Дельфины плавают в шторм

Не исцелится тот, кто о бедах своих не расскажет.

Сюмбюль ага, «Великолепный век»

2 сезон 2 серия

      Нетерпение яростной волной захлёстывало непривычно несдержанное в этот раз существо Ибрагима, пока он всеми силами пытался спокойно дождаться прихода капитана, который уже немного задерживался, но, судя по всему, не считал нужным торопиться. Конечно, он понятия не имел, сколько противоречивых и необъяснимо возбуждённых чувств сражались между собой внутри взвинченного воина, всё ещё не способного окончательно поверить в собственное смелое решение, что таило в себе как необходимое утешение, так и определённую непредсказуемость. Снова и снова возвращаясь к прошедшему разговору с Кинаем, Ибрагим мысленно повторял свою настойчивую и вполне обдуманную просьбу, вспоминал охватившее его тогда давно забытое ощущение полноправной власти над собственной судьбой, силился осознать столь редкую возможность самостоятельно принять какое-либо решение, призванное принести незаменимую пользу. Будучи ответственным и честным исполнителем на посту Великого визиря, правой рукой государя и его верным советником, он привык лишь утончённо и крайне искусно намекать на ту позицию, которую считал правильной, охотно и при этом осторожно выражал своё мнение, однако никогда не пересекал границ дозволенного и не смел делать выбор за своего повелителя. И вот теперь, оказавшись без надзора султана, в совершенно неординарной и запутанной ситуации, Ибрагим едва ли не впервые дал волю своим лидерским качествам и осмелился принять решение независимо от кого-либо, искренне считая, что это послужит на благо заточённому в плену Сулейману, которого отважным морякам только предстояло спасти. Одно теперь занимало овеянного беспочвенными сомнениями Ибрагима: как повелитель отреагирует на это исключительное решение, как воспримет неожиданное желание своего визиря связать своё будущее с обычаями Морского братства? Согласится ли он с необходимостью пойти на такой отчаянный шаг, вопреки всем неприкосновенным идеалам Османской Династии, или разочаруется в своём друге, заклеймив его предателем? Стоило Ибрагиму представить, как султан, узнав о его самодеятельности, обрушивает на него нескончаемые потоки праведного гнева, как в его незабвенных проницательных глазах застывает глубокая боль, а наружу рвутся ранящие острее вражеского клинка необратимые слова, и загнанный в слепую ловушку собственных едких страхов воин тут же жалел о содеянном, мысли его начинали метаться в безмолвной панике, малодушное стремление немедленно отказаться, пока не поздно, посещало его, пытаясь отговорить от столь безумной затеи. Пути назад, однако, для него уже не осталось: Ибрагим никогда не смог бы признаться в глаза пошедшему ему на встречу Кинаю, что он передумал, да и так быстро отступить, даже не попробовав, стало бы проявлением самой настоящей трусости. Чем бы всё это в итоге ни кончилось, Ибрагима переполняла осознанная готовность нести ответственность за сделанный выбор, и даже возможное недовольство Сулеймана не могло отныне заставить его отказаться.       Оказывается, наседающие друг на друга клочки разорванных раздумий столь беспросветно и безнадёжно заволокли мутное сознание отрешённого от окружающей действительности воина, что он даже не обратил внимание на появление на палубе ещё одного одинокого созерцателя пылающего на горизонте бархатного заката. Слишком поздно напрочь забывший о постоянной бдительности визирь распознал позади себя ровный, целеустремлённый перестук чьих-то каблуков, из размеренных звуков которого постепенно соткались чужие властно поставленные шаги, что уверенно приближались прямо к нему, выдавая в своём обладателе полноправного хозяина раскинувшейся у него под ногами палубы. Резко обернувшись на посторонний шум, когда тот с отчётливой бесцеремонностью полоснул его по чуткому слуху, Ибрагим ничуть не удивился, соприкоснувшись одинаково непроницаемыми взглядами с выросшим перед ним Кинаем, что на миг показался ему непривычно рослым, возмужавшим и статным из-за идеального разворота широких плечей, поданной вперёд мощной груди и спрятанных за спиной в знакомой властной манере рук, на которых при каждом новом шаге пронзительно позвякивали железные браслеты. Окутанный скромным величием образ отважного капитана нисколько не менялся, всё та же обшарпанная широкополая шляпа с разноцветными декоративными перьями наполовину скрывала его аккуратное лицо, отбрасывая на него загадочную тень, всё те же смелые тёмно-бронзовые глаза сверху вниз изучали Ибрагима, затаив в себе немного вызывающее выражение покровительственного превосходства. Неоправданно сосредоточенным и требовательным казался извне доходчивый взгляд Киная, но в его тенистой бездне Ибрагим считывал лёгкое, немало умиляющее его волнение, предательскую, не подлежащую всеобщему разглашению нерешительность и очаровательное стремление выразить как можно больше тёплого дружелюбия, словно в попытке удостоиться чужого редкого доверия. Сражённый внезапным и таким приятным пониманием, что капитан на самом деле не меньше него хочет, чтобы их первый урок прошёл безупречно, Ибрагим расслабил приведённые в тонус мускулы серьёзного лица, пустив на него непринуждённую улыбку, и в почтительном приветствии склонил голову перед молодым моряком, чем немного изумил его.       — Я терпеливо ждал тебя, капитан, — со всем возможным уважением в мягком голосе обратился к Кинаю воин, выпрямляясь, и восторженный блеск еле сдерживаемого предвкушения исподволь отразился в его поднятых на морского странника глазах. — С чего мы начнём обучение?       — Я постараюсь не разочаровать тебя, — уклончиво ответил Кинай, мельком улыбнувшись в ответ, и затем опустился на пол остывающей палубы, скрестив ноги перед собой, и плавным жестом указал Ибрагиму на место напротив. — Садись.       Беспрекословно, хотя и с некоторым недоумением, визирь молча устроился на нагретых за день досках, постепенно утрачивающих своё тепло, и, скопировав расслабленную позу Киная, выжидающе уставился на него внимательным взглядом, приготовившись впитывать в себя любые его слова. Время для неторопливого обсуждения на свежем воздухе было выбрано самое подходящее: последний по-летнему беспощадный зной давно отступил, вытесненный прочь прохладой лиловых сумерек, щедрое солнце перестало метать на землю огненные стрелы и сонно скатывалось по покатому склону позолоченные неба, утопая в кровавом тумане. Вихревые воздушные потоки беззастенчиво трепали одежду, кусали за обнажённую кожу шеи и лица, но в этих дерзких движениях таилось нечто соблазнительное, поскольку измученное длительной порой засушливой жары существо с одержимым восторгом окуналось в невидимые ласки исцеляющей прохлады, не в силах насладиться долгожданной свежестью. Длинные бесформенные тени, отражённые двумя неподвижными силуэтами, легли на бледно освещённую заходящим светилом палубу, умирающие лучи с истлевающей страстью гладили щеку Ибрагима, словно чьи-то знакомые нежные пальцы на прощание ласкали его, пробегаясь по шее, задевая старый шрам и изуродованное ухо… Непрошеное, слишком резкое воспоминание вдруг запульсировало в висках, пытаясь прорваться сквозь тёмную пелену забвения, но он поспешил отогнать его прочь, чтобы наконец сосредоточиться перед предстоящим уроком.       — Дельфины могут не только предсказывать погоду, — тем временем размеренно заговорил Кинай, безвозвратно протягивая к себе всё рассеянное посторонним наблюдениями внимание Ибрагима, и воин невольно застыл под невыразимо приятные, тягучие звуки его рокотливого голоса, что с ветром разносился по пустынной палубе, глубоким эхом улетая куда-то за горизонт и вторя застенчивому лепету шумящего за бортом моря. — Они способны понимать жесты и прикосновения, даже какие-то отдельные слова. Считывая поведение людей, они научились подражать им, разговаривать с ними при помощи движений тел и хвостов. Может показаться, что все их знаки похожи один на другой и слишком примитивны, но это далеко не так. У опытных моряков уходят годы на то, чтобы в совершенстве овладеть языком этих животных. Говорят, что выучить его полностью просто невозможно.       — Как много знаешь ты? — не противясь растущему внутри него интересу, полюбопытствовал Ибрагим, подавшись к капитану.       — Совсем немного, но достаточно, чтобы избегать опасностей в море, — мгновенно отозвался Кинай и вдруг задумчиво нахмурился, сведя к чуть горбатой переносице густые брови. — Среди бывалых морских волков ходят слухи, что некоторые люди рождаются с умением понимать дельфинов и разговаривать с ними. Таким море предназначено самой судьбой. Но это не более чем старое поверье, которое на моей памяти ещё не сбывалось. Это звучит слишком невероятно, чтобы быть правдой.       Странное отторжение от этих немного небрежных слов восстало в преисполненном немого очарования сердце Ибрагима, но объяснить столь редкую перемену своего состояния он не смог бы даже самому себе. Почему-то ему отчаянно хотелось возразить на не требующее обсуждений утверждение капитана, попробовать убедить его в чём-то, вот только в чём? Откуда столь решительное несогласие с неоспоримой истиной, откуда устойчивое осознание глубокого заблуждения, которое необходимо немедленно разоблачить? Ненадолго позволив себе задуматься над этим, Ибрагим с убийственным разочарованием заметил, что нужные здравые мысли предательски ускользают от него, проваливаясь куда-то на дно напряжённого сознания, а желанные ответы на все щекотливые вопросы так и не всплывают на поверхность, вынуждая окончательно растерянное существо беспомощно сомневаться в собственных возможностях. И всё равно ему непреодолимо казалось, что существует эта сокрытая от целого мира невероятная правда, что живёт где-то эта маленькая тайна, которой под силу своим явлением всё изменить.       — Лучше всего общаться с дельфинами при помощи жестов, — не обратив внимание на странную отрешённость визиря, продолжал объяснять Кинай, и теперь к его степенному повествованию присоединились причудливые взмахи руками, наблюдение за которыми тут же вытеснило прочь прежние метания Ибрагима. — Прикосновений они могут испугаться, у них очень чувствительная кожа. Если ты делаешь плавные жесты, то показываешь им своё дружелюбие и отсутствие угрозы с твоей стороны. Позже я покажу тебе все жесты, которые знаю сам, но тебе потребуется время, чтобы их запомнить. Некоторые из них могут быть слишком похожи, но их нельзя путать, от этого зависит успех вашего общения.       — Как же они предсказывают вам шторм? — нетерпеливо осведомился Ибрагим, решив остановиться на вопросе, интересующем его больше всего.       — Дельфины чувствуют приближение бури, — чуть тише произнёс Кинай и коротко метнул вдумчивый взгляд за борт, словно ожидал увидеть там невероятные прыжки грациозных животных. — Они уплывают далеко на глубину, чтобы найти укрытие. Если увидишь целую стаю, которая тревожно выпрыгивает из воды, держа путь в открытое море, значит, не миновать бедствия. Во время шторма ты никогда не увидишь дельфинов — благодаря своему утончённому чутью они находят убежище раньше любых морских существ.       — Кажется, мне действительно придётся многое запомнить, — неловко отшутился Ибрагим, смущённо усмехнувшись, и капитан наградил его понимающим взглядом, в котором читалось ласковое одобрение.       — Если хочешь, можем на сегодня закончить, ты и так узнал достаточно много. Давай лучше навестим Кошачьего Глаза, посмотрим, как долго нам ещё плыть.       С этими словами Кинай бодро вскочил на ноги, выпрямившись во весь рост, и призывно качнул головой визирю, выразительно улыбнувшись ему. При упоминании приятеля с разноцветным добрым взглядом тёплая радость всколыхнулась в груди Ибрагима согревающим огоньком, и он поспешно поднялся с места, приготовившись следовать за капитаном. Морской волк уже повернулся к нему спиной и непринуждённой походкой направился к трюму, как всегда уверенно пересекая темнеющую палубу, а по пятам за ним стелилась быстро меркнувшая гибкая тень, готовая мгновенно растаять в стоячем воздухе от одного неверного движения. Бросив приправленный томной тоской взгляд на окрашенное роскошным багрянцем море, Ибрагим без лишних слов последовал за удаляющимся Кинаем, стараясь не отставать от него, и в спину ему с какой-то уязвлённой обидой ударил набирающий силу порывистый ветер, то ли настойчиво подталкивая его поскорее уйти, то ли отчаянно пытаясь уговорить его остаться.

***

      Томная ночная глубина плавно растекалась в бесконечность, вылезая бессформенными краями далеко за пределы доступной взгляду дали, отчего казалось, что огромное морское пространство накрыла плотная всепоглощающая тень, в один миг погасив все источники путеводного света. Впереди, насколько хватало глаз, тянулся во все стороны сплошь чёрный горизонт, тяжёлые, низко повисшие над водой грозовые тучи заполонили клубистыми телами всё утопающее в ночной тьме небо, так что ни единой робко мерцающей звезды не вспыхнуло среди этой однотонной массы и весь мир погряз в пугающей неизвестности. Половинчатый серп убывающей луны то стыдливо выплывал из-за мощных спин своих суровых защитников, проливая в уснувшее море холодное серебро, то застенчиво исчезал в утробах их пышных силуэтов, лишая одиноких бодрствующих существ своего воскрешающего покровительства, и единственный бледный свет, пусть недосягаемый и непостоянный, бесповоротно таял во мраке, оставляя после себя лишь тусклые, быстро тающие блики. Ослепительно белые искры серебристыми всполохами прыгали по волнующейся водной глади, соблазнительно бросаясь в глаза, словно затерянные на дне бесценные сокровища, но вот какая-то особенно раздражённая волна с белоснежной шапкой из пузырчатой пены жадно скрадывала их скромное мерцание, и пугливое сияние растворялось в абсолютно чёрной воде, чтобы потом через некоторое время снова возродиться благодаря танцующей на тёмном небе луне. Подозрительно шальные волны, завораживающие своей непокорностью, отчаянно