Отчаяться и бездействовать

      Раньше он жил на этом уединенном островке спокойствия у начала Гранд лайн, потому что это было идеальное место для исследований. Когда его оттуда выволокли за шкирку, подкупив возможностью найти давно пропавшую команду и лечить неизлечимое, исследования приходилось вести черти где: в протекающем трюме, под артиллерийским обстрелом, в девятый вал, под толщей вод. Но пираты свои слова держали безупречно, и два параллельных изыскания: как остановить смерть и как найти пропажу пиратов Румбы — шли бок о бок.       С этими все было ясно: пустились наутек с проклятого океана. Это был неприятный результат, но результат.       С болезнью их капитана все было сложнее: результат этого исследования обвис на пиках, которыми его били насквозь на эшафоте.       Крокус сидел на шезлонге не так, как на нем положено сидеть, сложив нога на ногу и накрыв голову шляпой. Сидел, опустив руки на колени, широко расставив ноги, долго смотрел себе под ноги.       Если бы он мог дать их капитану больше времени, это не было бы необходимостью. Если бы он его излечил, то Роджер бы не распустил команду, не желая давать им видеть свой упадок. Он бы увидел сына, он бы забрал эту красавицу из Саут блю, он бы на правах капитана женил Рейли с императрицей пиратов, и они бы исплавали весь свет во второй раз и может быть бы в третий и еще сколько угодно раз, потому что Роджер был бы жив. Крокус бы глядишь нашел этих трусов из пиратов Румбы в море и кому из них прописал бы по лицу за то, что бросили друга на краю океана.       Он был сносный врач, может быть. Но быть сносным для этой команды было мало.       Крокус втер хирургически сухими ладонями лицо в череп. Оттянул уставшие веки, схлопнул руки в замок и сделал тяжелый долгий выдох.       Все кончено.       Рейли стоял, подперев боком косяк двери, и даже не смотрел. По большей части слушал:       — Что в лоб, что по лбу, все едино. Сказано было по-человечески, в воду не лезть, холодного не жрать.       Роджер давил кашель, кривился, поглядывая на Рейли исподтишка, но Рейли был всецело на стороне Крокуса. Говорить он все равно не мог, потому что врач выслушивал его грудь стетоскопом, и если он начнет возражать, док оглохнет. Поэтому сидел, развалившись на стуле, пока Крокус ощутимо тыкал его грудь головкой стетоскопа и, насупившись, махал рукой, чтобы Роджер делал глубокий вдох. Роджер на середине вдоха сбивался, начинал кашлять, и Крокус бросал стетоскоп, что он повисал у него на ушах:       — Да не рви ты глотку, не откашливай, изойдешь кровищей по полу. — Крокус хлопает капитану по плечам, удерживает, чтобы он не сгибался от приступа кашля. — Мне все равно до глубины нужно выслушать.       Роджер стирал кровь с губ пальцами, распрямлялся, посмеиваясь, но не успевал вставить слова:       — Как ребенок маленький. Раз пират — тебе все дозволено? А вот нихера. Убивать — кого угодно. Грабить — пока ко дну не пойдете. Но если врач запрещает, у тебя, пират, права на непослушание нет, я не понимаю, что в этом сложного. — Крокус снова берется за трубку. Роджер, посмеиваясь, запрокидывает голову, чтобы отдышаться от кашля. — Дьявол. Дыши уже.       Крокус дослушивает, записывает что-то себе в бумаги, бросив стетоскоп на стол, пока Роджер застегивает рубаху.       — Куда? — пресекает врач, и Роджер не успевает раскатать рукава. — Куда намились, кэп?       — Так ясно куда, — отвечает Роджер. Крокус направляется через каюту к высокому шкафу, забирает оттуда бутылек.       — Ничерта не ясно. Сиди. А то утром не проснешься. — Пока доктор колдует над бутылью лекарства, вводя в нее шприцом еще какую-то субстанцию, Рейли переглядывается с Роджером.       — Все так серьезно? — спрашивает Рейли.       — Естественно серьезно. Прирежу во сне. Куда уж тут серьезнее. — Врач ставит рядом с капитаном капельницу, снаряжает иглу, и, приметившись ей, чуть не как дротиком, одним длинным, резким движением, вводит ее в вену. Расправляет трубки, пускает лекарства. Роджер давит кашель. — Прирежу во сне своими руками, — клянется док.       — И ты это допустишь, Рейли? — немного хрипло спрашивает Роджер. Крокус фыркает, Рейли приподнимает очки, вытирая стекла платком.       — Я, может, даже поучаствую, — отвечает старпом, и Роджер смеется, тянется за бутылкой рома, и врач его не останавливает, а уходит со своими записями мелким почерком прочь из каюты. Роджер остается с Рейли один на один.       Крокус склонился над столом, взял с тарелки полоску сырой рыбы, чистой рукой перелистнул страницу справочника. Рыбу съел — безвкусная, мягкая рыбная плоть была приятна только тем, что была свежая. Крокус никогда ничего не варил и не жарил. Слыл за это сыроедом и иные считали, что это потому что он врач и он знает какую-то тайну.       На самом деле Крокус просто не умел готовить.       Он вообще ничего не умел. Не умел готовить, не умел стричь волосы, не знал, как зашить порвавшиеся штаны (которые порвались от того, что он полез на крышу, хотя не умел ползать по крышам и ремонтировать черепицу), не умел играть игры, не умел петь, читать стихов, он даже не был уверен, как выглядит роза ветров. У него не было времени это знать, он должен был быть сносным врачом.       До сих пор сто процентов его времени было посвещено справочникам медицинским. Может быть даже больше.       Сейчас он смотрел в справочник по кулинарии. Было велено разогреть сковородку до раскаления, бросить на нее шмоток рыбы, не дав ей пропечься насквозь, тут же снять с огня и пихнуть в духовку.       Крокус не был сыроедом, на самом деле. Когда на корабле готовил кок, он ел все что ни попадя. Роль питания в здоровье преувеличена. Для здоровья нужно было понять, что за дрянь в крови капитана гробит его каждый день, нужно было растворить его кровь на клеточки, и среди них найти ту безобразницу, что тащит его в могилу. Нужно было денно и нощно торчать перед микроскопом, чтобы наблюдать, как эта бестия игнорирует любой антибиотик, сжирает его, как десерт, мгновенно мутирует и впредь игнорирует любой препарат группы, оставляя из его эффектов только побочные.       Когда Крокус это понял, он тут же отменил Роджеру все антибиотики — а ему стало легче. Считалось, что поэтому он был хорошим врачом, но дрянь-то продолжала жить. Роджер продолжал умирать.       А теперь Крокус, поскольку никакого смысла лечить мертвеца уже не было, забыл про микроскопы, про антибиотики и эксперименты и стоял над столом в попытке понять, как пожарить рыбу. У него теперь есть время до самой старости, и врач из него не случился, а значит никакого смысла в том, чтобы беречь время, не было. Крокус вписал в список дел:       1. Начать готовить еду       2. Научиться ездить на велесипеде (заказать велосипед)       3. Высадить цветы       4. Начать выписывать газету       А в конечном счете сел перед столом, сжевал сырую рыбу и выключил огонь под сковородой. Было тошно.       — Но ему же лучше, Крокус, — говорил Рейли, и Крокус, не отрываясь от окуляра микроскопа, только презрительно цыкнул.       — Ничерта ему не лучше, — сказал он. Вытащил из-под микроскопа стекляшку с кровью и вложил другую. — И не будет лучше. Сейчас войдем в зону осени, он изойдет кровищей из всех мест, кроме задницы, Рейли. Я тебе гарантирую.       Рейли ничего не сказал. Рейли был умный мужик, Крокус его уважал за его выдержку, рассуждения и трезвый взгляд на жизнь.       — А если он вздумает напиться рому, так ему и передай, я его под рей подвешу. Придушу. Руками вот этими. Самыми. — Крокус показал старпому руки для убедительности.       — Там юнга слег с температурой, — сказал Рейли немного погодя. Крокус тогда оторвался от микроскопа. Все равно там ничерта не увидел из того, что могло бы ему помочь.       — Нечего было босоногим по снегу ходить, идиоты, — сказал Крокус. Но поднялся. Рейли усмехнулся. — Я его сейчас быстро в чувства приведу, будет тебе драить палубу до посинения, — они вышли из каюты. Юнга лежал с температурой под сорок и у него хватало сил подшучивать над клоуном. Крокус, сидя возле постели, уложив Рыжему на лоб мощную ледяную грелку, ставил ему ядреные горчичники. К вечеру почему-то вся команда торчала у мальчишек в каюте, начинало холодеть, соответвующе климату, как и обещал Габан, навигатор. И как и обещал Крокус, Роджер начинал кашлять в кулак, отворачиваясь, как будто корабельный врач не чует его приступов чутьем, вроде их Воли.       Шанкс крался по узкому коридору ближе к каюте капитана, откуда доносился грохот и крики. Багги крался следом, прижимаясь к стене.       Им было уже все отсюда слыхать:       — Жить надоело, Роджер, жить надоело? — это кричал явно Крокус.       — Не смей говорить мне что делать, врач, я пират, и буду пират, — это громогласно отвечал Роджер. Потом что-то летело кувырком (похоже, стул), потом билось стекло (похоже, лампа), потом опять:       — Жизнь — самое дорогое, что у нас есть, дьявол ты сухопутный.       Шанкс садился возле дверного косяка, и они переглядывались с Багги, когда в каюте капитана снова что-то стукнуло, грохнуло, опять полетело. Кажется, Роджер вцепился Крокусу в воротник. Кажется, Крокусу было чем ответить. Кажется, они полетели кубарем.       Багги поглядел вопросительно на дверь, потом кивнул на нее Шанксу. Шанкс уверенно покачал головой. Им и сговариваться было не нужно, чтобы договариваться о таких вещах. Надо было тихонечко приоткрыть дверь, и занятые скандалом взрослые не заметят тоненькой щелочки.       — Я на правах врача привяжу тебя к кушетке!       — Я на правах капитана пущу тебя на корм рыбам!       — Господа, — это Рейли.       Багги медленно опускает ручку, Шанкс тихонечко подталкивает дверь, и в коридор падает узкая полоска света лампы. Крокус и Роджер держат друг друга за воротники. У Шанкса округляются глаза, когда он видит: у врача на костяшках кулака кровь, как и у капитана, они уже съездили друг другу по лицу — а то и не раз. И Багги, похоже, заметил. Шанкс обернулся на него: клоун стоит, закрыл рот руками в перчатках. Они, хлопнув глазами, переглядываются, потом оба приникают к щели в двери, чтобы посмотреть, что будет дальше.       Крокус встряхивает Роджера за воротник, и капитан толкает его в плечи прочь. Видеть капитана в таком настроении странно и немного страшно и перехватывает живот, а Крокус только усмехается:       — Что за ребячество, Роджер. Какой капитан? Кто тебе вообще дает право их защищать, если ты не в состоянии быть в ответе даже за те жалкие дни, что тебе отведены?       Капитан упирается руками о стол, опускает голову. Влажные черные волосы — в каюте духота и явно повышенный тон разговора накалил обстановку — свисают вдоль уставшего лица, на котором пламя лампы отбрасывает пугающие глубокие тени. Под черные глаза, под немного скривленный рот.       Багги указывает пальцем на Рейли, едва слышно шикнув, Шанкс переводит на старшего помощника взгляд. Рейли умеет оставаться незамеченным, стоять наблюдателем, как будто не принимает участивя в происходящем, но на самом деле следит за каждым движением капитана, слушает каждое слово врача. Он в состоянии унять их обоих одним взмахом меча. Одним словом.       — Капитан, мать его. Ты погубишь себя выходками, Роджер, ты бросишь команду на произвол судьбы. Всех, за кого бьешься на смерть, начиная от Рейли — Крокус кивает в угол каюты. — Заканчивая этими малолетками, — кивает на дверь, за которой Шанкс и Багги, и они оба от этого жеста валятся друг с друга, поняв, что их заметили. Сломя голову убираются из коридора, выпрыгивают на палубу, не дослушав конца сцены.       Багги за руку утаскивает в такелажную кладовую, они ныряют за ящики с парусиной, и там Шанкс, потирая ладони, слишком встревожен, чтобы сказать, что им прилетит от Рейли за подслушивание. Прилетит так, что мама не горюй.       Но Рейли не приходит их вытаскивать ни через четверть часа, ни в полночь, и даже когда они с Багги уснули друг у друга на плечах и утром аккуратно показали носы на палубе, Рейли только смерил их долгим взглядом, набрал воздуха в грудь, как будто собирался что-то сказать, и обычно юнги бы в это время дернули в обреченное на поражение бегство, но Рейли промолчал и как-то даже сам себе покачал головой, а потом скрылся в рубке.       Оро Джексон шел на север.       Отбирать чужую жизнь — одно, а бороться за свою — другое. Если не хватает воли к жизни, дьявол, — так он тогда говорил. Но не закончил.       Роджер махнул рукой. Довольно бессильно, как будто сдавался. Юнги с грохотом убрались из коридора, капитану не иначе стало стыдно. Рейли тяжело выдохнул.       — Это ни к чему, — сказал он. Крокус осекся.       — Я врач, Роджер, не волшебник. И не тюремщик.       Роджер ударил ладонью по столу. Несколько сиплых покашливаний сорвались с его губ.       — Команда — все, что у меня есть, — сказал тогда Роджер врачу, как будто это имело отношение к лечению, к жизни или к смерти, и на том разговор закончили.       Когда Роджер распустил команду, Крокус сначала думал, что это отличный способ сбежать от всего. Крокус не испытывал к Роджеру особой командной привязанности, чувства возвышенного восторга перед его мечтами, трепетного уважения к его методам. Крокус смеялся в лицо его пиратской натуре, его пиратским выходкам, его чудовищным силам, его безумной команде, включая двух совершенно безбашенных юнг. Крокус думал, что раз Роджер ставит на этом точку, то и Крокус должен поставить, потому что он сам сказал, он врач.       Не наивный глупый молодняк, рассчитыающий на божественные панацеи и чудесные фрукты. Крокус был врач-реалист. Он знал, к чему шло. Он многократно предупреждал об этом. Он спросил у Рейли, как долго проживут пацаны после того, как Роджер распустил команду, видимо, устав выслушивать от Крокуса, что все летит в адское пекло. Рейли потер переносицу под очками. У него было бледное лицо, разбитый вид и немного по-злому скривленные губы, но он ответил самым спокойным, уравновешенным и трезвым голосом, на какой всегда был способен:       — О юнгах не стоит волноваться, Крокус, они не оплошают.       Крокус волновался и за себя, но на его острове стояла безлюдная тихая гладь, и мимо не прошло ни единого дозорного корабля, только редкие пираты иногда совали нос в гранд лайн и, едва не убившись, иногда бежали обратно.       И Крокус стоял сутками перед лейкой с водой, перед скопившейся пачкой нечитанных газет, перед стухшими продуктами. Роджер лыбился с кадров газеты — его последний провал в медицине. Вечный трофей его неудавшейся карьеры врача.       Кроме медицины он ничего не знал. И кроме медицины он ни в чем не найдет утешение. И пусть тогда его проклятье будет прожить остаток жизни на острове без людей, которым он может помочь, в наказание за то, что он никудышный врач.