Полустрочники

Голова гудит, а мышцы дрожат от напряга. Джону бы покемарить хоть пару часов, но сна ни в одном глазу. Их потащили на ковер к большим шишкам прямиком с вертушки, они только-только закончили отчитываться о прошедшей дерьмовой миссии, и с утра их отправляют расхлебывать очередную заварушку, исправлять чей-то очередной косяк, из-за которого мировые державы опять оказались на пороге третьей мировой… Честное слово, Джон начинает ненавидеть кабинетных генералов, как класс. Все встреченные им представители вызывают дикое желание собрать гильотину из подручных материалов. Он притащился в комнату отдыха на автомате, что-то было на уме про перекус, но оказавшись здесь, он способен только завалиться на диван и прикрыть усталые веки. Бесконечный хоровод мыслей все зудит в мозгу, Джон никак не может перестать анализировать каждый свой поступок, каждый отданный ему приказ и изменчивую тактическую обстановку. Его пальцы подрагивают, перед глазами встают схемы передвижения их отрядов и отрядов противника, и он обычно может заглушить все это, может разобраться, когда вываливает на бумагу, делает зарисовки, но сейчас нет сил даже достать блокнот. Поздний вечер давно уже превратился в ночь, в комнате пусто и темно, и Джон жалеет запоздало, что не двинулся в сторону своей койки — он не уверен, что сможет встать. Или в сторону душевой. Миссия затянулась, у них осталась пара влажных салфеток на четверых. Он уже даже себя не чует, его нос атрофировался. Тяжелые шаги, и скрип древнего паркета под линолеумом. Призрак устал настолько, что издает звуки. Джон приоткрывает один глаз, наблюдает за тем, как его лейтенант валко, но целенаправленно, проходит мимо, включает электрический чайник, открывает все шкафчики разом… Силы иссякают быстро, и глаза закрываются опять, но Джон все не спит. Представляет себе голодного медведя в молодом малиннике и слабо улыбается под звон керамических чашек. Аналитическая машина в его голове замедляется немного, отвлекается на звуки кипящего чайника и шуршание упаковок. За те недели, что их команды тут не было, любимый чай лейтенанта наверняка закончился, и Джону нужно будет заказать еще, не забыть… Чужое тело грузно плюхается рядом, и прямо под нос ему суют источник божественного аромата. Глаза распахиваются мгновенно, а руки сами собой обхватывают горячую кружку. — Черт, старлей, выходи за меня, — бормочет он прежде чем отпить обжигающего кофе. Вкус не так важен, когда язык ошпаривается и теряет чувствительность. Кряхтение рядом заменяет тихий смешок, Призрак тоже пьет свой кипяток, приправленный сухими листьями: — Как только, так сразу, Джонни. Они замолкают, утопая в продавленном диване, пьют, и Джон чувствует, как кофеин успокаивает его, начинает усыплять. Всегда действовал на него не так, как надо. Мало кто об этом знает, но от лейтенанта ничего не утаишь. Диван не такой уж и маленький, но они сидят вплотную, голова Джона клюет в сторону тепла рядом. Он чувствует, как из ослабевших пальцев вынимают почти пустую кружку, ставят куда-то с глухим стуком. Обычно он дремлет на Саймоне по дороге домой, даже не заметил, когда выработалась привычка. Но в этот раз не удалось, обсуждали эту миссию и следующую. Саймон со вздохом поднимает руку и притягивает Джона ближе, укладывает на свое плечо. Дает ему устроится поудобнее, прижаться крепче, прежде чем придавливает сверху своей головой. Призрак никогда не спит в вертушке. Дерьмовый кофе оставил горечь на корне языка, дерьмовые миссии выводят из себя, а дерьмовый диван его доконает. Но Джон ни на что не променяет этот момент. — Хмм, — у Призрака уставший даже голос, хриплый, сорванный на поле боя. — Девушка вышла замуж за механика… — Ну нет, — слабо сопротивляется Джон, уже проваливаясь в сон. Только дерьмовых шуток ему сейчас не хватает. — И родила шестерню. Плечо под головой Джона даже подрагивает пару раз, сам он способен только выдохнуть шумно и промямлить: — Саймон, я тебя… Вот только договорил или нет, не знает. Он уже спит.