бросались на одинокий корабль, затерявшийся в морских глубинах, страстно лизали его влажные бока чёрными языками, будто пытались сбить его с курса, оттолкнуть подальше от непредсказуемого пиратского городка, куда держала путь бесстрашная команда, члены которой не привыкли убегать от опасности. Вопреки непредсказуемому настроению быстро меняющейся погоды, стремительное судно с прежним рвением кидалось грудью на взбаламученные валы, поднимало тучу крупных брызг, окунаясь острым носом в беспокойную воду, и распущенные по развратному ветру паруса, надуваемые вихревыми потоками, на всех парах несли фрегат сквозь упрямую стихию, что словно намеренно строила ему препятствия. Хотя беспросветный горизонт заслоняли угрюмые тучи, до настоящего урагана было ещё далеко, так что до безрассудства смелые матросы могли пока не бояться попасть в самое пекло страшной бури, и это утешающее осознание несомненно подбадривало их, поддерживая в их мужественных сердцах истинных дух морских путешественников.       С высоты верхнего рея открывалось по-настоящему завораживающее, немного пугающее зрелище, от которого дыхание безнадёжно замирало в груди: бугристые холмы налитых дождём туч казались так близко, что представлялось возможным дотянуться до них рукой, зарыть пальцы в их бесформенные тела и разогнать пушистые клочья. Отрывать взгляд совсем не хотелось, но объятое непередаваемым впечатлением сердце каждый раз внезапно подпрыгивало, как в ожидании громового раската, когда свинцовые облака с позолоченные серединой спускались особенно низко, повисая над головой дымчатым туманом. Летящий по приподнятым волнам корабль опасно покачивался, отчего вся палуба внутренне содрогалась, жалобно поскрипывая, а устойчивая мачта вместе с реями плавно и едва уловимо шаталась, из-за чего устроившиеся на ней очарованные существа с трепетным напряжением застывали в неподвижном состоянии, боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не сорваться вниз. Изо всех сил, но так, чтобы никто особо не замечал этого, Ибрагим жался плечом к мачте, восседая на рее с одним подтянутым к груди коленом, и из принципа не хватался за вьющиеся со всех сторон от него канаты для большей уверенности в собственной безопасности: после того как Дельбар научила его лихо исполнять головокружительные трюки, он считал это неприемлемым и несолидным. Зато порой необычайно занимательное наблюдение за переменчивой облачностью позволяло отвлечься от гнетущего предчувствия скрытой угрозы и даже приносило определённое расслабление, столь необходимое перед осуществлением важного плана. Бешеные порывы рассвирепевшего ветра нещадно хлестали Ибрагима по лицу, ерошили волосы, растрёпывая незаправленные края рубашки, поверх которой он набросил любезно выданный моряками кожаный камзол, поскольку в воздухе заметно похолодало с наступлением первых дней осени. Летнее тепло как-то внезапно и мгновенно испарилось, сменившись проморзглой свежестью и капризной погодой, и взвинченный предстоящими непредсказуемыми событиями воин с трудом поверил, что с тех пор как он и его повелитель покинули Топкапы, прошло уже больше месяца, а между тем в столице никто даже понятия не имел, куда запропастились султан и его главный визирь. Жмурясь от летящих на него воздушных завихрений, Ибрагим мимолётно подумал, что во дворце наверняка сложилась не самая благоприятная обстановка, и от осознания всей серьёзности ситуации желание любой ценой вызволить Сулеймана из позорного плена становилось всё более нестерпимым.       От растущего смятения он даже поёжился, ощутив скользнувший по спине неприятный озноб, и бросил взгляд в сторону, где по левое плечо от него, ближе к краю рея, устроился Грач, с похожим тихим благоговением созерцающий беспокойное море и наплывшие на небо крутобокие тучи. В отличие от новичка, он прекрасно чувствовал себя на вершине корабля, вдали от более надёжного пола и неугомонного ветра, одна нога его суетливо болталась туда-сюда в воздухе, а выпирающий под сплошь чёрной одеждой позвоночник расслабленно сгорбился, но при этом молодой дозорный безупречно держал равновесие и ни разу не покачнулся, пока корабль с кряхтением переваливался с боку на бок на бугристой водной поверхности. В его потемневшем от странной задумчивости взгляде не таилось той восхищённой искры, какую ожидал распознать в нём Ибрагим, что указывало на довольно богатый опыт, не свойственный столь юным мореплавателям: становилось понятно, что Бахтияр видел подобные погодные условия не раз и воспринимал их как нечто обыденное, хотя и не мог противиться невольной робости, охватывающей его при виде возмущающейся стихии. Выбившиеся из низко подвязанного конского