда-то на глубину, недоступную человеческому взгляду. Обменявшись восхищёнными взорами, Ибрагим и Кинай в удвоенным вниманием уставились в море, особенно взвинченно вёл себя охваченный неописуемым восторгом капитан, однако о его истинных чувствах оставалось возможным догадаться лишь благодаря радостному блеску на дне его бронзовых глаз: лицо его сохранило непробиваемую суровость и даже как-то больше помрачнело, покрывшись новыми морщинами. Не совсем понимая, что могло так насторожить приятеля, Ибрагим продолжал неотрывно следить за причудливой игрой дельфина, который оказался в море вовсе не один: ещё двое животных повторили его эффектный прыжок, правда, менее броско и вызывающе, а потом все трое принялись наматывать круги около корабля, оставаясь немного на поверхности, чтобы люди могли их видеть. Вскоре пытающийся отыскать какую-нибудь закономерность в их странном поведении воин окончательно запутался в их движениях, ударах хвостами, поворотах изящных тел и вынужден был признать, что для него все эти замысловатые манёвры не имели никакого значения, разве что отслеживать их представлялось весьма увлекательным занятием. Вопросительно покосившись на Киная, Ибрагим с удивлением заметил его неподдельную сосредоточенность: неотрывно наблюдая за каждым новым колебанием гибких тел дельфинов, он жадно сверлил их чуть ли не одержимым взглядом, его расширенные глаза, казалось, вот-вот вывалятся из орбит, настолько сильно он округлил их, пытаясь не упустить ни единой детали. Тонкие пальцы капитана с силой стиснули деревянные перила, так что на тыльной стороне ладони каждой руки проступили взбухшие сети голубых вен, окаменевшее лицо его выражало сплошную мыслительную работу, и постепенно на нём находило мутное отражение незабвенное понимание, заметив которое, Ибрагим почувствовал прилив безудержного нетерпения.       — Я знал, — с придыханием выдавил из себя Кинай, как заворожённый уставившись в морскую глубину, и внезапно резко отпрянул от перил, так же дёргано вернувшись к штурвалу, так что Ибрагиму пришлось посторониться, чтобы он не задел его. — Я знал, что им всё известно! Я был прав!       — Что? — окончательно растерялся визирь и непонимающе покосился в сторону моря, ощущая неприятную пустоту в голове вместо желанных рассудительных мыслей. — О чём ты говоришь?       Одержимый странной паникой, он ещё раз посмотрел вниз расплывчатым взглядом и не сумел сдержать всплеск досадного разочарования: дельфины исчезли столь же незаметно и бесшумно, как и появились, отливающая пёстрой зеленью вода опустела, перестав трепетно содрогаться от чьих-либо посторонних движений. Что это только что было? Почему они так внезапно решили порезвиться на глазах у людей, словно бы призывая их к чему-то, а потом вдруг разом уплыли? Или дело в чём-то более важном и срочном, чем могло показаться на первый взгляд? Теряясь в догадках, Ибрагим в немом замешательстве обернулся на вновь взявшегося за штурвал Киная, чьи глаза так и блестели воодушевлённым огнём, вселяя неоправданную надежду, и уже едва ли не требовательно уставился в охваченное мрачной решимостью лицо капитана, ожидая от него заслуженных объяснений.       — Наши планы изменились, — торопливо, всё ещё не оправившись после испытанного торжества, заговорил Кинай, не отрывая приправленного тихим ликованием взгляда от горизонта. — Дельфины передали мне, что пираты держат путь в Исераван, это недалеко отсюда, к ночи как раз доберёмся. Там мы их и перехватим.       — Погоди, — растерянно перебил его излияния Ибрагим, силясь поверить в услышанное, и во все глаза уставился на капитана, не стараясь скрыть своё смятение. — Ты хочешь сказать, что дельфины «разговаривали» с тобой?! Ты, должно быть, шутишь! Как ты мог хоть что-то понять из того, что они вытворяли?       — Ты не можешь понять того, чего не знаешь, — спокойно ответил Кинай, повернувшись к обескураженному воину, и выразительно сверкнул глазами, от стеклянной поверхности которых загадочно отразилось уходящее на убыль вечернее солнце. — Существует целый язык, помогающий общаться с этими животными, и любой моряк, которому дорога его жизнь, обязан его знать. Как видишь, только что мы благодаря им получили бесценную информацию: пираты остановятся в портовом городке, что немного севернее нашего нынешнего курса, а это значит, что у нас появился прекрасный шанс спасти султана. Осталось только продумать план, и мы в деле!       