тише.

Ветви старой-старой ивы устало свисали до самой земли, до самого пруда, где они, лениво застлав собой поверхность, то погружались под воду, то снова всплывали. Александр спустя несколько минут бессмысленного разглядывания этой картины пришёл к мысли, что листочки ивы напоминают маленькие кораблики, которые ему так нравились. Ива была такая старая-старая; и большая-большая настолько, что под ней можно скрыться, как под крышей беседки в Летнем саду. Различие лишь в том, что ива прятала не только от солнца, но и от любопытных глаз. Не сказать, что этих глаз было много. За стенами Новодевичьего, вблизи воды, этим днём было удивительно немного людей. Ни одного прихожанина, ни одна насельница мимо не прошла; даже утки уплыли совсем далеко и затерялись в высокой траве — то ли от великого уважения, то ли от жгучего стыда. Только Александру здесь было абсолютно не стыдно. Он без зазрения совести, без страха перед самим Богом целовал Мишины губы, с особой нежностью и трепетом растягивая удовольствие от каждого соприкосновения. Солнце палило нещадно, а путанные улицы Первопрестольной не плавились, ибо Александр за них очень долго молился в Смоленском соборе. Да за эти ясные глаза-сапфиры не только молиться — им в жертву можно принести всего себя, всё живое. — Александр, — между поцелуями шептал Москва, настолько нехотя отрываясь от губ Петербурга, что при каждом слове задевал их. — Александр, дух Софьи смотрит. Александр отвел взгляд в сторону, где за ветвями ивы можно было рассмотреть очертания Надпрудной башни. — Впрочем, смотреть на нас ей понравится больше, чем на стрельцов, — Миша беззлобно усмехнулся и прижался губами к тёплой щеке. Петербург мотнул головой, подставив профиль под поцелуи, под хаотичные касания, что Москва градом обрушил на него. Сначала щека и линия скулы: Мише нравилось, что Александр краснел только от его слов и действий, а перед всеми остальными держал себя в руках. Когда получилось заметить эту закономерность, по спине пробежали мурашки от восторга и трепета. Зарывшись носом в мягкие кудри, осторожно поцеловал около виска, где боль, по словам Петербурга, навязчиво вспыхивала чуть ли не каждый день. Как Мише было жаль, что он не мог забрать её себе. Невесомо коснулся губами прикрытого века, ловя губами дрожь ресничек. — Пусть она смотрит, — бесстыдно заявил Александр, зарывшись пальцами в золотистые волосы и притянув Мишу ближе к себе. Москва прикрыл глаза, беззвучно засмеявшись от слов Петербурга. Открыв их через несколько секунд, он невольно окинул Александра изучающим взглядом, но отвести его уже не смог. Солнце ещё не садилось, но уже подбиралось к горизонту. Его свет струился сквозь покров листьев, отбрасывая светлые пятна-блики на красивое лицо, путая их в волосах. И даже холодные, порой казалось, пустые глаза приобрели особый манящий блеск, подобный хрустальным бокалам с игристым. — Александр, — на выдохе произнес Москва, так что в имени спряталось нежное «Ах». — Ты грех мой. На долю секунды Миша глянул в сторону Новодевичьих стен, мысленно оправдываясь, мол, невозможно такой чистой любовью хоть что-либо, а особенно это место, опорочить: их любовь и есть Бог. И вновь прильнул к любимым губам. Москва давно размышлял: губы у Саши совершенно не такие пухлые и мягкие, как у женщин (или как у той же Камалии, а её губы для Миши в одно время стали мерилом для всех остальных губ), но только они настолько сильно волновали его душу, только их хотелось не то что целовать — пробовать, со всей осторожностью, со всем восхищением и обожанием. Миша иной раз невольно задерживал дыхание, осторожно сминая их в поцелуе. — Ты моя Лаура, — мечтательно признался Александр, а Москва, собственноручно разрушая только что присвоенный ему образ, совсем не непорочно опрокинул его на свежую траву, нависнув сверху. От неожиданности Петербург громко ахнул, и Миша, заглушая его, невесомо коснулся губ. — Будь тише, не гневи Господа, — мурлыкнул Москва, нарочно задев кончиком своего носа Сашин. — Ты боишься не Господа, а матушку Клавдию, — авторитетно выдал Александр, нахмурившись для пущей важности. В то же время он