хвоста пряди тёмных волос безвольно разлетались под шальным ветром, но точёное лицо Грача оставалось каменно неподвижным, ни один мускул не шевелился, только иногда поднимались вверх тонкие брови и округлялись глубокие синие глаза, ставшие такими же мрачными, как и почерневшее с наступлением ночи море. На палубе под двумя молчаливыми наблюдателями уже который час властвовала ревнивая пустота, только на капитанском мостике в статной нерушимой позе застыл серьёзный Север, вновь взявший на себя нелёгкую обязанность управлять судном, но под его чутким руководством Ибрагим не сомневался, что «Свободный» прибудет в Исераван в нужный срок, избежав при этом нежелательного столкновения с морскими волнениями. Визирю уже доводилось видеть, как умело этот неразговорчивый матрос ведёт корабль по нужному курсу, без всякой робости пересекая любые препятствия, и теперь Север тоже показывал чудеса своего ремесла, вселяя доверительное спокойствие в мятежные души членов экипажа, которым нисколько не нравились перемены в погоде, грозящие задержать их в открытом море и помешать достигнуть прибрежного городка вовремя. Если прежде Ибрагима посещали подобные сомнения, то потом, увидев непреклонное и твёрдое стремление рулевого уберечь команду от возможного шторма, он немного утихомирил одолевшую его беспочвенную тревогу и попробовал искренне довериться Северу, отпустить то, над чем он всё равно не имел никакой власти. Обернувшись, Ибрагим с невыразимой признательностью посмотрел на видневшегося внизу рулевого, как всегда ревностно занимавшего свой почётный пост, и мысленно пообещал себе, что, когда Кинай сдержит своё слово и доставит османских воинов обратно в Стамбул, он непременно достойно отблагодарит хмурого моряка, не единожды рисковавшего собственной жизнью ради безопасности всего экипажа.       — Север настоящий храбрец, — заметил Ибрагим, не сводя с рулевого тёплого взгляда, и затем повернулся к Грачу, который с любопытством покосился на него, навострив слух. — Нужно иметь действительно храброе сердце и холодный разум, чтобы править кораблём в подобных условиях.       — Ты прав, храбрость у него в крови, — с нескрываемой гордостью заявил юный дозорный, наградив Севера уважительным взглядом, и голос его внезапно окрасился нотой лёгкой печали, будто на него повеяло неприятными воспоминаниями. — Он многое пережил, и далеко не каждому хватит сил, чтобы с честью выдержать выпавшие на его долю испытания. Он был обычным ребёнком родом из Анатолии по имени Эсин, жил обычной жизнью и ничем не выделялся. Но однажды его отец задолжал одному чиновнику крупную сумму денег и никак не мог найти средств, чтобы расплатиться. Оскорблённый и рассерженный, богач проник в их дом ночью, убил родителей Эсина и забрал все деньги, какие сумел найти. Ни в чём не повинного мальчика он продал в рабство.       — Это ужасно, — глухо обронил Ибрагим, заворожённо вникающий в мрачную историю, и его разыгравшееся воображение рисовало столь кровожадные и жестокие картины, что его всего передёрнуло от обилия пугающих мыслей. — Вы спасли его, да?       — Вроде того, — неопределённо пожал плечами Грач, на миг отведя взгляд, и с неуловимым сожалением покосился на Севера. — Эсин несколько лет работал рулевым на торговом судне, пока наш экипаж не атаковал его. В тот раз мы спасли много невольников, и Север был среди них. Ему понравилось то, что мы делаем, и он настолько загорелся нашей идеей, что решил вступить в команду. Разумеется, Кинай не стал отказывать такому опытному рулевому, и, как видишь, Эсин полностью оправдывает оказанное ему доверие. Пока он с нами, мы можем не тревожиться за безопасность корабля.       Медленно кивнув, Ибрагим не удержался и перевёл бесконечно сочувствующий взгляд на безмолвного моряка, обязанного своим непререкаемым мужеством, непревзойдённой силой и стальным самообладанием многочисленным трудностям и трагическим событиям, преследующим его на протяжении всей его жизни с самого детства. Какие бы скорбные чувства ни испытывал воин по отношению к суровому с виду Северу, он точно никогда не нашёл бы подходящих слов, чтобы выразить ему своё искреннее сожаление, которое из его уст прозвучало бы скорее как исповедь. Сам Ибрагим, будучи с ранних лет оторванным от родного дома, слишком хорошо осознавал, что пришлось пережить маленькому мальчику, в один миг потерявшему родителей и свободу, утратившему возможность когда-нибудь вернуться к прежней счастливой жизни, слишком хорошо ему были известны алчные нравы жестокого мира, в котором правили власть, беззаконие и несправедливость. Невольно ему вспоминались другие истории, рассказанные моряками «Свободного»: тяжёлая судьба