Пытаясь найти словам капитана собственное разумное объяснение, Ибрагим продолжал изучать его посветлевшее лицо смешанным взглядом, и в сердце у него восставали противоречивые чувства, рождая целую кучу неразрешимых сомнений. Он только начинал привыкать к необычной жизни моряков, свыкаться с их обычаями и правилами, а они снова преподнесли ему неожиданный сюрприз, превзойдя все его ожидания. Разве возможно такое, чтобы обычный человек научился понимать дельфинов и общаться с ними? Разве можно доверять этим животным и их якобы запредельным способностям? Все эти невероятные знания просто не укладывались у Ибрагима в голове, ему хотелось задавать всё больше вопросов, даже самых глупых, и в то же время в нём неисправимо поднимался неистовый интерес, почти безумное желание самому разобраться в этой таинственной тактике, на собственном опыте убедиться, как много она способна изменить в его мировоззрении. В конце концов, пока они с Сулейманом находились в этом чужом для них мире, вдали от родной столицы, дворцовых традиций и роскошной жизни в достатке и безмерном богатстве, им требовалась любая помощь, чтобы справиться с неизбежными трудностями и вернуться домой целыми и невредимыми. Лишним столь необычное умение точно не будет, может, оно даже когда-нибудь окажет Ибрагиму незаменимую услугу и спасёт ему жизнь.       — Научи меня, — быстро, чтобы не передумать, выпалил воин, подавшись к растерянно обернувшемуся на него капитану. Поймав его вопросительный взгляд, он глубоко вздохнул, ещё раз мысленно спрашивая себя, всё ли он хорошо обдумал, и уже более спокойно повторил: — Научи меня понимать дельфинов. Если ты научился, значит, и я смогу.       — Но зачем тебе это? — с уязвлённым подозрением прищурился Кинай и вдруг резко крутанул податливый руль, так что корабль накренился вбок, меняя своё направление и устремляя заострённый нос на север. Будучи опытным моряком, прошедшим не один сокрушительный шторм, он мастерски устоял на ногах, зато Ибрагиму, застигнутому врасплох, пришлось вцепиться в перила, чтобы удержать равновесие. — Обычно мы доверяем эту тайну лишь тем, кто становится одним из нас, таково негласное правило Морского братства. Простым людям ни к чему это умение.       — Пожалуйста, Кинай, — как можно более внушительно обратился к нему Ибрагим, стараясь не опускаться до унизительной мольбы, и с неожиданной твёрдостью посмотрел ему прямо в глаза, пытаясь прорвать плотную сеть упрямого недоверия, что беспросветно затянула собой его мудрый вдумчивый взгляд. — Я чувствую, что мне это пригодится. Нам с Сулейманом придётся выживать здесь, с этим знанием мы станем сильнее. Обещаю, когда всё закончится, это останется между нами.       — Хорошо, — тихо вздохнул Кинай, явно превозмогая собственные предубеждения, и решительно вскинул голову, в упор взглянув на Ибрагима непреклонным взором. — У нас ещё есть время до прибытия в Исераван. Почту за честь обучать тебя, Великий визирь.

***

      Безвольно расслабленное тело неожиданно обрело утраченные чувства, и каждая устало обмякшая мышца дала о себе знать лёгкой ноющей болью, которая особенно сильно ощущалась в руках и ногах, скручивая узлами податливые сухожилия. Дыхание, на удивление, вернулось в норму, стало размеренным и неторопливым, только короткий вздох задержался на приоткрытых губах, когда в один миг вернулась ясность сознания. Гибкие стенки лёгких свободно раздвигались и сужались, впуская новые драгоценные порции желанного кислорода, каждый новый вздох сперва давался с некоторым трудом, но потом хотелось получать всё больше и больше воздуха, так что вскоре необходимость дышать превратилась в какую-то жадную страсть, не имеющую способов окончательно насытиться. Не открывая тяжело сомкнутых глаз, Михримах медленно поворочилась с боку на бок, словно пробуя оставшиеся у неё силы, потом вытянула одну руку, пытаясь избавиться от неприятного онемения в области плеча, но тут же подтачивающее недомогание одолело её, заставив снова бесцельно растянуться на чём-то мягком и в то же время в меру твёрдом. Необычное ложе, ничуть не похожее на воздушную пышную перину, на которой она привыкла отдыхать в родном дворце, бесцеремонно давило в выпирающие рёбра и чувствительные кости, из-за чего потерявшая обманчивый покой госпожа никак не могла найти удобную позу, поэтому вскоре она раздражённо фыркнула и резко подскочила с места, о чём мгновенно пожалела. Всё-таки пришлось открыть налитые свинцом глаза, однако расплывчатое зрение препятствовало выхватить из дурманящего марева чёткие контуры окружающих предметов, голова закружилась от мимолётной слабости, а перед внутренним взором восстала пятнистая темнота. Еле сдержавшись от того, чтобы не опрокинуться от бессилия обратно на неудобный матрас, Михримах напряжённо вцепилась бледными пальцами в деревянные края кровати и несколько раз глубоко вздохнула, возвращая ясность затуманенному сознанию. Довольно быстро её помутневший взгляд пришёл в норму, тошнотворное недомогание отступило, и она почувствовала в себе достаточно неожиданной бодрости, чтобы осмотреться вокруг и понять наконец, где же она находилась.       