согнул ногу, упираясь коленом Мише в промежность. От приятного давления, граничащего с дискомфортом: если Петербург прижмёт теснее, то станет больно, — сердце забилось в сто крат чаще. Пообещав себе, что это в первый и последний раз, Москва сдавленно промычал сквозь зубы. Александр, будто игрался с ним, специально потерся коленом ещё раз. Он поерзал, лежа спиной на траве, и, быть может, о том, что он занимался чем-то непристойным, людям скажет отпечатавшаяся на его белоснежной рубашке зелень. Москве она, к слову, уже перестала нравиться. Не то чтобы он вообще был как-то озабочен одеждой, но в силу некоторых обстоятельств она начала его раздражать, так что он смело нырнул рукой под её полы. Касаться Александра было настолько необходимо, что даже этот робкий контакт кружил Мише голову. Тепло кожи обожгло ладонь, и Москва замер, бережно гладя рельефы торса, позволяя им обоим в полной мере насладиться ощущением близости. Александр завороженно смотрел Мише прямо в глаза, поверхностно дыша через приоткрытый рот. Москва просто отвык от того, что касаться любимого человека — это совсем не то же самое, что касаться мимолетный интерес. Он не смог бы ответить, испытывал ли к своим любовницам даже страсть, или то был лишь спортивный интерес, желание наверстать упущенное. А может, в сравнении с той любовью, что переполняет его сейчас, всё, что было в прошлом, обесценилось. А Александр доселе не знал всех этих чувств, он ещё не насытился. Он жаден, он голоден до касаний, до Миши. Москва не знал никого, кто настолько сильно любил бы телесный контакт. Кроме самого себя, конечно. Петербург прогнулся в спине, направляя руку Миши дальше. Вот только Миша её быстро убрал и, задрав рубашку, приник к груди губами. Александр дернулся, не сдержав краткого стона. Москва прижался щекой к его грудной клетке, повторяя успокаивающее «Тише-тише». Он держал ткань одежды на уровне ключиц и дотягивался большими пальцами до кожи под ними, не упуская возможности бережно погладить. Саша задержал дыхание, изо всех сил стараясь подавить голос. Сколь это невыносимо. Было щекотно — хотелось смеяться; было приятно — хотелось позвать Мишу по имени; было жарко, но Петербург знал, что он не сможет ни вдоха бесшумно сделать. В горле застрял ком — сладкий стон. Москва пересчитывал острые ребра губами, обводил сосок по ареолу языком, поддразнивая. Миша словно хотел побаловать себя: смаковать вкус тела, пробовать наощупь, читать, исследовать. Александр трепетал, цеплялся за его плечи, ничего не мог с собой поделать. Миша оставлял влажные следы после своих поцелуев, которые тут же опалял спокойный летний ветер. На груди, между ребрами, а потом ниже — на напряженном животе, а потом… Словно извиняясь, что он обрушил на Александра столь суровые испытания, Москва поднялся на уровень его лица и дал вдоволь искусать свои губы. Петербург же не со зла — он ищет выход для своих эмоций. В конце концов, Миша был уверен: пусть Александр в порыве страсти прихватывает его губы зубами, но не оставляет ни единой ранки на своих. Отвлекая Петербург поцелуем, Москва осторожно проник ладонью под низ одежды, обхватывая пальцами возбужденный орган. Саша заметно вздрогнул всем телом. — Миша-а… — Тише, — Москва невесомо чмокнул его в уголок губ. — Прости за неудобства, но нам надо быть тише. Александр понимающе кивнул и прикрыл глаза. Миша умильно улыбнулся. Щёки Петербурга заалели, а кожа его стала горячей-горячей совсем не от летней погоды. Не знал бы Москва, что происходит, решил бы, что у столицы вновь потоп и лихорадка. Однако Москва не только знал, но и был всему виной. Он сухой рукой сделал несколько неспешных движений вверх-вниз, отмечая, как пульсирует и крепнет под его пальцами член. Александр поджал губы, изящно изгибаясь. Он никак не мог найти, куда деть руки, поэтому отчаянно сжимал их в кулаки, оставляя на собственных ладонях следы-полумесяцы от коротких ногтей. Москва зачарованно рассматривал Петербург, продолжая медленно ласкать его. Старался уследить за всем: за его рваным дыханием, за мышцами, от напряжения которых на теле появлялся мягкий рельеф, и за руками. Перенеся