Дельбар и Киная, неразлучных брата и сестры, которые несколько лет провели под безжалостной властью Ясемин хатун; уничтоженное детство молодого Бахтияра, чересчур рано познавшего горечь утраты и бессильного отчаяния; вечное заточение озлобленного на весь мир Абана, затаившего лютую ненависть к своим мучителям, под безжалостным господством которых он вырос. И все эти истории объединяло одно: отсутствие неотъемлемой свободы, вынужденное пребывание в неволе, под гнётом тех, кто считал себя сильнее и могущественнее и упивался своей властью, в то время как слабые незаслуженно страдали, необходимость терпеть издевательства, истезательные порки, побои и насмешки, не имея ни малейшего шанса что-то изменить. Вот они, эти восемь несчастных странников, слишком рано потерявших собственный дом и семью, собрались на одном судне с символичным названием «Свободный» с целью положить конец кровавому произволу, а сколько ещё в мире существовало таких же обездоленных невольников с трагической судьбой, у которых не осталось ничего, кроме истлевающей надежды! Разве они не достойны того, чтобы обрести желанную свободу и вернуться к нормальной жизни? Разве не свобода является самым ценным сокровищем любого человека, залогом его счастливого и благотворного существования? Раз так, то почему он, Ибрагим, должен препятствовать сплочённой команде жаждущих отмщения смельчаков достигать своих высших целей, почему должен мешать им, вместо того чтобы помогать? Похоже, настало его время выбирать собственную судьбу: или он превратится в жестокого мучителя, опьянённого имеющейся у него безграничной властью, или станет отважным борцом за свободу и справедливость, страждущим улучшить этот мир, изменить его вопреки всему. Отрезающие путь к спасительному свету свинцовые тучи клубились на горизонте, подобно тому как собирались в голове Ибрагима неразрешимые сомнения, однако всё же в сердце у него продолжала жить трепетная надежда, что, когда тучи рассеются и небо прояснится, выбившийся из мрачного заточения луч путеводной звезды обязательно поможет ему сделать правильный выбор.

***

Воспоминание, в котором заходит

разговор о будущем.

Лето 1512 года, окрестности Манисы.       Тихая, посеребрённая лунным сиянием ночь безмолвно опустилась на замерший в сонном оцепенении мир, заботливо накрывая его чёрным бархатным крылом и убаюкивая в преддверии сладостного времени мечтательных сновидений. Приятная глазу загадочная темнота бесшумно растеклась по всему лесному пространству подобно чёрной реке, заливая пространство между тесными рядами потемневших деревьев, сгущая неподвижный воздух, из-за чего он обретал необычайную лёгкость и упоительную свежесть, сбрасывая с себя остатки неугодного знойного плена, от которого приходилось мучиться в течении целого дня. Прежде насыщенно зелёный и радостно пёстрый, притихший лес окрасился в иссиня-чёрные тона, чуть шелестящие на переплетённых между собой ветвях листья превратились в еле различимую тёмную массу, а скопившийся в самой глубине рощи густой мрак значительно затруднял возможности человеческого зрения, делая оставшихся в пределах тенистых дебрей существ совершенно беспомощными перед таинственностью ночной чащи. Неизвестно, какие опасности поджидали одиноких посетителей дикого пристанища под каждым кустом с наступлением столь непредсказуемого и загадочного времени суток, однако они ничуть не задумывались об этом, даже не допускали мысли, что чьи-то голодные пылающие глаза могли неустанно наблюдать за ними исподтишка, терпеливо дожидаясь подходящего момента, чтобы напасть на лёгкую добычу. Неизменно теплившийся в душе самозабвенный восторг не поддавался настойчивым уговорам предательского страха, позволяя сохранять ясность рассудка и приподнятое настроение, так что витающая повсюду ночная тьма внушала отнюдь не непрошеные подозрения, тесно граничащие со слепой тревогой, а странное умиротворение и редкий шанс уединиться с собственными потаёнными мыслями. Большинство лесных обитателей давно попрятались по своим норам, готовясь отдаться во власть желанного сна, поэтому вокруг царила ласковая слуху тишина, такая естественная и неприкосновенная, что казалось простым бесстыдством взять и разрушить её многовековые чары. Кто-то из диких существ, впрочем, умудрялся противиться всеобщему непреодолимому трансу: несмотря на непроглядный сумрак, некоторые ночные жители только начинали бодрствовать, и из недоступной дали сплошь чёрной чащи то и дело доносились вкрадчивые шорохи, невесомые стремительные шаги чьих-то лап по сухой земле, внушительное хлопанье огромных крыльев и пронзительное песнопение невидимых птиц, предпочитающих давать волю своим талантами исключительно по ночам. Так кратковременная и потому столь драгоценная тишина быстро обрывалась, сменяясь очередной нестройной последовательностью непонятных звуков, порождающих нестерпимое любопытство, и особо богатое воображение, очутившись под неотступным влиянием такого переменчивого места, успевало рисовать в голове самые разные фантастические сюжеты, вплоть до того, что хотелось самому представить себя одним из этих ночных животных, таинственным исследователем окутанного живыми тенями спящего леса.       