Обветшалые деревянные стены смыкались со всех сторон от девушки, образуя собой маленькую уютную комнату, где отсутствовало всякое вызывающее излишество и ненужный богатый интерьер, способный указать на высокое положение своего неизвестного хозяина. Предметов мебели и быта было крайне мало, Михримах заметила только небольшой письменный стол, выполненный из сосновой ветви и весьма неброско украшенный примитивной резьбой, пару аккуратных, сделанных из того же материала тумб да старый потрёпанный сундук, забитый в самый дальний угол и почти полностью заваленный беспорядочным ворохом каких-то пыльных лоскутов и различных элементов одежды. Приглядевшись, госпожа с содроганием распознала прислонённое рядом с ларцом оружие, спрятанное в грубо отделанные тёмным орнаментом ножны, и сабля эта походила вовсе не на драгоценную декорацию, а на настоящий клинок, которым до сих пор пользуются. Впервые с тех пор как сбросила с себя кратковременное забытьё, Михримах ощутила прилив тихого страха, в отчаянии она заозиралась по сторонам, метко выхватывая из полумрака пустынной комнаты подозрительные тени или пугающие шорохи, словно опасалась, что вот-вот из засады на неё выпрыгнет вооружённый убийца, однако вокруг ей не удалось больше отыскать ничего, что могло бы представлять угрозу. В безлюдном помещении витало приятное млеющее тепло, смешанное с умеренной прохладой, и поневоле Михримах начала понимать, что в столь просто обставленном жилище, умиляющем своей обыкновенностью и скромностью, никогда не поселился бы какой-нибудь разбойник, а даже если бы и поселился, то уж точно давно расправился бы со своей жертвой. Внезапное озарение ударило ей в голову вместе с прилившей к мозгам кровью, и встрепенувшаяся госпожа поспешно обшарила всю себя с ног до головы, прощупывая руками тело. Дорожное одеяние полностью осталось при ней, за исключением чёрного плаща, который она тут же обнаружила рядом заботливо расправленным на причудливой вешалке, даже спрятанный за пояс османский кинжал никто не тронул: оружие по-прежнему давило резной рукоятью ей в бок, и Михримах как никогда радовалась чувствовать эти неудобства. Теперь она окончательно запуталась: кем бы ни был её таинственный спаситель, он явно не желал ей зла, да и её, похоже, не считал угрозой, раз не побоялся оставить её в одиночестве в собственной комнате с клинком под боком. Наконец госпожа вспомнила, что с ней произошло: отяжелевшая от воды одежда оставалась влажной и неприятно липла к телу, стягивая кожу, отчего внутренне её пробирал мерзкий озноб, распущенные волосы тоже значительно намокли, сплетённые пряди холодными змеями ниспадали ей на лицо, щекотали лоб и скулы. Пронзающее первобытным ужасом воспоминание отдалось в Михримах предательской дрожью: в памяти всплыли мрачные картины её непродолжительного общения с дельфинами, вслед за которым она камнем пошла ко дну, лишившись возможности свободно дышать. Значит, тот, кто с таким великодушием принял её у себя, спас ей жизнь… Как бы встревоженной до предела Михримах ни хотелось поскорее вернуться во дворец, пока её не начали повсюду разыскивать, она дала себе неопровержимое слово дождаться прихода отважного незнакомца, чтобы лично и со всеми почестями отблагодарить его.       Скука всё-таки довольно быстро одолела измученную неизвестностью госпожу, так что она, напрочь избавившись от последних признаков прошедшего недомогания, осмелилась встать с кровати и осторожно, взвешивая каждый свой шаг, прошла к дальней стене, где обнаружила небольшое круглое окно. Выглянув наружу, она так и застыла с разинутым ртом: повсюду, насколько хватало глаз, простиралась морская вода, переменчивые волны прибивало к берегу подводным течением, но при этом пейзаж никуда не двигался, да и сама девушка, твёрдо стоя на ногах, не чувствовала признаков качки. Более того, вдалеке у самого края горизонта тянулась куда-то в бесконечность синяя горная цепь, очень хорошо знакомая Михримах, неуловимое покачивание, похожее на трепетную дрожь откуда-то из-под земли, подсказывало ей, что она находится в море, однако в то же