вес на бедра Александра, Миша приспустил свои штаны, наконец-то избавляясь от жуткого давления на пах. Обхватив их обоих ладонью, Миша провел гораздо увереннее, стимулируя сразу два члена; задевал пальцами головки, размазывая и смешивая их смазку. Александр жалобно пискнул. В свободную руку Москва забрал Сашину, и было сложно понять, кто за кого теперь держался. Миша старался двигаться осторожно, чутко и размеренно, чтобы от недостатка влажности не стало неприятно. Провожал кончиками пальцев вздувшиеся венки, мягко надавливал центром ладони; когда хотелось сжать сильнее, жестче, Москва лишь брал немного по-другому, так, чтобы к трению руки добавилось трение двух членов друг о друга. Если бы Миша хотел поскорее довести и себя, и Петербург до пика, то он бы без сомнений сделал это, но сейчас цель стояла иная: быть рядом как можно дольше. Москва склонился ближе, чтобы ловить лицом сбитое дыхание Александра, прижиматься к его устам своими. Удовольствие, которое он позволял им полностью разделить, растекалось вместе с кипящей кровью по венам; стыдом заливало щёки, падало к низу живота и там разгоралось пожаром. Подумать только, Москва ублажает своего любовника, — свою любовь! — под стенами Новодевичьего. Подумать только: под стенами Новодевичьего. Эта мысль его мгновенно отрезвила. Всё вокруг внезапно стало таким громким: Миша услышал шум воды, шорох листвы, кряканье уток в пруду, отдалённые женские переговоры. А они с Александром совсем рассудок потеряли: так пошло причмокивали в поцелуях, так страстно шептали имена (впрочем, только Петербург, не уняв эмоций, продолжал срываться на голос, но Москва благородно забрал себе часть его вины), так оглушительно глотали воздух. Прислушиваясь, Миша замер. Он пытался понять, настолько далеко от них проходили насельницы и проходили ли вообще: может, ему всего лишь почудилось от переизбытка чувств. В ушах стоял звон, громыхало сердце. Ни на чём кроме сфокусироваться не выходило, совершенно. Александр принял такое резкое изменение в поведении Миши за странную игру. Они же не раз так баловались: отстранялись, холодели, чтобы распалить и раззадорить пуще прежнего. Петербург толкнулся бедрами навстречу, издавая тихий полустон. — Тише, — спохватился Миша, повторяя это слово в который раз, как мантру. Всё ещё стараясь вслушиваться, Москва машинально возобновил движения рукой. Затрагивая чувствительную уздечку, заставлял Петербург исступленно хныкать. — Ты совсем не волнуешься, что нас увидят? — спросил Москва шёпотом, и от того его интонацию тяжело было различить: то ли он негодует, то ли подшучивает. Безусловно, он волновался, но не за себя: его репутация пережила буквально всё, — а за Александра. Он настолько привык к безоговорочному уважению, что даже вообразить не может, как это может быть больно и стыдно — попадаться на глаза посторонним, когда он… он и… в общем, Москва бы не хотел, чтобы их сейчас видели. Особенно вблизи монастыря. Будто всерьез издеваясь, Миша снова потрогал так правильно, так хорошо, что сдерживать себя было физически тяжело. Застонать — запретный плод. Александр всхлипнул. Он и сам не заметил, как в уголках глаз собрались слёзы и покатились по вискам, оставляя мокрые следы. Москва склонился к его лицу, нежно сцеловывая их. Едва ли отстраняясь, он шептал слова поддержки: «Умничка», «Тш-ш, mon ange», «вот так, да», — очень пытался «тише». — Я волнуюсь за нас, но, — искренне ответил Петербург, подняв на Мишу свои невероятные глаза, преисполненные вожделением и обожанием, поблескивающие от влаги. — Mon cœur, laisse-moi juste… Одним лихорадочным набором слов он оправдался, извинился, безапелляционно изъявил своё желание и в тот же миг его продемонстрировал: скользнул рукой вниз. Александр, задевая тыльной стороной ладони ладонь Миши, сомкнул вокруг его головки пальцы, робко, будто боялся какой-то «не такой» реакции. Москва шумно втянул воздух через нос, прикусив губу и вытянув шею. Петербург бы честно сказал, что не видел за последнее время ничего более эротичного. Касаться самого себя приятно, но когда тебя старательно касаются любимые руки — это невообразимо. Сознание