Мягкая тёмная трава, примятая безвольно растянувшимся на ней расслабленным телом, беззастенчиво щекотала открытую кожу ладоней и шеи, ласково касаясь её гибким стеблями, и разомлевший от невиданного наслаждения Ибрагим блаженно прикрыл глаза, чувствуя, что его начинает клонить в сон. Невозмутимый сумрачный ветерок неуловимо пробегал по открытому пригорку, колыхая густые заросли податливой травы, но ему никак не удавалось достать до разлёгшегося на земле юноши, так что тот ощущал лишь, как невесомо скользят по его лицу овеянные вечерней прохладой воздушные струи, и получал от этого несметное удовольствие. Заложив руки под голову и приподняв подбородок, Ибрагим устремил проницательный взгляд вверх, на раскинувшееся над ним бесконечное чёрное небо, напоминающее разглаженную до совершенства бархатную тёмную ткань, на которой аккуратными серебристыми вкраплениями проступали сверкающие в вышине многочисленные звёзды, робко подмигивающие ему издалека. Их было так много, и сияли они так ярко, что не представлялось возможным оторвать от них неподдельно восхищённый взор, хотелось в молчаливом благоговении любоваться ими до тех пор, пока они не погаснут и расцветающий на краю горизонта зыбкий рассвет не сожжёт их своим алым мерцанием. Казалось, он и устроившийся рядом с ним шехзаде пролежали вот так на голой земле, под прицелом тысячи сияющий небесных глаз, целую вечность, но никому из них до сих пор не надоело, никто не обронил ни слова, словно оба они понимали всё завораживающее волшебство этого неповторимого момента и страшились ненароком разрушить его. Темнота вокруг них незаметно сгущалась, постепенно обрастая новыми призрачными тенями, но вместе с тем всё ярче горели на беспросветном небосклоне всевидящие звёзды, приковывая к себе всё их обострённое внимание. Испустив расслабленный бесшумный вздох, Ибрагим с приятной истомой прикрыл глаза и вытянулся всем телом, разминая затёкшие от долгой неподвижности мышцы, которые ныли приятной болью в области ног и поясницы после целого дня, проведённого в седле. Насыщенный различными весёлыми событиями, этот день пролетел, словно миг, и оставил после себя только самые светлые воспоминания, и теперь настало время заслуженного отдыха.       — Когда смотришь на звёзды, всегда хочется думать о будущем, — неожиданно подал голос лежащий рядом с Ибрагимом Сулейман, изучающий звёздное небо над головой мечтательным взглядом, и с боязливым шорохом пошевелился, поворачивая голову к другу. — Знаешь, порой эти мысли внушают мне страх.       — Вас ждёт великое будущее, шехзаде, — с уверенностью отозвался юноша и прижался щекой к траве, сразу встретив горящие трепетными ледяными огоньками глаза наследника, пытливо изучающие его из прозрачной темноты. — Вы единственный наследник Османской Династии, значит, Вам уготовано самой судьбой стать следующим султаном. Так и случится, я знаю это.       — Стать султаном ещё не так сложно, — задумчиво проронил Сулейман, отворачиваясь, и снова обратил припорошенный неразрешимыми сомнениями взгляд на равнодушно искрящиеся звёзды, словно стремился получить от них желанные ответы на все мучившие его вопросы. — Гораздо сложнее удержать эту власть, править так, чтобы тебя уважали и любили подданные и боялись враги. Везде, куда распространяется царствование падишаха, должны процветать справедливость, мир и безопасность, а иначе не удастся добиться порядка в стране. Но хватит ли мне сил и мудрости, чтобы подарить всё это моему народу? Смогу ли я обеспечить им лучшую жизнь?       — Каждый правитель оставляет после себя какой-то след, — спустя несколько мгновений напряжённого молчания заговорил Ибрагим, пытаясь выцепить из собственных путаных мыслей верные слова. — Преемник, приходя к власти, прежде всего продолжает дела своего отца, деда и прадеда. Вы могли бы стать продолжателем многовековой истории османов, внести в неё нечто столь великолепное, что Вас запомнят надолго и будут рассказывать о Вас потомкам. Пока твоё имя звучит на устах людей, ты бессмертен.       