время родные незабвенные виды убедили её, что она вовсе не покинула свой любимый город. Напрашивалось лишь одно объяснение: госпожа пребывала на чьём-то корабле, который стоял пришвартованным на стамбульском причале. Стоило только ей поймать в голове эту довольно утешительную мысль, как позади неё с тонким зловещим скрипом распахнулась деревянная дверь, что медленно и боязливо отодвинулась в сторону, открывая вид на тёмный проём и выросший в нём плечистый крупный силуэт. Словно бы онемев, Михримах ошеломлённо застыла на месте, страшась издать малейший звук, однако в следующий миг незнакомец широко шагнул внутрь, вылезая из тени, и перед ней предстал Ирмак, с выражением невиданного облегчения на грубоватом лице и с радостным блеском в добрых серых глазах. Мгновенный восторг затопил расслабившуюся госпожу, вытягивая её тонкие губы в приветливой улыбке, на миг она даже устыдилась своей настороженности и собственных сомнительных мыслей касательно личности своего спасителя. Бывалый моряк прошёл в комнату, не сводя с девушки озабоченного взгляда, и остановился на расстоянии от неё, согнувшись перед ней в почтительном поясном поклоне.       — Госпожа, — не скрывая обуревающую его тихую радость в скрипучем голосе, произнёс Ирмак и выпрямился, с трогательной внимательностью оглядев её. — Вам уже лучше, Иншалла? Я рад, что Вы очнулись.       — Я бесконечно благодарна Вам, Ирмак реис, — со всей искренностью, на какую только была способна, ответила Михримах и затем чуть наклонила на вытянутой шее голову в аккуратном жесте, выражая признательность. — Я обязана Вам жизнью. Если бы не Вы, я бы утонула.       — Кстати об этом, — вдруг посерьёзнел морской торговец, чуть нахмурив пушистые брови, и его морщинистое лицо накрыла угрюмая тень задумчивости, что совсем не понравилось предчувствующей неудобные вопросы Михримах. — Как Вы оказались в воде? Возможно, это не моё дело, но… Вы ведь едва не погибли. Если Вас кто-то обидел, скажите мне, госпожа, я мигом разберусь с ним. Пока Ибрагима паши нет, я обязан защищать Вас.       Внешне Михримах, благодаря достойному дворцовому образованию и врождённому стремлению к аристократической сдержанности, осталась совершенно непринуждённой, ни один мускул не дрогнул на её бледном лице, однако внутри её всю так и колотило от непонятного страха, причём, чем дольше она пугалась того, что боится, тем сильнее возростала эта противная паника. Что же ей теперь делать? Признаться во всём Ирмаку и получить в ответ справедливые насмешки и поучения? Или промолчать, сославшись на какую-то нелепую случайность? Её уже одолевал жгучий стыд, ведь бывалый моряк не так давно посоветовал, едва ли не потребовал, чтобы дочь султана покинула город и вернулась под безопасные своды Топкапы, и вот теперь он снова находит её неизвестно где, да ещё и почти затонувшей, а она не знает толком, как объяснить произошедшее! Неразрешимые сомнения теснились в груди Михримах, пока она пристально смотрела в овеянные справедливым подозрением глаза Ирмака, в растерянных чувствах она переступала с ноги на ногу, отчаянно подбирая слова и мучительно размышляя, как бы ей ответить так, чтобы это прозвучало достаточно убедительно. Рассказывать про дельфинов она точно не собиралась, а то моряк, чего доброго, ещё решит, что она ударилась головой, пока падала в воду с утёса… Но что тогда говорить?       — Не беспокойтесь, реис, — наконец осмелилась подать голос Михримах, стараясь придать ему достаточно уверенное и беспечное звучание, и в довершение смело встретила испытующий взгляд торговца, почти не моргая. — Никто не посмел бы обидеть меня. Это просто случайность, вот и всё. Пока я шла во дворец, я решила срезать путь через лес, подумала, что так будет безопасней. Но на горной тропе я оступилась и упала… Благо, Вы оказались рядом и спасли меня. Аллах да хранит Вас.       — Вы любимая раба Аллаха, госпожа, — невесело хмыкнул Ирмак, видимо, поверив в столь правдоподобную ложь, но в глазах его так и заплясали лукавые искорки, так что Михримах не сдержалась и тепло улыбнулась. — Я всегда готов помочь Вам. Может быть, Вас проводить до дворца? Или останьтесь у меня ненадолго, пока не наберётесь сил. Выбор за Вами.       — Благодарю, но я всё же пойду, — вежливо отказалась девушка, с неподдельной признательностью покосившись на Ирмака, и вернулась к кровати, чтобы забрать свой плащ. — Я не забуду Вашей доброты, реис, и обязательно вознагражу Вас.       — Да что Вы, не стоит, — неожиданно смутившись, отмахнулся бывалый моряк, от нахлынувшей на него неловкости потупив растроганный взгляд в пол. — Вы точно уверены, что хотите идти одна?       — Да, реис, — с непоколебимой решимостью подтвердила Михримах, задержав на Ирмаке настойчивый взгляд, и, проходя мимо него, легко дотронулась нежной рукой до его могучего плеча. — Не волнуйтесь, я не пропаду, сумею постоять за себя. Спасибо ещё раз. И до встречи.       Смутившись ещё больше от столь внезапного поведения госпожи, оробевший моряк что-то неразборчиво пробурчал в ответ, едва ли посмотрев на неё на прощание, и Михримах, подавляя снисходительную улыбку умиления, молча покинула его каюту, оказавшись в пустом коридоре. Безошибочное чутьё беспрепятственно вывело её из чертогов маленького корабля на свет, за всё то время, что девушка пересекала палубы судна в поисках выхода, она никого не встретила: видимо, все матросы пропадали в городе. Едва очутившись на улице, где на неё незамедлительно обрушился шквальный ветер, Михримах набросила на плечи влажный плащ, зафиксировав его на груди, и натянула капюшон на голову, пряча под ним мокрые волосы. Несмотря на приближающийся вечер, клонившееся к закату солнце всё ещё сильно припекало, высушивая беззащитную землю, так что госпожа немного приободрилась надеждой, что к тому моменту как она доберётся до Топкапы, вся одежда её успеет обсохнуть, и никто не узнает о её рискованных похождениях. Во дворец она направилась, преисполненная чувства гордости и торжества: вопреки всем трудностям, сомнениям и страхам, она смогла передать дельфинам заветное послание, а значит, отец скоро будет спасён. По крайней мере, Михримах очень хотелось верить, что этот насыщенный и непредсказуемый день не прошёл для неё напрасно и что она действительно сделала всё возможное, чтобы помочь тем, кого любит.

***

Воспоминание, в котором

друзья проводят время вместе.

Лето 1512 года, окрестности Манисы.       Мягкие летние сумерки бархатным покрывалом спускались на преисполненный неутихающей жизни бушующий лес, незаметно скрадывая окрестные возбуждающие звуки, неразборчивые шорохи в тенистых кустах, отдалённое пение хлопотливых птиц и погружая необъятный мир с собственными границами и правилами в приятную атмосферу непринуждённого расслабления и незабываемого упоения. Раскалённое докрасна солнце, похожее на пылающий низко над землёй огненный глаз сказочного великана, с каждым минувшим мгновением спускалось к недоступному краю пожелтевшего горизонта, отчего над застилающими небо густыми деревьями словно разгорался всепоглощающий лесной пожар. Позади плотной стены отливающих изумрудом крон занималось алое зарево, насыщенный янтарный свет вперемешку с розоватым нежным оттенком распространялся всё дальше, и вскоре среди тесно прильнувших друг к другу стволов начало просачиваться тёплое золотисто-лиловое сияние, отбрасывая на остывающую землю зыбкие голубые тени. Скопившееся за прошедший летний день знойное тепло, что плотной завесой витало в горячем неподвижном воздухе, постепенно таяло, гонимое прочь посвежевшим вечерним ветром, на смену невыносимой жаре пришла ублажающая сумеречная прохлада, которая благотворно воздействовала на изнурённых существ, возвращала им утраченные силы, так что коротавшие весь день в напоённом дурманящими дикими ароматами лесу создания несказанно обрадовались долгожданному наступлению позднего заката. Их неугасимое желание обрело новую прочность, оказывая куда более значимое влияние на их впечатлительные сердца, и, вопреки всем здравым мыслям и настойчивым убеждениям, они отнюдь не торопились променять столь редкие часы истинной, никем не ограниченной свободы на одинаково тоскливые, проведённые в четырёх стенах серые дни, так похожие один на другой и лишённые какой-либо особенности. Хотя они слишком хорошо понимали, что близок неотвратимый конец беспечного веселья и совсем скоро им придётся вернуться, превозмогая безумную страсть к вольному существованию, всё же именно сейчас, пересекая залитое кроваво-красным светом лесное пространство, ныряя в густеющие вокруг потерянной тропы тени и вновь выбираясь под прицел слабо греющего сияния, они хотели думать только о том, как чудесно было бы повторять подобные вылазки чаще, на свой страх и риск нарушать древние правила, установленные задолго до их рождения, бросать вызов всему миру, показывая собственную исключительность. Им нравилось глотать хлеставший в лицо вкусный ветер, пахнущий свежими полями и влажными еловыми иголками, подставлять непокрытые головы слабеющему солнцу, стремиться добежать до горизонта, где так завораживающе и прекрасно