поплыло, голова пошла кругом от того, как после медленных изводящих ласк остро ощущалось каждое прикосновение. Александр старался не путаться в их переплетённых конечностях, Москва пытался повторять заданный Сашей темп, чтобы их чувства были максимально схожи. Держать себя навесу уже становилось невыносимо сложно. Мише пришлось отпустить ладонь Петербурга, за которую он цеплялся, чтобы опереться о землю рядом с его головой. Утки бесились у дальнего берега, соловьи пели звонче, и солнце, подплывая к горизонту, делало тени гуще. Если не сам Бог помогал скрывать непристойную тайну, то, видимо, это были его заместители. Не зря же Миша в Смоленском соборе так долго за Александра молился — никто на него не посмотрит с презрением и насмешкой. Периодичность, с которой Петербург всхлипывал, заметно изменилась. Он дышал тяжелее, сбивчивее, и движения его стали такими же резкими, требовательными. Обрушилась эта сверхстимуляция на Москву внезапно, без предупреждения окатила его новой волной жара и неги. Миша приоткрыл рот в немом стоне. За этой вспышкой ощущений он не сразу осознал, что Александр на грани — машинально пытался довести до оргазма и Москву. Петербург свободной рукой вплелся в волосы Миши на затылке и притянул к себе, вторгаясь языком в его рот, на пике ощущений заглушая поцелуем свой непрошеный стон. Член под пальцами предвещающе пульсировал; Мише потребовалось несколько раз размашисто провести вверх-вниз, сильнее сдавливая у головки, чтобы Александр излился ему в ладонь. Мышцы во всем теле сократились в момент оргазма: Саша невольно выгнулся, зажмурился, роняя ещё больше слёз, — и резко расслабились, окуная Петербург с головой в сладкое блаженство.

***

Трава смялась, как простынь, под спиной, но хотя бы не оставила зелёных следов на рубашке. Она у Саши, впрочем, тоже смялась, и, как бы он ни пытался руками её пригладить, было очень хорошо видно, что с ней явно происходило нечто нехорошее. Москва лениво обмяк, оперевшись спиной о широкий ствол дерева. Его затуманенное и разворошенное страстью сознание потихоньку приходило в норму, и он поразился: как близко к воде они расположились, одно неаккуратное действие — оба упали бы в пруд. Миша глупо прыснул: какой был бы абсурд. Александр в последний раз дёрнул полы рубашки вниз, всё никак не смиряясь с тем, что она ну точно уже не выпрямится, и устало рухнул в Мишины объятия, устроив голову на его плече. Где он взял силы несколько минут подряд приводить себя в порядок — загадка человечества. Москва пытался делать вид, что он тоже был в это вовлечен, но, на самом деле, его голова была забита лишь двумя мыслями: как ему хорошо и как ему теперь всё лень. Небо, под стать стенам монастыря, розовело; солнце бликовало на поверхности пруда. Даже крохотные утята наконец-то подплыли поближе заглядывая за непробиваемую ширму из ветвей ивы. Мишин взгляд блуждал туда-сюда, цепляясь то за одно то за другое, а потом упал вниз, на умиротворенное лицо Александра. Словно ощутив на себе нежный взор, Петербург внезапно нахмурился, отведя глаза в сторону. — Тише, — шикнул он, как только Москва открыл рот. Миша прислушался — и действительно: не так далеко от их укрытия звучали наперебой женские голоса. В этот раз несомненно. Москва машинально расправил плечи, чтобы за их размахом спрятать Александра. Он уже сам горазд защищать своей широкой грудью Мишу, но в этот раз позволил себе доверчиво съежиться в его руках. — Про нас говорят, — шепнул Петербург, уловив в звучной композиции из всего: ветра, шороха, птиц, природы и людей — имя «Михаил Юрьевич». Или они про какого-то Гурьевича? Сложно сказать. — Потеряли нас, — усмехнулся Москва и прищурился, рассматривая очертания мира за пределами тени ивы. Две женские фигуры темными пятнами плавали совсем близко к высоким башням. — Им сейчас Софья всё разболтает про нас. Творение Петра она оправдывать не станет. Александр испуганно распахнул глаза и застыл, пока ему разум услужливо не напомнил, кто такая Софья — тогда он закатил глаза, возмущенно фыркая. Старая-старая ива устало склонялась и незаметно плакала, скрывая последние поцелуи любимых.