Резкий, пробирающий до костей громогласный крик раздался где-то среди ветвей росших по краям от холма деревьев, заставив друзей испуганно вздрогнуть, и затем над головами у них, скрывая на миг звёзды в далёком небе, плавно промчалась бесшумная сова, еле заметная в ночной темноте, но легко узнаваемая по крупному силуэту и широкому размаху бурых крыльев. Утробно ухнув, смертоносная охотница полетела прочь и вскоре исчезла на другой стороне рощи, так что никакие звуки больше не указывали на её внезапное появление, и застигнутые врасплох спутники с облегчением расслабились. Снова устроившись на траве, Ибрагим вдруг уловил навострённым слухом новый звук, доносящийся далеко за лесом, еле слышно и туманно: по стеклянному воздуху растекалась тягучая однотонная песня, преисполненная воодушевлённой гордости и силы, и потом ещё несколько других похожих голосов подхватили её, привнося в неё ощущение сплочённости и единства. Это выла на незримую луну волчья стая, празднуя удачную охоту, чистое звучание её торжества распространялось во все концы леса, добираясь до ушей Ибрагима, и тот невольно оцепенел, заслушавшись тем, как гармонично и стройно пел этот хор, наполняя уснувшую чащу долгим протяжным эхом. Но вот последняя повисшая в воздухе нота оборвалась, прекращая восторженное пение, и опять над лесом установилась нерушимая тишина, дополняемая разнообразием едва уловимых звуков, на которые Ибрагим уже и не думал обращать внимание. После отзвучавшего волчьего воя в ушах у него зазвенело, а в груди он ощутил странную пустоту, которую усугубляла поселившаяся в сердце непонятная тоска, что без предупреждения вонзилась в него острым шипом, заставив испытать мимолётную боль. Да что это с ним такое?       — Ты прав, Паргали, — внезапно с неоспоримой убеждённостью обратился к растерянному юноше Сулейман, будто и не заметив его рассеянного состояния, и резким движением перевернулся на бок, уперевшись локтем в землю. Глаза его возбуждённо сверкали в темноте, выдавая его восторженное нетерпение. — Если будет на то воля Аллаха, я войду в историю Османского государства, как один из величайших правителей во всём мире. Я расширю границы нашей Империи, они пройдут по Родосу и Белграду и доберутся до самого Рима. Все земли, о покорении которых мечтали мои предки, окажутся в моей власти! Я оставлю моим потомкам богатое наследие и позабочусь о том, чтобы они не забыли меня.       — У Вас очень смелые мечты, шехзаде, — как можно более непринуждённо бросил Ибрагим, стараясь ничем не выдать накатившую на него уязвлённую печаль, и резко сел на траве, понурив потухший взгляд, ещё совсем недавно пылающий неподдельной гордостью. — Я уверен, что Вам удастся их осуществить, несмотря ни на что.       — Нам удастся, Ибрагим, — мягко поправил друга Сулейман, тоже вставая с земли, и наградил его бесконечно признательным взглядом, дружески сжав пальцами его плечо. — Ты мой спутник по жизни, не забыл? Отныне мы всё и всегда будем делать вместе. Мы разделим наши победы и поражения, радости и печали, мечты и цели. Иншалла, во всех наших будущих походах ты будешь рядом со мной, как мой самый близкий друг и незаменимый товарищ.       — Не сомневайтесь, шехзаде, — мгновенно просиял Ибрагим, глубоко тронутый неподдельной теплотой наследника и согретый его проникновенными словами, которых именно сейчас ему так не хватало. — Я почту за честь разделить с Вами Вашу судьбу. Отныне других желаний у меня быть не может.       Тепло улыбнувшись, Сулейман одобрительно хлопнул Ибрагима по плечу и ответил ему ласковым взглядом, в котором читалась знакомая потаённая нежность, всегда вынуждающая сердце юноши безнадёжно таять. Вот и теперь, убедившись, что шехзаде по-прежнему хочет видеть его подле себя, как верного соратника, Ибрагим мгновенно отбросил прочь былую нерешительность, и на душе у него полегчало, так что он снова смог придаться беспечной радости, для возникновения которой не было никакой веской причины. Просто рядом с шехзаде он преображался, словно увядший цветок, вынесенный из тени на солнечный свет, рядом с ним он обретал цель и смысл существования, был готов отдать все богатства мира за то, чтобы вечно смотреть в его мудрые не по годам глаза, слушать его бархатный спокойный голос и лицезреть его статный величественный образ, уже сейчас таивший в себе что-то от будущего падишаха. Жаркие мечты о блестящем будущем опьяняли, лишали всякого страха и предательских тревог, Ибрагим откровенно упивался их исцеляющей силой, под влиянием которой возникало неопровержимое желание бросить вызов любому, кто посмеет встать на пути его господина. Дружба с шехзаде бескорыстно дарила ему то, что у него когда-то жестоко отняли, — чувство семьи, дух единства и беззаветную верность. Благодаря шехзаде он больше никогда не останется один.