горел пламенеющий закат, и при этом неизменно чувствовать рядом чужое преданное присутствие, родное и бесконечно понимающее, преисполненное тех же заветных желаний и тяготившееся собственным многолетним одиночеством. Теперь, когда все сковывающие границы остались где-то позади, будто в другой жизни, они могли поистине подробно и внимательно изучить друг друга, проникнуться идеями и мыслями, поделиться целями и мечтами, о которых раньше всегда опасливо молчали, потому что знали, что пока не встретили того, кто достоин сберечь их сокровенные тайны. Далеко по притихшему лесу, готовому отдаться непобедимой власти волшебной ночи, разносился их искренний заливистый смех, поражающий смелостью и открытостью, каждый их взгляд, обращённый друг на друга, горел немой признательностью и необъяснимым обожанием, каждое слово несло в себе столько тепла и доверия, что казалось, они живут, дышат и чувствуют только благодаря друг другу. И не видно было конца этому беззаботному счастью, время, которое они могли провести вместе, наслаждаясь обществом друг друга, чудилось им вечным и слишком прекрасным, чтобы прийти к своему завершению…       Когда впереди извилистой лентой промелькнула мелкая лесная река, заманчиво поблёскивая в заходящих лучах налитого кровью солнца, не возникло ни малейших обсуждений касательно того, куда дальше следовало держать этот бесцельный и увлекательный путь. Не сговариваясь, двое одиноких всадников сменили направление, подгоняя исходивших пеной коней, и стремглав бросились прямо к воде, только теперь ощутив острую жажду: взмокшее от пота тело, приятно охлаждаемое студёным ветром, сковывала липнувшая к коже одежда, волосы напитались влагой, что маленькими медленными струйками стекала на шею и виски, дыхания не хватало, чтобы насытить разрываемые жгучим огнём лёгкие, и во рту пересохло, как в пустыне, отчего неистовое желание вкусить прохладной жидкости становилось почти невыносимым. Порядком утомлённые долгим непрерывным галопом лошади первыми со всех ног бросились в воду, спустившись к кромке вниз по небольшому холму, с наслаждением они окунули в неё свои уставшие копыта и восторженно заржали, когда ледяные капли попали на их просечённую потом всклокоченную шерсть, выстужая пропитавший тела усыпляющий жар. Прекрасно понимая непередаваемую радость, охватившую обезумевшего от счастья Рима, Сулейман поспешно спешился, освобождая своего верного жеребца от лишней тяжести, и затем несколькими умелыми движениями стянул с него всю амуницию, начиная с уздечки и заканчивая седлом. Почувствовав невиданную свободу, молодой конь лишь ещё больше втрепенулся, будто бы и не ощущал никакой усталости, и лёгкой дразнящей рысью пробежал по мелководью, расплёскивая речную воду вокруг себя нетерпеливыми взмахами стройных ног. Вслед за ним в воду бросилась так же рассёдланная Венеция, выглядевшая непривычно маленькой и хрупкой без придающей ей объёма амуниции, и вскоре обе лошади уже вовсю носились по мокрому берегу мерно текущей сквозь подлесок реки, издавая заливистое ржание и весёлое фырканье и иногда вставая на дыбы, чтобы как следует обрызгать чужую шерсть. Увлечённые немного грубоватой игрой, они убегали всё дальше, оставаясь в поле зрения своих наездников, и охваченные нежным умилением хозяева не думали им препятствовать, напротив, они испытывали некое удовольствие от того, что могут наконец остаться наедине, чтобы спокойно поговорить, не ударяясь в пыл сумасшедшей гонки. Стянув с себя тесный дорожный кафтан, Сулейман устроился на каменистой земле, скрестив ноги перед собой, и обвёл расслабленным взглядом раскинувшуюся перед ним узкую речушку, что тихо и вкрадчиво журчала, пробегая по подводным камням и скалистым выступам, и цепляла неискушённый взор своей изумительной прозрачностью: рябистая поверхность словно представляла собой чистейшее стекло, через которое легко проглядывались недалёкие глубины источника, с проплывающими по самому дну мелкими рыбами. Неуловимые мальки забавно виляли хвостами и пугливо дёргались, забираясь чуть ли не на самое мелководье, и заворожённый этой тайной безмолвной жизнью Сулейман довольно долго изучал запутанные маршруты их странствий, пока не понял, что слишком увлёкся своим занятием и совсем забыл о находившемся рядом с ним друге.       Не произнося ни слова, точно впав в какой-то околдованный транс, сидевший подле него на мелких камнях Ибрагим неподвижно уставился в одну точку восхищённым взглядом, немного задумчивым и отрешённым, но пропитанным необычайной тягой к удивительной жизни. Сначала немало озадаченный поведением спутника шехзаде не понимал, куда юноша так пристально смотрит, однако потом, проследив за его недосягаемым взором, осознал причину этого безмолвного восторга. По убегающей куда-то за деревья реке словно распространился настоящий пожар: отражённое от её кристально чистой глади закатное солнце сверкало в воде подобно множеству ярко-рыжих искр, и оттого лесной источник из нежно-голубого превратился в бледно-алый, подсвеченный изнутри янтарными всполохами. Догорающее золото растекалось по кромке, застывая у самого берега, ослепительные блики прыгали по речной поверхности, напоминая рассыпанный драгоценный жемчуг, и невольно залюбовавшийся этим удивительным зрелищем Сулейман внезапно с неоспоримой ясностью осознал, что никогда бы не увидел ничего подобного, если бы не оказался в это мгновение здесь, в лесной глуши, вместе с Ибрагимом. Для этого непорочного юноши природа являлась вторым домом, он мог дышать и сопереживать вместе с ней, мог без единого слова передать ей свою печаль и свою радость, а потом почувствовать, как она отвечает ему таким же откровением. А Сулейману оставалось лишь с нескрываемым благоговением наблюдать за этим немым общением, тщетно пытаясь схватить ускользающие от него нити утончённого взаимодействия, и в эти по-настоящему редкие мгновения он не смел нарушать чужое единство собственными неуместными словами, только терпеливо изучал происходящие с другом неуловимые перемены, под влиянием которых он словно становился старше, мудрее и опытнее.       — Вижу, тебе нравится это место, — тихо, точно боясь потревожить какое-то невидимое существо, сонно дышащее в унисон с затихающим лесом, заметил Сулейман и с тонким намёком на покровительственную нежность взглянул на Ибрагима, который трепетно вздрогнул, застигнутый врасплох внезапно раздавшимся рядом с ним человеческим голосом. — Здесь действительно красиво.       — Вы правы, шехзаде, — коротко отозвался юноша, не отрывая непроницаемого взора от охваченной воображаемым пламенем реки, и внезапно встал со своего места, принявшись неторопливо расстёгивать лёгкую белую рубашку.       — Что ты делаешь? — скорее с любопытством, чем с изумлением осведомился наблюдающий за ним Сулейман, против воли провожая каждое его плавное и нарочито медленное движение бесцеремонно пристальным взглядом.       — Хочу немного освежиться, — с кроткой лукавой улыбкой обернулся на шехзаде Ибрагим, не прерывая своего действия, и в его светлом воодушевлённом взоре, украдкой обращённом на наследника, промелькнули хитрые искорки. — Когда я жил в своём бывшем поместье, я часто купался в лесных речках. Стоит один раз попробовать, чтобы понять, насколько это здорово.       Едва ли прислушиваясь к его словам, Сулейман со снисходительным пониманием изучал Ибрагима немигающим взором, и в сердце у него возрождалась незнакомая прежде светлая нежность, что отражалась на дне его заворожённого взгляда неприметным первобытным огнём и напрочь лишала его любой воли, вселяя довольно приятную беспомощность перед этим неброским обаянием. Тонкие пальцы юноши умело и без всякого затруднения справлялись с каждой новой пуговицей, спускаясь всё ниже, распахнутые края рубашки уже беззастенчиво открывали впалую ровную грудь, созданную из проступающих под светлой кожей натянутых жил и крепкого корсета отчётливо видневшихся костей, что плавно сменялись решёткой подтянутых рёбер. Вскоре перед Сулейманом предстал чужой обнажённый стан, отличающийся природной стройностью и утончённой худобой, которая выглядела более чем естественно и даже мужественно; несмотря на отсутствие ярко выраженного рельефа натренированных мышц, это гибкое тело обладало завидной поджаростью, как ладно скроенное жилистое туловище породистого рысака, и во всём его скромном очаровании уже чувствовалась будущая скрытая сила, которую только предстояло как следует развить и довести до вершины совершенства. При взгляде на столь крепкий, лишённых каких-либо изъянов стан Сулейман не мог не представлять своего друга в роли прекрасного, отважного и непобедимого воина, чьё мастерство когда-нибудь станет настолько высоко, что затмит собой умения любого прирождённого османского солдата и обернётся настоящей угрозой для заклятых врагов. Даже не подозревая, что превратился в объект чужого одержимого любования, Ибрагим как ни в чём не бывало сбросил рубашку на землю, невольно предоставив шехзаде идеальную возможность со всем вниманием скользнуть оценивающим взглядом по узкому плечевому поясу, ровной спине и собранным лопаткам: в этой назубок отточенной позиции Сулейман мгновенно узнал знакомую ему с детства воинскую осанку, о которой юноша несколько месяцев назад не имел никакого понятия. Неужели столь непродолжительное время, проведённое во дворце, могло так сильно изменить этого простого парня, совсем недавно начавшего обучаться боевому искусству? Согревающая гордость затопила всё существо опьянённого собственным восхищением наследника, не позволив ему отвести взгляд даже тогда, когда Ибрагим, по-прежнему не глядя на него, молча прошёл мимо и спустился к самой воде, ненадолго задержавшись у кромки усыпанного шуршащей галькой берега. Не успел Сулейман и моргнуть, как юноша внезапно сорвался с места и в одно мгновение исчез в бликующей под солнцем воде, так что остались лишь расходившиеся в разные стороны круги, дрожащие на поверхности там, где только что нырнул друг шехзаде.       Спустя миг мокрая голова Ибрагима с пропитанными насквозь речной влагой потемневшими волосами показалась над водой в совершенно другом месте, охваченный неподдельным детским восторгом юноша с жадностью хватал открытым ртом воздух, давясь заразительным смехом, и затем с новым рвением погружался на глубину мелкой реки, на неопределённое время теряясь из виду. Наблюдая за его незамысловатым развлечением, Сулейман сам испытывал непреодолимое желание хохотать вместе с другом во весь голос, причудливые изящные движения, совершаемые им в воде, одновременно умиляли и веселили его, так что хотелось самому попробовать, чего на самом деле стоит эта необычная игра. В очередной раз вынырнув на поверхность ближе к берегу, Ибрагим нашёл восторженным взглядом оставшегося на суше Сулеймана, широко улыбнулся ему и призывно сверкнул доверчивыми глазами, омытыми неприкосновенной лесной влагой. Казалось, шехзаде только и ждал этого немого приглашения: отбросив прочь всякие предубеждения, он резко поднялся с места, уже ощущая поднявшееся в груди горячее предвкушение, в несколько нетерпеливых движений избавил себя от собственной рубашки и почти бегом влетел в обжигающую холодом воду, даже не дав себе времени, чтобы привыкнуть. Скользкие студёные объятия дикой реки мгновенно обхватили всё его подтянутое тело, вкрадчиво лаская его, ледяная влага выстудила кровь в жилах, заковала в цепи кости и мышцы, так что на несколько мгновений на Сулеймана нахлынуло тяжёлое онемение, препятствующее ему совершать какие-либо движения. Однако стоило ему несколько раз взбаламутить воду лихорадочными гребками, и тело обрело прежнюю гибкость, стало покорным и податливым, позволив размеренному речному течению подхватить его и понести на глубину, прямо туда, где скопом шныряли суетливые мальки, которые испуганно разлетелись во все стороны, завидев непонятную угрозу. Ощутив приближающуюся нехватку воздуха, Сулейман поспешно заработал руками, меняя направление, и вскоре всплыл на поверхность, где смог с наслаждением вздохнуть побольше лесного воздуха, чтобы усмирить сбитое дыхание и бешеную пляску возбуждённого сердца. Замыленный осевшей на ресницах влагой взгляд шехзаде почти сразу наткнулся на проплывающего мимо Ибрагима, чьи смеющиеся глаза так и блестели от поселившейся в них неуёмной радости, и вошедший во вкус забавы Сулейман внезапно в несколько сильных гребков приблизился к нему и насел на друга сверху, утягивая его ко дну. Ловко извиваясь в его некрепкой хватке, юноша довольно быстро освободился и снова выбрался на поверхность, Сулейман поспешно всплыл вслед за ним, слишком поздно осознав, что ему стоит ожидать какого-то подвоха в наказание за свои проделки. Так и случилось: как только шехзаде очутился на мелководье в погоне за резвым юношей, в лицо ему прилетел целый фонтан поднятых в воздух брызг, так что ему пришлось зажмуриться и отступить, раздражённо качая головой. Совсем близко он услышал надрывный хохот Ибрагима, как никогда ублажающий его своим искренним звучанием, и пришедший в себя после непредсказуемой выходки Сулейман решил не оставаться в долгу: воспользовавшись секундами чужого триумфа, он снова подобрался к развеселённому юноше и, в свою очередь, обдал его волной брызг, с силой ударив ладонями по встревоженной воде. Безмолвный лес наполнился громким счастливым смехом, всплесками и весёлыми криками, и весь этот нестройный хор переплетённых между собой двух мужских голосов раздавался в дрожащем поднебесье довольно долго, до тех пор, пока последний особенно яркий луч заходящего солнца не скользнул на прощение по глади дикой реки, прежде чем погаснуть и погрузить тихий мир в беспросветную тьму.